Гиппогриф Его Величества

Глава 15. Кровь и душа

— Кровь? — переспросил Глед, и слуги вокруг зашептались. Бланш вытаращился на Хана, не поверив ушам. — Но как? Не может же быть, что Йерн — отец Динара?

Судя по тому, как засияли глаза Хана, он уцепился за информацию, как за последнее спасение, и с жаром продолжил раскрывать чужие тайны, свидетелем которых когда-то стал. Очевидно, не только он владел этими знаниями, ими также обладали Амелия, Калеб и, возможно, советники. Однажды Бланш уже слышал, что Динар не мог претендовать на престол, но лишь теперь у этого факта начало появляться обоснование. Повезло, что рядом столпились слуги. Кто, как не они, могли позже разнести весть по дворцу, чтобы затем она разлетелась по столице и далее — по всей империи. При верной стратегии неправильным сыном Корнелиуса мог теперь стать Динар, а не Калеб, носивший это позорное званине с детства.

— Не отец он ему, — воскликнул Хан. — А родной дядя — брат его матери.

— Что за бред? — возмутился кто-то из стражников. — У госпожи Фелиции не мог быть братом конюх.

— Верно! — подхватил другой. — Она была благородной госпожой королевства Алия, и вся её семья очень гордилась чистотой крови.

— Вы правы, но забываете, что госпожа Филиция была болезненной и слабой женщиной. Она не могла выносить ребенка, и каждая беременность заканчивалась трагедией. Её не просто так назвали Несчастной Филицией.

Глед убрал кинжал от горла Хана и взглянул на него иначе, с удивлением и осознанием в глазах. Он всё понял. Бланш увидел, что в его голове пазл сложился, однако, как обычно, Глед мгновенно засомневался в своих выводах и том, нужно ли было говорить об этом сейчас. Умный, но нерешительный, он встал перед дилеммой, но рядом не было ни Карда, который обычно пинал его, ни Калеба, который мог приказать говорить. Мотивационным толчком должен был стать Бланш, однако, когда он уже дернул крылом, чтобы пихнуть Гледа в бок, призывая поделиться информацией, тот вдруг вскинул твердый взгляд.

— Если госпожа Филиция не могла выносить ребенка, то кто-то сделал это за неё, — сказал он, и слуги ахнули. Бланш вскинул голову, услышав чьи-то шаги в отдалении. — Одна из служанок, что позже стала фрейлиной, верно? Император Корнелиус зачал ребенка с ней, но всё выставили так, будто госпожа Филиция снова забеременела и успешно родила. Она никогда не была матерью Динара. Его кровь чиста лишь наполовину.

— Бастард! — воскликнул Билл и тут же закрыл себе рот руками, испугавшись собственных слов.

— Да, — закивал Хан. — Матерью Динара была Анатья — служанка и родная сестра Йерна. В благодарность за рождение здорового сына император Корнелиус не только возвысил её, позволив стать фрейлиной госожи Филиции несмотря на происхождение, но и прислушался к просьбе дать Йерну хорошую работу. Так он из простого слуги стал придворным конюхом и взял на себя заботу о его гиппогрифе.

— А когда госпожа Филиция умерла, от Анатьи тоже избавились, — догадался Глед.

— Чистка Амелии не обошла её стороной, а позже Динара изгнали. Как думаете, что стало с Йерном после этого? Разумеется, он захотел отомстить за сестру и племянника.

Глед сжал зубы.

— Он столько лет ждал подходящего момента, чтобы нанести удар, — пробормотал он. — Как только император Корнелиус погиб, представилась отличная возможность, и он сделал ход. Гнусный предатель! А ведь он клялся в верности Его Величеству Калебу, и мы ничуть не сомневались в нем.

