Жрец двух богинь

Глава 9

Глава 9. Лорак Берген.

22 день месяца Великой Суши.

Утро шестнадцатого дня пути выдалось на редкость жарким и душным. Небо было чистым и невероятно прозрачным, южный ветер, три последних дня возвращавший в Хамлат лето, стих еще накануне, и к концу четвертого мерного кольца наш дворец на колесах превратился в раскаленную печь. Тренироваться не хотелось, так как любое движение заставляло обливаться потом, есть и спать — тем более, а желание выбраться наружу и прокатиться верхом остужал холодок, чувствующийся в моих знаках последние двое суток. Поэтому мы с Лаудой лежали на голом полу, застеленном влажной простыней, маялись от безделья и изредка обменивались парой-тройкой слов. Почему на полу? Да потому, что прилипать к кожаному покрытию моего дивана, тонуть в перинах Лауды или валяться на медвежьих шкурах было одинаково неприятно.

К полудню жара стала еще невыносимее, и принцесса очередной раз решила сходить в переднюю комнатку, чтобы ополоснуться. Я проводил ее взглядом, сдул с кончика носа каплю пота и… услышал раздраженный голос своей подзащитной:

— Да тут почти кипяток!

Я тяжело вздохнул. А когда она вернулась обратно и вылила на меня целый ковш горячей воды, приподнялся на локте и виновато уставился ей в глаза:

— Нехорошее предчувствие никуда не делось…

Девушка недоуменно сдвинула брови, затем сообразила, к чему я это сказал, метнула ковш в дверной проем и плюхнулась рядом со мной:

— Лорак, я прекрасно понимаю, что мы сидим в карете не просто так. А ворчу не на тебя, а из-за того, что у меня начинает ныть поясница и низ живота.

Как справлялись с этой проблемой жрицы Аматы, я видел не одну сотню раз, поэтому перевернулся на бок, прижал правую ладонь к нужному месту на теле своей венценосной подруги и призвал Искру. А когда почувствовал легкое покалывание и нарастающий жар, толкнул его от себя.

Лауда, прислушивавшаяся к своим ощущениям, удивленно захлопала ресницами:

— Надо же, боль как отрезало!

— Это ненадолго. Но если отдавать Искру где-то риски полторы, то этого хватит на пару мерных колец… — сказал я.

— Хорошо, когда рядом есть жрицы Аматы… — вздохнула принцесса. Затем прижала к себе мою ладонь и лукаво улыбнулась: — Но жрец двух богинь радует намного больше!

Смешинки, появившиеся в уголках ее глаз, однозначно свидетельствовали о том, что девушку посетила какая-то веселая мысль, и я вопросительно выгнул бровь:

— И-и-и?

— … только, боюсь, что ни мой отец, ни мой муж, ни мой свекр этого никогда не поймут! — выждав несколько мгновений, добавила она.

— Я бы тоже не понял, увидев дочь, жену или невестку на полу, в одном белье и с ладонью постороннего мужчины чуть выше лона… — честно сказал я.

Лауда приподняла голову, полюбовалась собой, начала кривить губы в ехидной улыбке, и в этот момент я сорвался с места, почувствовав, как леденеют правое предплечье и большой мааль. Правая рука вцепилась в нагрудник, висящий на спинке кресла, и дернула его на себя так, чтобы он развернулся в воздухе и накрыл мою подзащитную. Левая рука уперлась в пол и помогла мне перевернуться лицом вниз. А через миг я навалился на принцессу всем своим весом и прикрыл предплечьями ее ребра.

Барабанную дробь арбалетных болтов, пробивающих укрепленные металлом стенки кареты, я услышал уже потом, когда сжал бедра девушки своими ногами. Почувствовав скользящий удар в спину, напрягся, но вскакивать или сползать с Лауды даже не подумал. Наоборот, прижал ее голову к полу, прижался щекой к щеке и не ошибся — через три удара сердца болты застучали снова. На этот раз — вразнобой. А еще через несколько мгновений продырявили стенки кареты в третий раз.

