Жрец двух богинь

Глава 2

Глава 2. Принцесса Лауда Каршад.

6 день месяца Великой Суши.

День не задался еще с ночи. Кольца за два до рассвета к моему окну приперлась толпа пьяных недоумков, и Уго Биттел, наследник казначея, начал «услаждать» мой слух пением. «Баллада о разбитом сердце», исполненная без музыкального сопровождения, через строфу и при поддержке хора безголосых, зато на редкость самовлюбленных мужчин звучала ничуть не мелодичнее скрипа несмазанных дверных петель и перебудила все королевское крыло. Однако певца не могли унять рисок десять — «безумно влюбленный юноша» тридцати восьми весен от роду то пытался докричаться до меня, чтобы убедить не лишать его последней надежды, то грозил стражникам гневом «всесильного» отца, то вызывал всех подряд на дуэль.

Не успела я забыться сном, как в спальню вломилась наперсница мачехи, на редкость визгливым голосом сообщила о том, что пора вставать, а затем «порадовала», заявив, что Амиена Раус, прибывшая во дворец накануне, жаждет воспользоваться родовым правом помочь мне откинуть одеяло! А когда я послала их обеих куда подальше, пожаловалась своей госпоже.

Истерику ее величества, заявившегося чуть позже, я прервала на первом же вопле, вбив в дверной косяк рядом с ее головой метательный нож. Увы, это не помогло — не успела она сбежать, как в гостиную начали набиваться желающие помочь мне привести себя в порядок «в такой важный для королевства день», и их наглость взбесила меня похлеще пения «отчаявшегося» наследника казначея. Увы, вооружиться кочергой и выгнать всех этих стервятниц в коридор я не успела — Тамила, уязвленная моим неподобающим поведением до глубины своей невероятно чувствительной души, привела отца. А он, виновато отведя взгляд в сторону, сообщил о том, что представители жениха прибудут во дворец точно в полдень, и попросил не заставлять их ждать.

С этого момента и до конца третьего мерного кольца я чувствовала себя детской игрушкой, попавшей в водоворот — меня мыла, сушила, умащивала какими-то кремами, обсыпала пудрой, причесывала, крутила перед зеркалами, одевала и обувала добрая половина дворянок королевства! И я почти не преувеличиваю: полотенце мне подавали впятером — та, кто имела на это родовое право, три ее дочери и моя старшая горничная. Обуваться помогали ввосьмером. А на последней примерке свадебного платья присутствовало аж семнадцать женщин, не считая помощниц портного! Поэтому, увидев в дверях гостиной Далилу и дождавшись подтверждающего кивка, я обрадовалась, сообщила толпе благородных, но ужасно склочных баб, плавящихся от чувства собственной значимости, что мне надо ненадолго отойти, и, не обращая внимания на поднявшийся гомон, вышла в коридор.

Во время коротенькой прогулки к покоям наперсницы я наслаждалась тишиной, благо Далила, очень неплохо чувствующая мое состояние, всю дорогу молчала. Перед дверью остановилась, одернула ненавистное свадебное платье, дождалась, пока моя вроде как лучшая подруга дернет на себя створку, шагнула через порог и заинтересованно уставилась на мужчину, стоящего в центре гостиной.

Первым делом в глаза бросился рост — жрец Майлары оказался выше меня головы на полторы, если не на две. Потом я заметила, что он не шаномайнец, а риеларец, причем благородных кровей — об этом однозначно свидетельствовали очень светлые волосы, ярко-голубые глаза, высокий лоб, широкие, рубленые скулы и тяжелый подбородок. Однако присущей родовитым риеларцам аристократической худобой здесь и не пахло: ширине плеч этого мужчины позавидовал бы любой кузнец или каменотес, а толщине предплечий — мечник или кожемяка. При этом грузным он не выглядел. Наоборот, был поджар и легок, как хищник. И, что мне понравилось больше всего, стоял и смотрел так, как будто был готов в любой момент сорваться в атаку.

«Дочка, Союз Двух Королевств нуждается в твоем самопожертвовании!» — вспомнила я, скрипнула зубами и попыталась оценить не внешность, а внутреннюю суть человека, который будет находиться рядом со мной аж две весны. Но мгновением позже память напомнила о совете Майлары Пламенной и заставила покраснеть до корней волос. Пришлось спешно уходить жрецу за спину вроде как «в процессе осмотра» его одежды, обуви и оружия.

