Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III

Глава 10

Бетон под подошвой держал холод, как будто арена специально пыталась выжать из находящихся на ней лишнюю дрожь. Свет бил сверху жёсткими пятнами, и круг становился не площадкой, а витриной: здесь нужно либо работаешь, либо красиво умирать, третьего варианта ведущий нам не оставил.

Бык вышел напротив меня и встал так, будто ему вообще не нужно думать. Плечи шире, чем у меня весь корпус, шея короткая и плотная, руки тяжёлые, кулаки уже сжаты. Лицо простое, злое, и в этой злости было много лишнего топлива. Ведущий добился своего: его слова про «княжеских» и «герцоговских» уже успели превратиться в личную обиду у парня, который, скорее всего, не видел ни одного герцога вживую, не говоря уже о князьях.

Я не отвлекался ни на что, тем более на голос ведущего. Слушать этот голос сейчас означало пустить в голову лишнее. Мне нужно было другое: расстояние, опора, скорость, и понимание, что именно этот человек умеет делать руками.

Он двинулся первым.

Не рывком, не прыжком, а шагом, который сразу давит пространство. Такой шаг не про скорость, а про контроль. Противник отступает, потому что ему тесно, и вот уже тот работает от его темпа, хотя он ещё даже не ударил.

Я сместился по дуге, проверяя покрытие. На бетоне нет привычной мягкости, и каждый разворот отдаёт в колено иначе, чем на земле. Нога ставится чуть грубее, стопа требует точности, иначе возможно поймать песчинку и уехать, как на льду. Я держал дистанцию, пока он набирал уверенность в том, что меня можно загнать в угол одним присутствием.

Первый удар он дал так, будто хотел сломать воздух.

Широкий, размашистый, с плеча. Он не пытался попасть точкой. Он хотел накрыть меня массой.

Я ушёл под руку, корпусом вниз и в сторону, и почувствовал, как поток воздуха от кулака пролетел рядом с ухом. Такой удар, если бы зацепил виски, выключил бы меня на месте. Пять минут лимита тут даже не понадобились бы.

Второй удар был ниже, как продолжение первого. Он быстро перестроился, и это было неприятно. Значит, он не совсем дубина. Значит, он не только злой, он ещё и слышит собственное тело.

Я ушёл ещё раз, и уже на отходе пробил коротко по корпусу, в рёбра, чтобы проверить реакцию. Удар не на пробивание, а на понимание крепкости тела противника и получения информации, как выстраивать дальше план боя.

Кулак вошёл, как в плотный мешок. Бык даже не дёрнулся. Он лишь криво улыбнулся, будто моя попытка была щекоткой.

Ладонь тут же напомнила о себе ожогом, и я поймал это ощущение на краю сознания, как красную лампочку. Руки у меня ещё не восстановились. А значит, любое «вкладываюсь» я должен делать в нужный момент, потому что потом я останусь с пальцами, которые не слушаются.

Я снова ушёл по кругу, заставляя его поворачивать корпус. Двигаться с такой массой сложно, и каждый разворот отбирает у него воздух, даже если он этого не понимает. Он делал шаг, второй, третий, а я держал его в работе ногами, заставляя искать меня глазами и плечами.

Он попробовал ударить ногой.

Короткий пинок, нацеленный не на сбить баланс, чем выбить нахрен мой сустав.

Да, сознание я не потеряю и сдохнуть точно не сдохну, но боец из меня уже никакой. И даже очкарик из моей команды сможет меня добить, потому что боль будет адская, и в глазах будет темно.

В этом тоже была логика: загнать меня в момент, когда я сам оступлюсь.

Я снял это движение шагом, будто просто поменял положение. Удар прошёл мимо, и я увидел, как он раздражённо дёрнул губой. Ему хотелось попасть. Ему хотелось, чтобы я почувствовал его силу, даже если попадание будет грязным.

Я не дал ему этого удовольствия.

Таймер в моей голове уже отсчитал две минуты боя. Я понял с кем я дерусь и даже дал себе немного отдохнуть, чтобы восстановить силы. А сейчас пора переходить к активным действиям.