— Арбалетчики! Справа!! Семеро!!! — запоздало заорал кто-то глазастый, и снаружи начался настоящий бедлам: заорали десятники, заржали лошади, которым всадники рвали рты трензелями, взвыл какой-то бедняга, схлопотавший шальной болт и не сразу сообразивший, что ранен. Я ко всему этому уже не прислушивался, ибо не чувствовал холода в знаках и понимал, что отстрелявшиеся арбалетчики со всех улепетывают прочь от дороги.

— Прости, что так грубо! — привычно начал я, как только откинул в сторону нагрудник и слез с Лауды. — Но причин для такой резкой вспышки предчувствия могло быть всего две — дерево, падающее прямо на карету, или арбалетные болты, летящие из придорожных кустов. Треска рвущихся волокон я не услышал, поэтому решил, что в нас вот-вот начнут стрелять. А ничего лучше, чем накрыть тебя собой, придумать не успел…

Дальше продолжать не стал, почувствовав, что эта девушка истерить не будет, и забалтывать ее нет никакой необходимости.

— Я в порядке! — хрипло сказала принцесса, догадавшись, зачем я нес эту пургу. Затем села, оглядела правую стенку кареты, украсившуюся россыпью аккуратных дырок, мазнула взглядом по левой, из которой торчали хвостовики, заметила нагрудник с торчащим из него болтом и метнулась ко мне:

— Тебя что, зацепило⁈

— Нет! — буркнул я. А когда понял, что она все равно убедится в этом лично, поднял руки и выдержал предельно добросовестный осмотр, сопровождаемый ощупываниями и поглаживаниями. После чего расчетливо придал мыслям своей подзащитной нужное направление: — Поэтому одеваемся, и побыстрее — скоро к карете сбежится весь кортеж, «смотровых отверстий» в ней понаделано предостаточно, а ты, мягко выражаясь, не в вечернем платье…

…Те, кто выбирал место для засады, оказались далеко не дураками — семеро очень хороших стрелков с тремя заряженными арбалетами каждый отстрелялись по нашему дворцу на колесах с расстояния в двадцать четыре шага, то есть, практически в упор. Выпустив по три болта, спрыгнули в небольшой овражек, окруженный колючими кустами, пробежали сотню локтей налегке и оказались на просеке, где их ждали лошади. А к моменту, когда до этого места добрались воины, отправленные вдогонку, были уже далеко.

Кстати, о том, что из себя представляет наша карета, они знали не хуже меня: семь из десяти болтов, пробивших «спальню» Лауды, были нацелены в человека, лежащего на кровати, а три оставшихся — в сидящего на ее краю. Еще четыре штуки должны были убить тех, кто мог оказаться на диване, по одному пролетело над спинками кресел, один влетел в кучера, а четыре последних выцеливали ополаскивающегося, восседающего на «троне» и стоящего перед умывальником!

Естественно, это заметили не только мы с Лаудой — Айвер Тиллир, ворвавшийся к нам сразу после того, как я открыл дверь, после вдумчивого осмотра ее стенок уставился на нас совершенно дурными глазами и задал один-единственный вопрос:

— И как вы выжили⁈

И получил не очень понятный, зато очень глубокомысленный ответ ее высочества:

— Мой Защитник — жрец двух богинь! И приставлен ко мне далеко не просто так.

Тон, которым были произнесены два этих предложения, не подразумевал возможности дальнейших расспросов, поэтому первый советник был вынужден заткнуться. А когда моя венценосная подруга язвительно поинтересовалась, не знает ли он, когда запланировано следующее покушение на ее жизнь, пошел пятнами и угрюмо вздохнул.

Как ни странно, доводить его до белого каления принцесса не стала: заявила, что очень недовольна уровнем организации охраны, и замолчала. Зато я оторвался на славу, предельно подробно описав все ошибки, допущенные воинами сопровождения кортежа за шестнадцать дней пути, усомнился в профессионализме того, кто командует охраной, и попросил передать ему совет высылать хотя бы передний и боковые дозоры.