Бланш заворчал, разозлившись. Всё это время он подозревал кого угодно, кроме Йерна, хотя к нему стоило присмотреться в первую очередь. Словно того и дожидаясь, в памяти всплыли слова Хана, брошенные немногим позже ритуала по усилению тела. Он сказал в тот день Йерну: «Всё печешься о своей шкуре, а ведь должен ненавидеть этого пацана. Или радуешься, что снова получил тепленькое местечко? Сначала гиппогриф императора Корнелиуса, теперь этот… Опомнись, пока не поздно, и выбери правильную сторону». Так давно. Так давно Бланш узнал правду, но не догадался, о чем говорил Хан. Он счел это обычным спором, ведь сосредоточился на том, чтобы собрать раздробленные части себя воедино, и ни разу за это время не вернулся к этому воспоминанию. Теперь оно отравленной стрелой вонзилось в сердце.

— Йерн понесет справедливое наказание, — мрачно сказал Глед. — И его жалкие потуги возвести Динара на престол не увенчаются успехом. Его Величество Калеб будет править империей, и никто не сможет этому помешать.

— Отлично сказано, парнишка, — захлопал кто-то, и все подпрыгнули от неожиданности, не заметив приближения тайного советника Грея. Все, кроме Бланша. Он давно услышал шаги и краем глаза следил, как тот подходил в сопровождении нескольких помощников. — Жизнь Его Величества вне опасности благодаря придворным лекарям и магам. Однако ответственные за покушение люди понесут справедливое наказание, и вскоре мы поймаем Йерна. Позвольте нам забрать этого слугу, чтобы ещё немного расспросить его в более… подходящей обстановке. Очевидно, он припас не одну тайну.

Глед застыл в нерешительности на секунду, обдумывая слова тайного советника, а затем поднялся и убрал кинжал в ножны.

— Блашн, — сказал он, положив руку ему на шею. — Отпусти Хана.

Бланш нехотя убрал лапу со слуги, и его тут же схватили помощники Грея, чтобы утащить прочь. Сам тайный советник окинул остальных взглядом, отчего люди забеспокоились и опустили головы, велел Биллу вернуться к прежним обязанностям, заменив собой Йерна, и кивнул Гледу на прощание. С удовлетворенным видом Грей отправился во дворец, заложив руки за спину, и в тот момент солнце окончательно скрылось за горизонтом. Стемнело. Холодный воздух окутал людей, заставив поежиться, а запах цветов померк. Откуда-то потянуло сыростью, усугубив и без того невеселое завершение дня, и слуги, скомкано пожелав друг другу доброй ночи, разошлись.

Билл взял под уздцы Бланша, и тот позволил отвести себя в стойло. Тайна о взрывчатке внутри волка Карда раскрылась. Осталось лишь поймать Йерна, но в том, что его схватят, сомнений не было, ведь трусливый Хан вовсеуслышанье протрубил, что сбежать от людей тайного советника никому не удавалось. В эти слова верилось. Впрочем, доверять самому Грею пока не хотелось, ведь он представлял собой не менее сложную загадку, чем та, что раскрылась сегодня. Бланша волновало, что он уже во второй раз появился в нужном месте в нужное время, и это могло означать либо то, что его информаторы были всюду, либо то, что он ловко дергал за ниточки.

Несмотря на то, что хотелось последовать за ним и вызнать все тайны, роль Бланша в расследовании окончилась. Всё, что мог, он уже сделал — выследил Йерна и заставил Хана раскрыть правду. О том, чтобы проникнуть во дворец, допросить господина Хэлвиса и лекаря-отравителя, а также собрать улики, можно было только мечтать. Будь он человеком, то смог бы просочиться внутрь, замаскировавшись под слугу или стражника, однако сделать это в теле гиппогрифа было невозможно. Впервые за долгое время Бланш осознал, что скучает по фантомному времени, когда ходил на двух ногах, носил одежду и говорил с другими людьми. Наверное, здорово было бы вновь стать человеком.

Эта мысль прочно закрепилась в голове и не отпускала до тех пор, пока Бланш не вернулся в стойло. Глед почти сразу ушел, бросив на прощание, что ему нужно кое-что выяснить, а Билл занялся привычным делом. Парнишка с радостью и заботой захлопотал вокруг Бланша, щебеча о том, как мечтал об этом с тех пор, как его отправили в дворцовые конюшни. Несмотря на то, что от бойкой речи, полной неподдельного счастья, становилось теплее на душе, гнетущее ощущение беды не отпускало. Бланш не мог понять, откуда оно бралось, но вскоре его захватило целиком.