Меч и кинжал моего Щита, вне всякого сомнения, были боевыми — рукояти несли следы долгого употребления, а на ножнах не было ни драгоценных камней, ни резных накладок, ни позолоты. Короткая кожаная куртка с широкими рукавами и свободные кожаные штаны тоже не потрясали богатством отделки — они были слегка потертыми, обходились без модной в этом году бахромы и еле уловимо пахли очень недешевым маслом. Белая рубашка оказалась свежей, пояс не очень красивым, зато прочным и подобранным в цвет к остальной одежде, а сапоги — мягкими и удобными даже на вид. Кроме того, от этого мужчины совсем не воняло потом, а мыло, которое он использовал для мытья волос, было ненамного дешевле моего.

Кстати, несоответствие бедности наряда нарочитой пышности дворца этого жреца нисколько не беспокоило. Равно как не задевали его и мои оценивающие взгляды — мужчина был абсолютно спокоен и дышал непоколебимой уверенностью в себе. В смысле, не демонстрировал эту самую уверенность «правильным» выражением лица и позой, а был внутренне готов к чему угодно.

«Чистоплотен, опрятен и не суетлив. Для начала неплохо…» — нехотя признала я. Потом посмотрела на себя в зеркало, убедилась, что румянец с щек практически сошел, закончила обход и, наконец, представилась:

— Лауда Каршад, старшая дочь Анзора Третьего, Грозного.

— Приятно познакомиться, ваше высочество! — риеларец склонил голову в знак уважения. Кстати, выбрав самый простой из возможных уважительных вариантов поклона. После чего представился сам: — Лорак Берген, старший жрец Майлары Пламенной и ваш Щит.

Мужчина не лебезил и не пытался покорить меня изысканностью манер и витиеватостью фраз. Но я все-таки решила попробовать его на излом. Так, легонько-легонько:

— Обращайся ко мне на «вы» и по имени. Как наедине, так и в присутствии посторонних. И постарайся обходиться без лишних слов.

Избранник Пламенной ограничился одним-единственным:

— Хорошо.

Я слегка опешила, ибо к такой краткости не привыкла. Равно как и к готовности игнорировать правила поведения в отношении венценосных особ. Поэтому первый интересующий вопрос задала после приличной паузы:

— Почему ты не в жреческом плаще?

— Мы носим их только во время Воздаяний и торжественных служб. Для всего остального хватает знаков благоволения. Кроме того, вы не определили роль, которую мне придется играть в этом Служении, и я счел, что не вправе извещать весь дворец о том, что у вас появился божественный защитник.

«Предусмотрителен… или выдрессирован! И не косноязычен…» — мысленно отметила я и восторженно захлопала ресницами: — Ой, а можно посмотреть на твой знак?

Берген закатал правый рукав до локтя и продемонстрировал мне предплечье, «сгорающее» во всполохах черного и красного пламени. Я мазнула взглядом по рисунку, сочла, что он куда менее агрессивен, чем знак отца, а через пару десятков ударов сердца, оценив поведение мужчины, пришла к выводу, что и эта моя атака ушла в пустоту: жрец не кичился свое избранностью и не пытался демонстрировать «особо удачные» участки знака благоволения или мощь мечевой руки. Мало того, заметив, что я закончила изучать рисунок, совершенно спокойно спрятал его под рукавом.

«Пылкой любви к самому себе не чувствуется. Навязчивости тоже…» — отметила я, бездумно мазнула взглядом по мерной свече и вдруг вспомнила, что сегодня не могу позволить себе тратить время на вдумчивые расспросы. Поэтому решила перенести их на потом:

— Значит, так. О том, что я обратилась к Майларе и получила в помощь тебя, в настоящий момент знаем только мы трое и, может быть, мой отец. Я представлю тебя ему, двору, гласу моего жениха и его свите в храме Аматы Милосердной прямо перед подписанием брачного договора. А до этого ты должен будешь играть роль одного из моих Безликих. Сейчас Далила отведет тебя к ним, ты подберешь себе все, что необходимо для того, чтобы достоверно изображать телохранителя, и…

— Прошу прощения за то, что вынужден вас перебить, но достоверно изобразить Безликого я не смогу! — неожиданно заявил жрец. — Я не знаю дворца, не имею представления о том, как несут службу эти воины, и даже двигаюсь не так, как они. А значит, обязательно привлеку к себе внимание тех, кто видит их каждый день.