К моей искренней радости, Тиллир не только терпел, но и слушал. Видимо, поэтому кортеж продолжил движение менее, чем через сто ударов сердца после того, как он выбрался из кареты. А остановился только через два мерных кольца на холме с лысой вершиной, то есть, на месте, к которому нельзя было подобраться на расстояние выстрела…

…Предложение быстренько заткнуть дырки деревянными чопиками, а нормальный ремонт провести в ближайшем городе, я отверг, не дослушав. Отказался и от помощи аж семи мастеров на все руки — выбрал самого старшего, дабы в случае чего иметь возможность спросить с виновного в недоработке. Затем подозвал к себе ближайшего телохранителя и потребовал притащить мне два десятка тяжелых ростовых щитов. А пока воин бегал испрашивать разрешения у начальства, свернул перину вместе с бельем, сдвинул к центру «гостиной» диван с креслами и отодвинул от стены «трон».

Наблюдать за «ремонтом» оставил Мегги, точно зная, что она отвлекаться не станет и заставит мастера сделать все именно так, как скажу я. А пока умелец уродовал стены «дворца» щитами, охранял Лауду. В смысле, обедал, сидя по правую руку от нее, наблюдал за поведением хамлатского дворянства и старательно давил в себе вспышки бешенства.

Что меня бесило? Да практически все: начиная застольные речи, аристократы, считающие себя олицетворением всех возможных и невозможных достоинств, кляли тех, кто стоял за покушениями на мою венценосную подругу, обещали им всевозможные кары, и даже намекали на то, что знают их имена. Но, захмелев, быстро забыли обо всех, кроме себя — хвастались действительными и мнимыми победами, длиной родословной, размерами маноров, количеством великих предков, умением пить, не пьянея, и так далее. А для того, чтобы в будущем получить хоть какое-то преимущество перед другими, не стеснялись лебезить, льстить и унижаться не только перед Лаудой, Айвером и главой рода Хасс, присоединившимся к кортежу накануне вечером, но и передо мной.

Конечно же, лебезили, льстили и унижались далеко не все. Зато все до единого носили маски и играли какие-то роли. И ощущение того, что каждый из них прячет нож в рукаве, а значит, может иметь отношение к тем, кто пытается убить Лауду, вынуждало до рези в глазах вглядываться в их лица и запоминать мельчайшие оттенки демонстрируемых чувств.

Еще одной причиной, заставлявшей меня злиться, было состояние Лауды — да, она с раннего детства шла по Пути Меча, да, дралась на дуэлях с лучшими мечниками Шаномайна и окрестных королевств, да, заставила себя уважать за ясный ум, твердость характера и неизменность принципов. Но все это не помешало ей оставаться девушкой. Никогда не воевавшей, не видевшей изнанки настоящей жизни и не попадавшей в серьезные передряги. А значит, после покушения, не удавшегося лишь чудом, моя подзащитная была просто обязана пребывать в не самом лучшем расположении духа. Но внешне этого не чувствовалось — она выслушивала тупые комплименты, так же, как и я, старалась разобраться в истинных эмоциях своих новых соотечественников и улыбалась, улыбалась, улыбалась.

В общем, окончание трапезы я встретил, как калека утро Дня Милосердия — дождался, пока Лауда встанет из-за стола, скользнул за ее плечо и страшно обрадовался, что она не стала задерживаться под навесом для того, чтобы с кем-нибудь поболтать. А через несколько мгновений, обойдя возок с чьими-то вещами, обрадовался еще сильнее — Мегги и «мастер на все руки» уже стояли перед «дворцом на колесах», следовательно, работы по усилению стенок были закончены…

…Внутреннее напряжение, в котором пребывала моя венценосная подруга с момента покушения, прорвалось только через пару рисок после того, как кортеж продолжил движение. И как-то уж очень своеобразно: вернувшись из передней комнатки в одном полотенце, она прошла мимо меня, рухнула на кровать, оглядела топорщащиеся гобелены, постучала кулаком по выпирающему стыку двух щитов, невидящим взглядом уставилась в потолок и тихонько попросила:

— Ты там не задерживайся, ладно? А то я уже на грани…

Я попытался пошутить, сказав, что запросто обойдусь без горячего душа, но был отправлен ополаскиваться. А когда вернулся, то обнаружил, что она лежит на боку, свернувшись в клубок, и кусает губы.