Вскоре Билл ушел, пообещав прийти с рассветом.

Всю ночь Бланш маялся, не находя себе места, и ему удалось лишь на какое-то время забыться тревожным сном. Следующие несколько дней прошли скомкано. Никто не рассказывал о том, что происходит во вдорце и как чувствует себя Калеб. Глед не показывался, с головой уйдя в расследование, а Кард, судя по всему, до сих пор не пришел в себя. Однако постепенно, день за днем, обстановка стала накаляться, и необъяснимое чувство надвигающейся беды повисло в воздухе. Оно ощущалось в порывах холодного ветра, пахнущего пеплом, звучало в тихих разговорах слуг, таящихся в тенях, проявлялось в усиленных патрулях стражи, то и дело проходящей по тропинкам. Дворец ощетинился, приготовившись к неприятностям.

Как никогда ярко внутри Бланша вспыхнуло желание сбросить животные оковы и выбежать из стойла, хватая первого попавшегося человека за грудки, чтобы расспросить о том, что происходит. Он хотел говорить. Общаться, узнавать правду, спорить, ругаться! Бланш изнывал от неведения, скованный телом, точно тюрьмой, и рациональная часть сознания, набрав силу, закричала о том, что нужно найти способ стать человеком. Не просто осознать себя представителем рода людского, а заполучить физическое воплощение. Вновь ступать по земле на двух ногах, вновь чувствовать мягкую кожу тела, вновь трепать волосы на голове… Вновь общаться, а не догадываться о том, что происходит вокруг.

Вот только, как стать человеком Бланш не знал. Лишь недавно он обрел шаткую гармонию внутри себя, которая разбилась, точно хрустальная ваза, когда Калеб слег. Он даже не представлял, был ли способ изменить тело или всё это должно было остаться неосуществимой мечтой. Бланш планировал выяснить это. Сделать всё, чтобы, как минимум, научиться общаться с другими людьми, и прекратить пребывать в неведении. Пока единственной отдушиной оставался Глед, который принял его разумность в определенной степени и порой разговаривал с ним, пусть это больше напоминало монолог.

На седьмую ночь после того, как Калеба отравили, Глед пришел в стойло. Он выглядел уставшим и потрепанным, но блекло улыбнулся, увидев Бланша. Привалившись к его боку, он бросил на пол какой-то артефакт, и прочие звуки стихли. Похожее устройсто уже применялось здесь, когда Калеб рассуждал о возможных предателях во дворце, поэтому Бланш не удивился, увидев его вновь. Глед тяжело вздохнул, закрыв лицо руками, и несколько минут молчал, собираясь с мыслями.

— Мне нужно выговориться, — сказал он наконец. — Кард очень плох. Он очнулся, но с трудом двигается и ничего не видит левым глазом. Лекари пытаются поставить его на ноги, но на это должно уйти время. Он не может помочь, — Глед прервался, точно собственная фраза ранила его в самое сердце. — Его Величество бредит. Он никого не узнает, когда просыпается, и почему-то всё время зовет Элмонта. Это странно. Очень странно…

Глед нахмурился, погрузившись в собственные мысли, и Бланш тихонько закурлыкал, призывая продолжить.

— Его Величество никогда не говорил, что чтит богов, — пробормотал Глед. — Напротив, он называл глупцами тех, кто поклоняется им. Не понимаю, почему вдруг он начал звать покровителя империи. Какой в этом смысл? Бог не откликнется, как ни старайся.

Глед вскинул взгляд, посмотрев на Бланша, и тот вопросительно склонил голову вбок. Лицо мужчины озарилось слабой улыбкой.

— Спасибо, что выслушиваешь меня, — сказал он, выдыхая и устало прикрывая глаза. — Но не будем о богах. Всё равно разговор об этом пустой и бесполезный, особенно, когда есть другая тема. Бланш, открылся второй фронт, — Глед обронил фразу, как камень, и она гулко ударилась о стены стойла. — Драцена атаковала западные границы и смела линию обороны, продвинувшись вглубь империи. То, что они атаковали сейчас, не может быть совпадением, как и то, что их первейшей целью стал Аротел — город шахтеров. Если мы потеряем его, империи не поздоровится. Мы лишимся ресурсов и не сможем обеспечивать тигилловым оружием войска.