— Ты прав… — подумав, признала я, расстроено потерла переносицу и с надеждой уставилась в его глаза: — Слушай, Лорак, а ты случайно не знаешь, в каких отношениях ваш Верховный жрец с Верховной жрицей Аматы?

— Вам надо, чтобы во время церемонии подписания брачного договора я оказался в главном зале храма Милосердной?

— Да!

— Я там буду… — пообещал он. И убил на месте уточнением: — В одной из ниш справа от алтаря. Так что вам потребуется просто позвать. Или подать какой-нибудь знак.

Он не бахвалился и не выдавал желаемое за действительное. А еще был непоколебимо уверен в том, что у него получится там оказаться. И хотя разумом я понимала, что старшего жреца богини Справедливости на свадебную церемонию, проводимую в храме богини Жизни, никто не запустит, душа требовала поверить. Тем более, что другой способ незаметно провести этого мужчину к алтарю все никак не придумывался:

— Что ж, тогда оставляй свои сумки здесь и отправляйся договариваться. А обо всем, что надо знать моему Щиту, я расскажу тебе как-нибудь потом…

…Следующие полтора мерных кольца я изо всех сил старалась не думать о том, что у него может что-то не сложиться, поэтому жила текущим мгновением. То есть, заставляла себя радоваться красоте свадебного платья и драгоценностей, вдумывалась в любые, даже самые дурные советы «умудренных опытом» потомственных охотниц за место у трона, стравливала особо надоедливых между собой и наслаждалась их грызней. А еще изо всех сил старалась забыть о своем будущем. Увы, последнее получалось откровенно так себе: любое доброе пожелание в мой адрес напоминало о том, что счастья мне не видать, так как я уже отказалась от него из-за любви к отцу и ради долга перед королевством. Двусмысленные намеки на необходимость скорейшего продолжения рода Хамзаев вынуждали вспоминать о том, что из себя представляет мой будущий муж. А восторженные восклицания типа «Ой, как вам идет цвет непорочности!» ввергали в бездну отчаяния, напоминая о том, какое будущее меня может ждать в этом браке. Тем не менее, до полудня я все-таки дожила. А когда до моей гостиной донеслись приглушенные расстоянием звуки приветственного марша, даже смогла порадовать окружающих искренней улыбкой. Правда, говорить им о том, что радуюсь уходу доброй половины «помощниц», заторопившихся в тронный зал для того, чтобы напомнить о своем существовании сильным мира сего, естественно, не стала.

Последнюю риску перед появлением старшего брата я душила нервную дрожь дыхательными упражнениями. И задушила — бесстрастно присела перед ним в реверансе, собственноручно опустила на лицо тончайшую вуаль, возложила правую кисть на подставленное предплечье и величественно выплыла из гостиной.

Пока он вел меня по коридорам, я разглядывала все, на что падал взгляд, мысленно прощалась с любимыми картинами, статуями, вазами и «убежищами», вспоминала не самое счастливое прошлое и грустила из-за того, что более-менее терпимое настоящее заканчивается так быстро. И настолько взбесила Иттара своим спокойствием, что во время недолгого ожидания перед высоченными и тяжеленными дверями тронного зала он попытался меня «развеселить». В своем непередаваемом стиле ударив по тому месту, которое считал самым больным:

— Ну что, нарвался меч на наковальню, и теперь народ, наконец, перестанет называть тебя Недотрогой⁈

— Угу! И начнет называть Мамочкой! — парировала я. — Дабы я не забывала менять слюнявчики горячо любимому супругу.

— Ничего, мальчишки взрослеют быстро…

Выражение мстительной радости, появившееся на его лице, вынудило собраться с мыслями и ударить в ответ:

— Ага! И становятся мужчинами. Правда, не все — некоторые любители жрать все подряд превращаются в свиней. Кстати, говорят, что ширине твоих бедер завидуют все беременные дворянки Шаномайна. И мечтают иметь такие же, дабы безболезненно рожать!

Брат разозлился, но спрятал злость за глумливой ухмылкой:

— Лучше иметь широкие бедра, чем мужа-заморыша! Впрочем, о чем это я? Ты ведь с этим не смиришься, верно? А значит, будешь вести его по пути меча все время между выполнением супружеских обязанностей. Если он, конечно, согласится!