— Опять живот и поясница? — шепотом спросил я и не угадал:

— Нет. Я просто позволила себе расслабиться, и теперь меня трясет и колотит.

Сочетание совершенно спокойного голоса и смысла этой фразы показалось мне настолько диким, что я на мгновение онемел. А принцесса посмотрела на меня через плечо, кивком головы предложила укладываться рядом и обреченно усмехнулась:

— А ведь у них почти получилось…

Я завалился на постель, заглянул в ее глаза и вздохнул:

— Может, позволишь себе расслабиться полностью?

Лауда закусила губу и на несколько мгновений ушла в себя. Потом вернулась в реальность и глухо призналась:

— Я разучилась. В ту весну, когда умерла мама. Но, пожалуй, готова попробовать вспомнить, как это делается. Можешь запустить пальцы в волосы на затылке?

— Конечно! — ответил я. А когда она перевернулась на другой бок, провел ладонью по мокрым прядям, призвал Искру и начал ласково разминать тонкую, но сильную шею.

Девушка затихла риски на полторы-две. Потом пододвинулась чуть ближе, так, чтобы чувствовать мою ногу бедром, и еле слышно заговорила:

— Когда я была маленькой, мама приходила ко мне каждый вечер, садилась на кровать и начинала перебирать волосы так же, как делаешь ты. Эти прикосновения были настолько добрыми и нежными, что я таяла, как снег под лучами Дайра, закрывала глаза и делилась всем, что было на душе. А после того, как выбалтывала все свои обиды, тайны и мечты, засыпала счастливой. Кстати, знаешь, твои прикосновения даже приятнее — в них, кроме добра и нежности, есть сочувствие и желание помочь. В детстве я бы этого не поняла и не оценила, а сейчас млею…

Я промолчал. Зато почувствовал, как расслабляются ее плечи, а из голоса пропадает надрыв:

— На моей памяти на отца покушались раз двенадцать. Он говорил, что покушения — это неотъемлемая часть жизни тех, кто достиг вершин власти, и никогда не показывал ни волнения, ни страха. До недавнего времени я была уверена, что перенесу любое покушение на мою жизнь так же легко, как он. И эта уверенность подтолкнула меня к той самой пропасти, в которую мы с тобой падаем: в день приезда гонца от Неукротимого, выслушав аргументы отца, я поняла, чем рискую, практически сразу. Но сочла, что долг перед ним, сестрой и королевством превыше «мелких неприятностей». Ночной визит тех трех убийц меня нисколько не испугал — пока ты деловито готовился к нападению, я чувствовала себя зрителем на представлении бродячих артистов. И когда ты убивал — тоже. А сегодня, увидев дырки от арбалетных болтов там, где должны были лежать или сидеть мы с тобой, вдруг поняла, что все это — по-настоящему…

— Мы выживем… — пообещал я.

— Я нисколько не боюсь умереть! — услышав в этих словах что-то свое, внезапно затараторила она. — И обузой не буду: просто порасслабляюсь рядом с тобой еще немного и снова стану бесконечно уверенной в себе Лаудой Хамзай, честно заслужившей прозвища Недотрога и Кривая Колючка.

— Бесконечно уверенной в себе Лаудой Хамзай ты должна быть для тех, кто там, снаружи! — ткнув пальцем в стену, шепнул я. — А со мной можешь расслабляться столько, сколько требует душа.

— И так, как она требует? — приободрившись, ехидно спросила принцесса.

— Ну да! — кивнул я. — Иначе что это за расслабление?

— Что ж, тогда… тогда… тогда я требую, чтобы ты помял меня так же, как тогда, когда я застудилась…

…Предплечье и большой мааль снова напомнили о себе за несколько рисок до заката, когда наш кортеж съехал с тракта и начал втягиваться в ворота постоялого двора «Хромой вепрь». Холодок был совсем слабеньким, но я все равно подобрался и приготовился к очередным неприятностям. А вот сообщать о «предчувствии» Лауде не стал — решил, что она прекрасно обойдется без лишней нервотрепки.