Глед сжал зубы.

— Нас сметут новыми ружьями и бомбами.

Он зажмурился, будто воочию увидев крах империи, и Бланш коснулся его головой, тихонько курлыча. Стало понятно, почему люди встревожились и всё застыло в ощущении беды. Империя бросила бόльшую часть сил на противостояние с королевством Люцерн, отобрав множество его территорий, но споткнулась на Рипсалисе, а теперь её атаковали с неожиданной стороны, из Драцены. И без того уставшие от войны люди испугались за свои жизни, но правителя, который успокоил бы их, не нашлось. Корнелиус — погиб, Калеб — тяжело заболел, Амелия мало смыслила в военном деле, а Динар всё ещё находился в изгнании. Простой народ не знал, у кого искать защиты. Империи нужен был человек, который смог бы сплотить её в трудное время.

— И это ещё не всё, — продолжил Глед мрачно. — Ещё до отравления Его Величества мы узнали, что два соседних с Люцерном королевства, Тильд и Алия, подняли войска. Не ровен час, как они выдвинутся на помощь, и мы потеряем последний шанс захватить Рипсалис. Без тигилловой жилы нам будет нечем крыть объединенную силу четырех королевств. Нам уже нечем её крыть.

Бланш похолодел. То, что предрекала Амелия, свершилось. Почувствовав слабину и неопытность юного правителя, соседние королевства воодушевились и решились на совместную атаку. Точно подгадав момент, они ударили в самое сердце империи в попытке раскоколоть её. Как Бланш и подозревал, слухи о болезни Калеба не просто так разнеслись, как лесной пожар. Они стали сигналом к началу действия, и Драцена не заставила себя ждать. Вероятно, Динар сыграл не последнюю роль в плане, решив свергнуть Калеба и занять место на троне, отдав союзникам часть земель в обмен на помощь. Мотивация Люцерны не нуждалась в пояснении. Рипсалис оставался её гордостью и жемчужиной, а потому королевство призвало на помощь все доступные силы. Двое союзников откликнулись, вероятно, выбрав себе соответствующие награды.

Империю зажали в тиски. Бои на севере должны были разгореться с новой силой, а сражения на западе — опустошить земли. В этом свете перебрасывать войска с востока и юга было опасно, ведь и прочие соседи могли нанести удар. Сражаться на несколько фронтов означало обречь себя на гибель. Как бы ни была мощна империя, даже её можно было уничтожить. Напитать людей страхом, заставить разочароваться в правителе, переманить в более спокойные земли, расколоть их, а затем растоптать, как слабые весенние цветы.

— Мне страшно за империю, — тихо сказал Глед. — Не как за огромную страну, а как за дом, в котором я вырос. Это моя родина, моя тихая гавань, мой цветущий сад. Я хочу защитить её, но не знаю, как. Я не справляюсь в одиночку. Без поддержки Его Величества и Карда, меня, безродного сироту, попросту никто не слушает. Я нашел доказательства, Бланш. Нашел! Но советник Брайан просто рассмеялся мне в лицо, заявив, что никто не поверит моим словам. И… он прав.

Бланш вскинулся, уставившись на него. Глед вздохнул.

— Это был он. С самого начала именно Брайан пытался убить Его Величество через наёмников. Отравленная еда, битва в коридоре, стрела на шествии, мундир Карда — всё это его рук дело. Он тщательно спланировал каждое покушение, прекрасно зная о наших планах, маршрутах и уязвимостях. Несмотря на то, что он отлично заметал следы, заставляя исполнителей убивать себя, скрыть абсолютно всё не вышло. Я нашел торговца на черном рынке, у которого через длинную цепочку слуг он заказал отраву, добрался до гильдии убийц, скрывающейся в нижнем городе, мастер которой подтвердил его личность, как заказчика, даже поговорил с младшей сестрой Карда, которая рассказала, как господин Хэлвис встречался с помощником Брайана, но всё тщетно. Чего стоят все эти доказательства, если мое слово против его — ничто? Я в принципе не могу выдвинуть ему никаких обвинений.