— Ближайшие две весны свободного времени у нас с ним будет предостаточно… — мило улыбнулась я. И нанесла добивающий удар: — Поэтому я научу его складывать двузначные цифры без ошибок и наслаждаться вкусом, а не количеством еды!

— Ты не Недотрога, а Кривая Колючка! — взбеленился он.

Напоминания о шраме, уродующем лицо, не задевали уже давно — я равнодушно пожала плечами, дождалась рыка церемониймейстера, начавшего выкрикивать наши имена, и с большим удовольствием двинула Иттара локтем в предпоследнее ребро. Да так, чтобы он задохнулся от боли:

— Убери с лица оскал и начни улыбаться — вот-вот откроют двери! Кстати, у тебя есть великолепнейшая причина для радости: уже через пару рисок ты избавишься от живого напоминания о твоей никчемности и сможешь месяцами не вылезать с кухни и из винных погребов…

Пара рисок? Ха! Взбешенный моими уколами, Иттар поволок меня по коридору, образованному придворными, как обезумевший бык плетень, повисший на рогах. Заглядывать в глаза подданным отца и видеть в них тщательно скрываемые насмешки или презрение мне не хотелось. Выставлять себя в дурном свете перед гласом будущего мужа — тоже. Поэтому я ужалила брата еще раз, напомнив ему о потере лица на одном из недавних балов. Вернее, высказала надежду на то, что столь энергичные телодвижения не вызовут очередного приступа тошноты в присутствии цвета дворянства союзного королевства.

Намек сработал, как надо, и к первому советнику Баруха Седьмого, Хамзая по прозвищу Неукротимый мы с Иттаром подошли более-менее степенно. Замерев на положенном расстоянии, обменялись с ним учтивыми приветствиями и велеречивыми комплиментами, выслушали сначала витиеватую речь отца, затем церемониальные клятвы гласа жениха и, наконец, расстались — брат торжественно вложил мою руку в ладонь Айвера Тиллира, поднялся на тронное возвышение и занял свое место. А я встала по левую руку от первого советника, от нечего делать последила за его поведением и очень быстро поняла, что они с отцом страшно торопятся. То есть, упрощают церемонию знакомства до предела, рискуя вызвать недовольство собравшихся, и, тем самым, дать врагам Союза двух королевств вескую причину для насмешек!

Ну да, я расстроилась. И довольно сильно. Ибо за три последние весны неплохо разобралась в тонкостях взаимоотношений Шаномайна с большинством государств Дарвата, соответственно, прекрасно понимала, какими красками опишут своим сюзеренам происходящее в тронном зале присутствующие здесь послы. И во что эти вольные пересказы превратятся после их «правильной» обработки главами тайных служб.

«Отец правит не первую весну, а значит, точно знает, что делает!» — периодически напоминала себе я все время, пока длился этот фарс, но безуспешно — и без того отвратительное настроение становилось все хуже и хуже. А когда дослушала заключительную речь родителя, оказавшуюся чересчур короткой и «пустой», вдруг захотела плюнуть на последствия, подойти к нему и поинтересоваться, как долг перед побратимом может перевесить кровное родство, ради чего меня, уже согласившуюся взвалить на свои плечи груз чужой ответственности, надо так позорить, и почему Союз Двух Королевств, воспеваемый менестрелями вот уже шесть с лишним десятков весен, должен перемалывать жизни ни в чем не повинных людей.

Само собой, это желание так и осталось желанием — я лучезарно улыбалась и делала вид, что счастлива, до тех пор, пока отец не закончил говорить. Потом позволила гласу жениха проводить меня до кареты, дождалась, пока он закроет дверцу, задернула занавеску, привалилась к спинке сидения, вытянула гудящие ноги и закрыла глаза. Увы, всего на пару мгновений — наперсница мачехи, забравшаяся с другой стороны, принялась изводить меня советами:

— Ваше высочество, по дороге в храм Аматы Милосердной вы обязаны смотреть в окно и улыбаться подданным отца. Цветы, которые будут вам бросать, ловить не надо — это небезопасно. Махать ладошкой тоже: это могут неправильно истолковать. Зато можно швырять в толпу монеты во-от из этих мешочков. Только не частите: серебро не золото, но каждый взмах вашей ладошки — это удар по казне вашего отца…