Пока выпрягали лошадей, я смотрел в правое оконце и запоминал, как располагаются дворовые постройки, прикидывал, где могут расположиться стрелки и так далее. Так, на всякий случай. Потом заметил Мегги, Далилу и Ниту, направляющихся к нашей карете, обернулся через плечо, чтобы предупредить свою подзащитную, и увидел мученическую улыбку на ее лице:

— Все, у меня началось…

— Там твои девочки!

— Есть не хочу. В купальню не пойду. Сейчас загляну в переднюю комнатку, попрошу тебя снять боль и попробую заснуть. В общем, пусть принесут тебе ужин и занимаются своими делами.

За ужином я отправил свою супругу, ибо соскучился по общению с ней ничуть не меньше, чем по остальному цветнику. Пока она отсутствовала, послал куда подальше первого советника. В смысле, сообщил ему, что ее высочество плохо себя чувствует и сегодня ужинать не в состоянии. А когда он пожелал ей побыстрее выздоравливать и ушел, опять уставился в оконце через тоненькую занавеску — смотрел, что изменилось в организации охраны кареты, и пытался представить, откуда к ней могут подобраться злоумышленники.

Мегги вышла из основного здания через боковую дверь и в сопровождении на редкость нескладного парня весен семнадцати-восемнадцати понесла к карете здоровенный деревянный поднос, заставленный всякой всячиной. Парень тоже не бездельничал — нес ведра с водой. Сообразив, что вода просто обязана быть холодной, я оттянул липнущий к телу нагрудник, мечтательно закатил глаза и тут же подобрался, заметив, что наперерез моему цветку рванула троица сально улыбающихся хамлатских дворян!

В первый момент я не поверил своим глазам, так как не мог представить, что кто-нибудь в здравом уме рискнет демонстрировать окружающим столь явное и недвусмысленное желание подмять жрицу Аматы Милосердной. Но потом наткнулся взглядом на длинные рукава платья моего цветка, сообразил, что она прячет знак благоволения даже от наперсницы и сестрицы Лауды, и прозрел: эти ублюдки видели в ней обычную женщину. Вернее, очень красивую, очень фигуристую, но чем-то расстроившую свою госпожу и поэтому практически беззащитную!

Пока я укладывал в голове новое знание, она заметила приближение «неудержимых в любви» и ускорила шаг.

— И куда это вы так торопитесь? — метнувшись вперед и заступив ей дорогу, поинтересовался лощеный и самовлюбленный здоровяк в цветах рода Хасс.

— Ко мне! — ответил я, выглянув наружу и уставившись на него тяжелым взглядом. — Кормить, поить и радовать учтивой беседой.

Признавать поражение перед лицом объекта своего интереса хамлатец не захотел. И попытался меня осадить вполне понятным намеком:

— А правда, что вы уже собрали полный цветник?

— Да! — кивнул я. — Но эта девушка, равно как и две другие шаномайнки, является моей соотечественницей. И я считаю своим долгом заботиться о ней.

Дослушав мой монолог до конца, Хасс картинно выгнул бровь и развел ладони в стороны:

— То есть, вы считаете, что я и мои друзья представляем для нее какую-то угрозу?

Я утвердительно кивнул:

— Да! Постоялый двор на обочине пыльного тракта — не лучшее место для знакомства, поздний вечер — не лучшее время для прогулок, а брачные браслеты на ваших запястьях — не лучшее доказательство чистоты намерений.

— Вы пытаетесь нас оскорбить? — прошипел «неудержимый в любви».

— Нет, я защищаю доброе имя сестрицы ее высочества принцессы Лауды Хамзай. Но если вы вдруг сочтете себя оскорбленным, то я с большим удовольствием приму ваш вызов.

Сообразив, что желание похорохориться перед красивой женщиной завело его слишком далеко, здоровяк растерялся. Еще бы, вызывать на поединок меня, жреца Майлары Пламенной, было равносильно самоубийству. А не отвечать на последнее предложение равносильно признанию в трусости. В общем, хорошенько прочувствовав то положение, в котором он вдруг оказался, мужчина затравленно огляделся по сторонам в поисках хоть какой-нибудь помощи, обреченно выдвинул вперед нижнюю челюсть и… не удержал лица, услышав ледяной голос Айвера Тиллира:

— Господа, я настоятельно советую вам прислушаться к аргументам Защитника ее высочества и сделать правильные выводы!