Глед понуро опустил голову, рассыпаясь на глазах. Бланш, всполошившись, ткнулся ему в плечо, чтобы подбодрить, но не вышло. Страхи и сомнения полностью окутали Гледа, точно паучьи сети, и ему не удавалось вырваться из них. Он снова столкнулся со своей слабостью. При всех прекрасных качествах, таких как доброта, острый ум, заботливость, бдительность и осторожность, у Гледа оставался главный недостаток — нерешительность. Он мог найти ответ к сложнейшей задаче, но промолчать о нем, засомневавшись, правильно ли всё сделал. Его постоянно приходилось подталкивать, и если раньше это воспринималось, как досадный, но терпимый недостаток, то теперь грозило перерасти в большие проблемы.

— Но я должен попытаться, — вдруг сказал Глед, сжав кулаки. — Даже если мне никто не поверит, я должен что-то сделать. Ради Его Величества. Верно?

Он посмотрел на Бланша, и тот растерялся на мгновение.

— Я не знаю, правильно ли это будет, но планирую пойти к госпоже Амелии, — сказал он, и его голос едва заметно дрогнул. — Однако обвинение советника Брайана может дорого обойтись, ведь простолюдин, вроде меня, выступающий против представителя знатного рода, может быть казнен за дерзость. Никто даже разбираться не станет в моих доказательствах, и просто…

Глед прикоснулся руками к шее, будто по ней прошелся клинок. Он затих, опустив взгляд, но что-то в нем изменилось. Бланш не успел разглядеть метаморфозу, но в один момент рядом с ним сидел нерешительный молодой мужчина, боящийся за свою жизнь, а в другой — упрямый, сильный воин, готовый на всё, чтобы добиться правды. Гледа всё ещё терзал страх, однако теперь он не останавливал его, а лишь предупреждал о возможных последствиях. Перспектива лишиться головы не прельщала, но риск был оправдан. Глед должен был сделать всё, чтобы изничтожить змею, засевшую в глубине дворца.

— Бланш, если я не вернусь, будь осторожен, — тихо, но твердо сказал Глед. — Никто не должен узнать, насколько разумным ты стал. Особенно Эдгар. Раньше он проводил эксперименты над животными, и некоторые из них обретали самосознание, даже пытались общаться. Всех их беспощадно убивали, воспринимая монстрами. Я вижу, что ты не чудовище, пусть и очень отличаешься от других гиппогрифов, поэтому затаись, не привлекай внимание и береги себя.

Глед переместился, оказавшись напротив Бланша, и коснулся его головы лбом, прикрывая глаза.

— Что бы ни случилось, защищай Его Величество Калеба, — прошептал он, и у Бланша дрогнуло сердце. — Я верю тебе.

Глед ушел, забрав артефакт и оставив после себя тревогу и множество вопросов. Бланш не остановил его. Не потому, что не смог, а потому что осознал, что не имеет права. Глед переборол себя, собрался с силами и, невзирая на опасность, отправился во дворец, чтобы раскрыть правду о советнике Брайане. Растоптать такую решимость, вспыхнувшую подобно первой звезде на небосводе, не поднималась рука. Хотелось верить, что с Гледом не случится ничего плохого, но против воли разум заполонили пугающие мысли, рисуя одну кровавую картину за другой.

Снедаемый переживаниями и тягостными размышлениями, Бланш в одиночестве дожидался рассвета. Он сам не заметил, как уснул.

Бланш открыл глаза в знакомом месте, которое всё ещё оставалось загадкой для него. В библиотеке. Как и прежде, всё вокруг заполняли стеллажи с карточками, хранящими знания и воспоминания. Тусклый свет падал сверху, окрашивая пространство в холодные голубые тона и подсвечивая летающие в воздухе пылинки. Было зябко. Создавалось впечатление, будто кто-то стоял за спиной, наблюдая за каждым шагом, и собирался напасть. Хотелось резко обернуться, атаковать первым, вот только… позади никого не было.