Советов было много. Даже слишком. Но я выполнила все. Улыбалась, хотя хотелось плакать. Бросала горожанам новенькие блестящие короны, хотя в некоторые щерящиеся рожи хотелось вбить локоть или кулак. Благосклонно кивала после каждого восторженного крика, хотя понимала, что эта «радость» оплачена из казны. И страшно завидовала птицам, парящим в вышине — маленьких летунов не ограничивало понятие «долг», а их жизнь не напоминала глубокую, грязную и зловонную колею…

…Обсуждение условий брачного договора казалось торжественным и интересным всем, кроме меня. Пока отец и Тиллир оговаривали размеры приданого, права и обязанности «каждой из сторон, вступающей в освященный богами союз» и тому подобную ерунду, я выхватывала из их речей самые важные предложения, с трудом сдерживала нетерпение и старалась не косить взглядом в сторону своего Щита, сдержавшего обещание и каким-то образом добившегося права занять одну из ниш внутренней части храма. А еще любовалась фресками над алтарем, изображающими разные грани деятельности богини Жизни — исцеление больных и увечных, благословение бесплодных, дарование долголетия отжившим первый срок и так далее. Да, я видела их не один десяток раз, но все равно разглядывала, как в первый. А к той, на которой Амата Милосердная шла по буйному разнотравью, оставляя за собой ковер распускающихся цветов и облако разноцветных бабочек, прикипела взглядом на несколько рисок. Ибо считала, что эта фреска передает характер покровительницы Шаномайна лучше всего — Милосердная дарила жизнь. Радостно, щедро и абсолютно бескорыстно. И, выплескивая в мир божественную силу, чувствовала себя счастливой!

А вот первый же взгляд на фреску, на которой гневающаяся Амата насылала на виновных мор и глад, заставил вспомнить о том, что у всего на свете есть оборотная сторона, обычно отдающая Изначальной Тьмой. Покрутив в голове эту мысль, я вдруг захотела найти темную сторону у жриц Милосердной. И начала с Верховной, благо та стояла совсем близко от меня.

Наргиса Берген, в девичестве Лауш, третья дочь главы одного из давно загибающихся дворянских родов Шаномайна, всем своим видом демонстрировала умопомрачительные возможности своей высокой госпожи. Красота и долголетие, даруемые Аматой ее жрицам в день принятия Служения, превратили носатую, плоскогрудую и узкобедрую девицу в нечто невероятное. Длинный и вислый фамильный «клюв» стал точеным аристократичным носиком с небольшой горбинкой и аккуратными ноздрями. Скошенный подбородок выдвинулся вперед и придал лицу ранее несвойственную твердость. Впалые щеки округлились и обзавелись прелестными ямочками, добавляющими очарования даже намекам на улыбку. Сплошная «сыпь» из родинок, некогда пятнавшая лицо, шею и плечи, исчезла без следа. Идеально белая и бархатистая кожа стала вызывать зависть даже у молодых девушек. Ну, а две крошечные припухлости, из-за которых Наргису когда-то насмешливо называли Деточкой, превратились в полушария, размеры, форма и невероятная упругость которых вызывали жгучую зависть даже у признанных красавиц королевства!

Рассмотреть живот, бедра и задницу этой женщины я, конечно же, не могла, но была уверена, что они изменились так же сильно и в ту же сторону. А значит, позволяли их хозяйке поглядывать на остальных женщин свысока. Да, позволяли. Но высокомерия в Верховной жрице Аматы не чувствовалось — она смотрела на всех окружающих с таким же теплом и всепрощением во взгляде, как и ее высокая госпожа. А еще, по слухам, которым я была склонна верить, эта женщина никогда не злилась, не повышала голоса и не отказывала в помощи страждущим — не брезговала собственноручно собирать раздробленные кости, чистила гнойные язвы перед исцелением и не боялась даже больных проказой.