«Шест для утопающего в болоте!» — мысленно усмехнулся я, выслушал велеречивые извинения Хасса, коротко кивнул в знак того, что принимаю эти извинения и сместился в сторону, чтобы пропустить Мегги в карету. А через пару десятков секунд, закрыв дверь на засов, уставился в глаза супруги и попросил:

— Рассказывай.

— Непривычно, но справляюсь… — отшутилась она, но наткнулась на мой требовательный взгляд и опустила плечи: — Если честно, то мне не дают прохода: любой взгляд в окно кареты воспринимается, как приглашение поболтать о чем-нибудь романтическом, недостаточно быстро закрытая дверь — как приглашение зайти в гости и остаться до утра, попытки сходить по нужде или по каким-нибудь другим надобностям — как приглашение пройтись до ближайших кустов или сеновала!

— А что, дворянское кольцо на твоей руке их не останавливает? — недоверчиво спросила Лауда.

— Они смотрят не на пальцы, а на лицо, грудь и задницу! — злобно ощерился я, скрипнул зубами и услышал тихий, но гневный рык принцессы:

— Что ж, значит, придется внести в наши планы кое-какие изменения: с сегодняшнего дня ты, Мегги, путешествуешь и ночуешь с нами!

Для того, чтобы понять, что решение окончательное и обсуждению не подлежит, мне хватило интонации, с которой была произнесена эта фраза. Поэтому, поймав ошарашенный взгляд своего второго цветка, я подтверждающе кивнул. И, решив дать дамам возможность обговорить условия совместного проживания, занялся ужином — откинул столик на перегородке, переложил на него все, что стояло на подносе, и сел на подлокотник дивана.

Пока я уминал чуть пересоленное мясо с овощами, и запивал его очень неплохим ягодным взваром, краем уха прислушивался к еле слышной беседе. И искренне восхищался теми гранями характера принцессы, которые открывались в процессе. А еще раз за разом убеждался, что выражение «все женщины одинаковы» к ней в принципе неприменимо. Ведь она нисколько не завидовала внешности жрицы Аматы, не видела в ней соперницу или врага и не радовалась ее проблемам. Наоборот — считала совершенно постороннюю женщину близким человеком и была готова относиться к ней так же, как ко мне… только потому, что Мегги являлась моей супругой! Мало того, закончив описывать правила поведения в карете и вне ее, Лауда дала понять, что это ее решение — далеко не сиюминутная прихоть:

— Все эти дни Лорак держал тебя на расстоянии по моей просьбе: я знала, что меня ждет в этом браке, и хотела уберечь тебя от излишнего внимания моих врагов. Увы, ты заинтересовала молодежь из очень влиятельных родов Хамлата, а внимание ублюдков, в принципе не способных отказываться от своих желаний, ничуть не менее опасно, чем моя нынешняя жизнь. В общем, я хочу воспользоваться представившейся возможностью, исправить свою ошибку и стать как можно ближе к одной из любимых супруг моего единственного друга и защитника!

— Я поняла, оценила и постараюсь вас не разочаровать… — уважительно склонила голову Мегги, опустив обращение «ваше высочество», но не решившись обратиться к ней на «ты».

— Что ж, раз вы договорились… — начал, было, я, но почувствовал, как холодеют знаки и невольно подобрался. А через несколько мгновений услышал звук чьих-то шагов и какой-то уж очень писклявый мужской голос:

— Я, енто, вино-от несу! Гасп-дину жрецу двух-от ба-агинь!

— Что за вино? От кого? — спросил кто-то из воинов охранения.

— Каптское-от, ура-ажая па-а-апрошлой-от весны! Как, это, изви-инение за нида-апани-имание, вот!