Ощущая себя под прицелом чужих глаз, Бланш немного прошел вперед. Он находился в человеческом теле, вероятно, потому, что всё вокруг было сном, и практически не ощущал животную часть сознания. Неуютно поведя плечами из-за чувства нецелостности, он сделал ещё несколько шагов, и перед ним предстал зеркальный стеллаж.

Как и в прошлый раз, с той стороны появился незнакомец, но теперь он выглядел несколько иначе. Красивый, высокий, с искрящейся, словно звезды, кожей, но без легкой усмешки на губах, он смерил Бланша строгим взглядом. Почему-то захотелось опустить глаза, склониться, признавая его авторитет, и тело инстинктивно дернулось. Однако незнакомцу было всё равно на формальности. Он протянул руку резко, торопливо и коснулся пальцами зеркальной поверхности, по которой пошла рябь, как по водной глади. Ничего не понимая, Бланш повторил движение, и на мгновение мир вспыхнул.

Незнакомец ничего не сказал, но почему-то Бланш понял, что он забеспокоился о чем-то и возложил на него важную задачу. Потребовал найти что-то в бесконечном мраке, поглощающем любой проблеск света. Для защиты он передал крупицу своей силы, крохотную капельку, которую смог протолкнуть сквозь зеркальную завесу. Не успел Бланш оглянуться, как в груди вспыхнуло, перед глазами замелькало, засияло, а тело сжалось до крошечной точечки, становясь алой искрой. Незнакомец взмахнул рукой, безмолвно веля поторопиться, и Бланша подкинуло, швыряя в темноту.

Он не понял до конца, как оказался в пустоте, но это не имело значения, ведь ему сразу удалось заметить Калеба. Вернее, силуэт, что распадался на части, постепенно исчезая. Его поглощала тьма, точно ненасытное животное, но он отчаянно сражался, не сдаваясь на милость. Когда Калеб вдохнул в последний раз, упрямо сжимая зубы, Бланш рванул к нему. Он не отдавал отчета действиям и просто закружился рядом, стараясь отогнать жадную тьму. Всё вспыхнуло от неведомой силы. Бланш ощутил, как что-то внутри — что-то чужеродное и неизведанное — подалось навстречу Калебу, а затем их обоих окатило светом, точно рядом взошло гигантское солнце. Огромные ладони аккуратно подхватили их и понесли вверх.

Когда Бланш поднял взгляд, то обомлел. Он знал это существо. Видел раньше, пусть и не так и не своими глазами, но был уверен, что ни с кем его не спутал. Это был Элмонт — бог-покровитель империи и один из создателей первого мира. Вопреки непонятно откуда взявшимся знаниям, его силуэт просвечивался, а тело было ненормально огромного размера. Кроме того, от него исходили странные волны энергии, и чувствовалось, что он с трудом удерживался в такой форме. Несмотря на это, он улыбнулся, когда Калеб пришел в себя. Его взгляд наполнился нежностью и любовью, но Бланш почему-то рассердился.

Он был не рад. Совершенно не рад, что Элмонт собирал последние силы, чтобы предстать перед Калебом.

Он снова отдавал предпочтение людям — существам, которых сам же создал и мог по щелчку пальцев уничтожить. Почему он так ими дорожил? Почему не отпустил, когда должен был? Почему не дал миру сгинуть, отдав за краткий миг его существования собственные божественные силы? Почему предпочел их, а не своих друзей, близких? Разве можно было вложить всего себя в нечто, что должно было умереть без шансов на спасение? Разве можно было бросить всех, кто любил его и ждал? Разве можно было исчезнуть, на глазах превращаясь в непроницаемый купол и триста человеческих лет поддерживать защиту, не позволяя никому пробиться? Как он мог его бросить? Почему он это сделал? Зачем?

Рассет ведь просто хотел помочь, избавив от участи смотреть за медленным уничтожением того, что они создали… Он не хотел, чтобы Элмонт исчез.