Говоря другими словами, ни о какой темной стороне ее личности не могло быть и речи. Но я точно знала, что такая есть: за последние восемь весен за пределы стен этого монастыря Аматы Милосердной ни разу не вырывались отголоски внутренних распрей или скандалов; ни одна из жриц Наргисы не переметнулась к другому богу или богине; ни один из ее Защитников или стражников не оказался замешан в истории, способной бросить хоть какую-то тень на саму Берген, служительниц богини Жизни или их высокую госпожу. Следовательно, Верховная держала всю эту толпу в кулаке и не позволяла дурить. Ну, и до кучи, эта женщина, так же, как любая из старших жриц Аматы, умела «одаривать» Божественными Проклятиями, с легкостью избегала участия в необъявленных войнах с последователями других богов и как-то умудрилась заставить себя уважать даже Верховного жреца Аргала. Что однозначно свидетельствовало о том, что Наргиса обладает незаурядным умом, железным характером и несгибаемой волей. То есть, способна добиваться желаемого отнюдь не одними лишь уговорами.

«Интересно, как ее называют в монастыре?» — подумала я, задержала взгляд на длинных и холеных пальчиках с аккуратными ноготками, которыми Берген бездумно ласкала поверхность алтаря Милосердной, и, наконец, услышала долгожданный церемониальный вопрос:

— Есть в этом храме личность, готовая оспорить или дополнить условия этого брачного договора⁈

— Есть! — в полный голос заявила я. А когда на мне скрестились взгляды абсолютно всех присутствующих, почувствовала кураж и сделала шаг вперед. Тем самым, дав понять, что говорю, как личность, имеющая право на собственное мнение, а не как тень отца, гласа жениха или самого жениха: — Мы с принцем Дареном заключаем отложенный брак, который вступит в полную силу чуть менее, чем через две весны. А точнее, после достижения моим будущим мужем совершеннолетия и лишь в том случае, если к этому моменту я все еще буду оставаться невинной!

Как и следовало ожидать, фраза, намеренно выделенная интонацией, заставила отца и гласа моего жениха сжать зубы и потемнеть взглядами, а у остальных зрителей вызвала нездоровый интерес. Я мысленно усмехнулась и продолжила:

— Принц Дарен юн и пока не успел заслужить того уважения, которое, вне всякого сомнения, заслужит веснам к тридцати. И как мечник он пока еще недостаточно хорош в силу все того же возраста, что лично меня нисколько не радует, ведь ровно половина моего будущего окружения будут хамлатцами и по крови, и по духу, то есть, мужчинами, гордящимися своей неудержимостью в бою, на пирах и в любви. Говоря иными словами, для того, чтобы защитить себя и свое доброе имя от их поползновений, мне придется полагаться только на свои силы, а я, согласно брачному договору, смогу взять с собой только наперсницу, одну старшую сестрицу и одну сестрицу, которые, как вы, наверное, понимаете, тоже могут пасть под неудержимым натиском подданных моего будущего свекра…

Эта часть моих объяснений заставила мужчин из свиты Айвера Тиллира подбочениться, гордо вскинуть подбородки и начать смотреть на шаномайнцев свысока. Мои соотечественники ответили презрительными гримасами. А отец и первый советник Хамзая напряглись еще сильнее.

— Так вот, прекрасно понимая, как сложно будет провести две весны в постоянной осаде, я съездила в монастырь Майлары Пламенной, возложила ладони на ее алтарь и была сочтена достойной божественной помощи. В общем, я требую, чтобы в брачном договоре оговаривалось постоянное присутствие рядом со мною Щита богини Справедливости!

Договорив последнее предложение и намеренно выделив интонацией все, что считала обязательным, я повелительно мотнула головой, и на возвышение вышел Лорак Берген. В полном церемониальном облачении жреца Майлары и с мечом на левом бедре. Пройдя шагов десять, он остановился рядом с алтарем и абсолютно спокойно оглядел потрясенно затихший храм: масляные светильники, развешанные на дальней стене, оказались прямо за ним, и короткие светлые волосы стали напоминать нимб, а высокий рост и незаурядная стать, да еще и на фоне невысоких жриц, сделали его похожим на полубога!

Я невольно залюбовалась. Но очень быстро вспомнила совет Майлары и торопливо заставила себя сосредоточиться на реакции присутствующих, чтобы ненароком не покраснеть. А реакция была о-го-го — отец побагровел, большая часть дворян и дворянок зароптала, а Айвер Тиллир с хрустом сжал кулаки и отрицательно помотал головой:

— Никаких мужчин рядом с женой принца Дарена НЕ БУДЕТ!