«Извинение, говоришь?» — мысленно хмыкнул я, встал с подлокотника, вышел из кареты, забрал из руки очередной местной орясины пыльную стеклянную бутылку, заинтересованно рассмотрел новенькую сургучную печать на пробке и лучезарно улыбнулся: — Хорошее вино, однако! Но пить его одному мне невместно. Поэтому пригласи-ка ко мне тех, кто тебе его вручил, и принеси не один, а четыре кубка!

— Боюсь, уже не сма-агу! — виновато потупился парнишка. — Га-аспада передали-от эту бутылку, уже забра-авшись в седла. А па-атом уехали-от…

Отогнать от себя мысль споить «вино» Айверу Тиллиру удалось далеко не сразу — меня так и подмывало дать ему оценить тонкий вкус и неожиданный аромат «извинения». Но здравый смысл все-таки справился со злостью, и я оставил бутылку на потом — унес ее в карету, замотал в грязную сорочку и засунул поглубже в «арсенал». Естественно, не забыв предупредить Лауду и Мегги, что пить это вино вредно для здоровья.

Сообразив, что я имею в виду, дамы слегка побледнели, но истерить или делать «далеко идущие выводы» не стали — принцесса сбегала в переднюю комнатку, улеглась на кровать и подставила живот «сестрице». А та, сняв ей боль, спокойно разделась, легла рядом с «госпожой» и безмятежно заснула!

Я тоже лег. На свой диван. Закрыл глаза, немного поколебался, затем прижал правую ладонь к большому маалю и толкнул в него Искрой.

«Звал?» — донеслось откуда-то издалека.

«Да! — ответил я. И постарался вложить в следующее предложение все, что рвалось наружу: — Хотел от всего сердца поблагодарить за помощь. И вас, и Майлару…»

«Во-первых, не „вас“, а „тебя“: после всего, что между нами было, обращаться ко мне иначе — только обижать! — заявила Милосердная, вне всякого сомнения, ехидно улыбаясь. — Во-вторых, если в каждую свою благодарность ты будешь вливать столько искренних чувств, то я быстро привыкну, жутко разбалуюсь и от тебя уже не отстану. И, в-третьих, для того, чтобы поблагодарить Мару, мое посредничество не требуется. Но имей в виду, что я страшно ревнива!»

Дослушав первое предложение, я покраснел, как мальчишка, ибо вспомнил не только «веселье» в купальне монастыря, но и часть того, что в безумии страсти шепталось «ей» на ушко. После второго расслабился и почувствовал, что меня подхватывает волна восторженного куража. А после двух последних мысленно рассмеялся и ляпнул:

«А что именно я должен сделать для того, чтобы ты побыстрее привыкла, разбаловалась до предела и забыла, что от меня вообще можно отстать?»

Звонкий, как колокольчик, смех богини согрел душу и заодно смёл во Тьму жалкие остатки благоразумия:

«Амата, я счастлив, когда слышу твой голос, чувствую твое присутствие и ощущаю тепло в твоих знаках. Что касается Пламенной, то обращаться к ней просто так побаиваюсь — это для тебя я уже не чужой. А для нее…»

«Лорри…» — перебила меня Милосердная.

«Ау!»

«Выброси из головы эту чушь и дай Маре порадоваться! — рыкнула богиня и тут же постаралась сгладить резкость своего тона: — Прости, я что-то разошлась. Просто знаю, что ей будет очень приятно, и уже предвкушаю ее ощущения…»

Я пообещал, что обязательно «постучусь» к Пламенной, но позднее, почувствовал очередную ласковую вспышку тепла под знаком сердечной дружбы и задал самый волнующий вопрос:

«Слушай, Амата, а почему вы вообще нам помогаете?»

«Можно, я расскажу об этом не сейчас, а как-нибудь потом?» — как-то уж очень грустно спросила богиня.

«Да, конечно…» — сглотнув подступивший к горлу комок, ответил я. А через миг меня затопило ощущение присутствия Милосердной. Причем такое сильное, что закружилась голова, а перед глазами появились разноцветные искорки:

«Я к тебе уже привыкла, поэтому всегда рядом хотя бы частью своей сущности. Говоря иными словами, как соскучишься — зови. И… о своих девочках можешь не беспокоиться: я попросила Наргису приставить Янину к послушницам. Так что из монастыря она больше ни ногой…»