Бланш с трудом осознал, что сильные чувства, обрушившиеся потоком, принадлежали не ему. Они исходили от незнакомца из сна. Рассета. Северного бога, который первым отказался от мира и который обрушился на него, пытаясь уничтожить. Он хотел быстро и безболезненно прервать жизнь неудавшегося образца, но Элмонт почему-то вцепился в него мертвой хваткой. Слово за слово, и он обратился щитом, отдав бессмертную жизнь ради мгновения для кучки людишек. Рассет не поверил глазам, когда друг осыпался искрами, теряя привычные черты. Он попытался сломать барьер, вернуть Элмонта в прежний облик, исправить всё, что натворил, вот только не добился результата. Ни он, ни другие боги не смогли ничего сделать. Один за другим они оставили первый мир, смиряясь, что вместе с ним потеряли друга, и только Юнглин и Рассет до последнего не опускали руки.

Рассет упорно ковырял щит, пытаясь если не снаружи, так изнутри сломать его. Вот только трещинки оказывались слишком маленькими, чтобы он мог проникнуть сквозь них, и тогда в голову пришла идея. Рассет метнулся ко второму миру, и, взяв в охапку сотню душ, принялся пропихивать их сквозь трещины, в каждую помещая крохотную частицу себя. Он хотел любыми способами оказаться внутри барьера и осмотреться, чтобы наметить план действий. Вот только ни с первой душой, ни со второй, ни даже с шестидесятой ничего не выходило. Некоторые из них не приживались в телах, другие слишком сильно осознавали себя людьми, и их принимали за чудовищ, убивая, третьи, не выдержав божественного взгляда, сходили с ума.

Бланш был семьдесят пятой душой, и его обошло стороной пристальное внимание бога. Напротив, тот забыл о нем на долгие годы, сосредоточившись на других. Инородная душа, слишком большая для тела, плохо прижилась, а потому Бланш с рождения обладал слабым здоровьем. Его буквально разрывало изнутри. Лекари разводили руками, повторяя, что ничего не могут сделать, и лишь случай помог Бланшу не погибнуть в расцвете лет. Корнелиус приказал усилить его, используя тигиллы, и маги влили столько энергии, что это позволило душе закрепиться. С той минуты Бланш осознал себя человеком.

Теперь, оглядываясь на прошлое, он понимал, о чем говорили Эдгар, когда проверял его внутренний мир, и Глед недавно. Маг уже натыкался на осознавших себя животных, внутри которых находились другие души, посланные Рассетом в этот мир. Все они пытались выполнить задание, но терпели неудачу. Что случалось с людьми, в которых пробуждалось знания об ином мире, было непонятно. Возможно, они сходили с ума. Возможно, становились великими учеными, тянущимися к невиданным знаниям. Возможно, надевали рясу проповедников. Бланш мог только гадать, но это не имело смысла, ведь следовало сосредоточиться на себе.

Он был не первым. Далеко не первым, кто прибыл из второго мира, чтобы исполнить волю своего бога, но до недавнего времени даже не догадывался об этом. Даже не узнавал воплощение Рассета, глядевшего на него с той стороны зеркального стеллажа. Не ощущал его присутствия. По удивительному стечению обстоятельств, именно глазами Бланша бог увидел, как его дорогой друг исчез. Растворился в бесконечности, обратившись золотыми искрами. От этого стало больно в груди, и всё сжалось, будто Бланш тоже потерял кого-то близкого и родного.

Однако странное путешествие принесло не только печаль и скорбь, но и знание. Наконец, спустя долгое время Бланш нашел ответ на вопрос, почему осознал себя человеком в теле гиппогрифа. Он понял, откуда пришли знания о ружьях, видения о городах с высокими зданиями, попытки понять всё вокруг и желание научиться общаться с людьми. Когда-то он действительно был человеком. Жил во втором мире, созданном на ошибках и крови первого, и не подозревал, кому был обязан счастьем и процветанием родины.

Бланш точно пробудился. Пелена непонимания спала, и всё стало таким четким. Очевидным. Карточки в библиотеке воссияли синим, и в сознание хлынул поток информации, больше не сдерживаемый ничем. Среди мешанины образов, голосов, лиц, картин, чертежей и пейзажей вспыхнуло самое важное знание. То, над которым он размышлял в свободное время с опаской и неистовой жаждой. То, которое будоражило воображение и заставляло копаться в скудных воспоминаниях о прошлой жизни. То, что являлось ключиком к пробуждению от дремы.

Его человеческое имя.

Александр.