— Повторю еще раз: этот человек — Щит, дарованный мне богиней Справедливости! — повторила я в полный голос, но увидела, как раздуваются ноздри первого советника, и поняла, что он уперся рогом. А значит, не изменит своего решения ни за что на свете! Настроение тут же ухнуло в пропасть, но я сдержала выжигающий душу гнев и все-таки договорила то, что собиралась: — Это требование не обсуждается!

Отец и глас моего жениха совершенно одинаково пошли пятнами и стиснули пальцами рукояти парадных мечей. Но ответить на это хамское заявление просто не успели, так как заговорила Наргиса Берген:

— Две весны в окружении мужчин, кичащихся своей неудержимостью в любви — серьезное испытание для любой девушки. И решение ее высочества возложить руки на алтарь Майлары, вне всякого сомнения, достойно уважения — немногие из присутствующих здесь лиц найдут в себе мужество выставить свои души на суд богини Справедливости! Скажу больше, решение Пламенной даровать принцессе Лауде личный Щит, да еще и на столь длительный срок, однозначно свидетельствует об исключительной чистоте помыслов и безупречном прошлом дочери Анзора Каршада…

Это заявление ввергло в шок абсолютно всех, включая меня: Верховная жрица Аматы вещала, демонстративно возложив руку на алтарь, а значит, говорила голосом своей высокой госпожи! Соответственно, давала понять, что Милосердная ПОДДЕРЖИВАЕТ решение если не соперницы, то не самой близкой подруги!!! А Верховная и не думала замолкать:

— С другой стороны, постоянное присутствие рядом с женой принца Дарена постороннего мужчины, пусть даже этот мужчина и является Щитом, дарованным богиней Справедливости, абсолютно невместно. Именно поэтому по договоренности между Майларой Пламенной и Аматой Милосердной до вступления отложенного брака в полную силу рядом с принцессой Лаудой будет постоянно находиться единственный жрец двух богинь на всем Дарвате, Щит и Защитник в одном лице, Лорак Берген!

Первый советник короля Баруха потерял дар речи — открывал и закрывал рот, видимо, тщась что-то возразить, но не находил веских аргументов. Еще бы, Защитники богини Жизни, вечные сопровождающие ее жриц в их нелегком Служении, считались чем-то средним между помощником лекаря и ожившей тенью. То есть, присутствовали как при осмотре, так и при исцелении женщин вне зависимости от их возраста, семейного положения или статуса! Да, за границами Союза Двух Королевств это право действовало далеко не везде. Но лишь из-за отсутствия там храмов Аматы. А в Шаномайне и Хамлате Защитники одинаково легко заходили и в крестьянские избы и во дворцы, помогали принимать роды у нищенок и у королев, подтверждали второй подписью добрачные заключения о непорочности девушек из дворянских родов и так далее. Говоря иными словами, эта договоренность богинь лишала Айвера Тиллира любой возможности сказать «нет»!

Да, лишала. Но он все-таки попытался потрепыхаться:

— Простите за недоверие, но разве бывают жрецы сразу двух богинь?

Верховная одарила его всепрощающей улыбкой и пожала плечами. А Щит и Защитник в одном лице неторопливо закатал рукава угольно-черной куртки и продемонстрировал всему храму ДВА знака благоволения — переплетение языков черного и красного пламени на правом предплечье и буйные заросли хищных лиан на левом.

— Ого! У него уже полный цветник!!! — потрясенно выдохнул кто-то из хамлатцев. Я тут же прикипела взглядом к трем маалям, непонятно с чего цветущим не за лианами, а на них, заметила, что цветы какие-то не такие, недоумевающе сдвинула брови к переносице и нервно сглотнула — среагировав на начинающийся ропот таких же глазастых присутствующих, как я, мой Защитник возложил обе ладони на алтарь и вперил немигающий взгляд в Айвера Тиллира. А через миг храм ахнул: глаза жреца вдруг засияли ярким зеленым светом, а меня и всех присутствующих аж затрясло от присутствия богини!

Сколько времени длилось это воистину непередаваемое ощущение, не скажу даже под пытками. Знаю лишь, что когда оно исчезло, мне захотелось разреветься из-за жуткой пустоты во вдребезги разбитом сердце. Но в тот момент, когда я была готова ухнуть в пучину отчаяния, мертвую тишину храма разорвал голос Наргисы Берген:

— Надеюсь, моя высокая госпожа была достаточно убедительна?