Время в таких местах не живёт в динамиках, он живёт внутри, и я не мог позволить себе превратить бой в беготню до расстрела. Мне нужен был быстрый, рабочий конец. Бык выглядел идеальной целью для простой тактики: заставить его промахнуться, вытащить на ошибку, выключить ударом в голову или по печени, пока он ещё кипит злостью и не начал думать.

И вот тут он сделал странное.

После очередного моего смещения он вдруг остановился.

Не отступил, не присел, не закрылся. Он просто замер и расправил плечи, как будто приглашал.

На его лице появилась улыбка — противная, с показом зубов, в которой больше вызова, чем радости.

Он стоял и ждал.

И я поймал это как сигнал, который не должен был появиться у человека без плана. Бык, который хочет задавить, не ждёт. Он идёт вперёд и давит, пока ты не ляжешь. А этот остановился и дал мне окно. Значит, либо он уверен в своей защите, либо он готовит что-то ещё. В любом случае, окно на арене всегда пахнет ловушкой.

Я держал взгляд на его подбородке и челюсти. Голова у него тяжёлая, шея короткая, и если выключать, то лучше в челюсть. Печень у него под рёбрами, а рёбра у таких людей обычно крепкие. Колено можно срезать, но тогда это затянется, и он всё равно успеет зацепить меня массой. Мне нужен был удар, который меняет всё сразу.

Я сделал шаг вперёд.

Он не двинулся. Он даже не поднял руки.

И вот это уже стало совсем странно. Я ожидал хотя бы рефлекторной защиты, хотя бы попытки закрыться локтем. Ничего. Он стоял, улыбался и смотрел мне прямо в глаза, будто хотел, чтобы я ударил первым и вложился по полной.

В голове мелькнуло раздражённое, почти злое: «Повезло. Имбецил.»

Я не стал спорить с тем, что видел. Если противник даёт тебе челюсть, ты бьёшь челюсть. Только бьёшь быстро и точно, чтобы не дать ему передумать в последнюю долю секунды.

Я сократил расстояние ещё на полшага и вбил правый в челюсть.

Я вложился.

Не «для проверки». Не «на почувствовать». Я ударил так, как бьют в момент, когда нужно выключить бой здесь и сейчас. Бёдра, корпус, плечо, кулак, вся цепочка пошла в удар, и в голове уже на мгновение появилась картинка: голова дёргается, ноги теряют связь с бетоном, бык падает, я добиваю, возвращаюсь к своим и получаю две минуты.

Кулак встретил препятствие.

Не плотную кожу. Не кость. Не «крепкая челюсть».

Это было ощущение, будто я врезал по камню.

В ту же секунду я увидел это глазами: по его подбородку и по линии челюсти пошла другая фактура, как будто поверхность стала грубее, плотнее, и свет лег на неё иначе. Кожа в месте удара выглядела не как кожа. Она выглядела как камень, который почему-то принял форму лица.

Боль ударила сразу, резко, хищно.

Не по всей кисти, а точкой, в пальце, и дальше по руке, как электричество, которое не спрашивает разрешения.

Я понял, что произошло, ещё до того как тело успело «ойкнуть».

Палец.

Не сломался. Он вылетел из сустава.

Костяшка ушла в сторону, и на долю секунды мир стал очень конкретным: сустав больше не совпадал сам с собой, кожа натянулась, под ней вспухла горячая боль, и палец стал чужим, неправильным, словно его прикрутили не туда. Внутри щёлкнуло знакомое ощущение вывиха, только здесь оно было злее, потому что я вложил силу в удар и получил отдачу.

Я отдёрнул руку рефлекторно, и эта маленькая амплитуда движения дала ещё один укол боли, будто кто-то ввинтил иглу прямо в сустав.

Бык улыбнулся шире.

Он чуть наклонил голову, как человек, который только что показал фокус, и впервые поднял руки, медленно, без спешки, как будто сейчас всё начнётся по-настоящему.

А у меня в голове вспыхнула мысль, холодная и очень ясная, даже сквозь боль.

Да мать его…

Ещё один маг…

После плотного обеда, по закону Архимеда, Чешир бы лёг поспать. Пузо приятно тянуло вниз, веки сами собой тяжелели, а мозг выдвигал простой план спасения мира: свернуться клубком, прижаться боком к батарее и не отвечать на вопросы до утра.

План был хороший. Надёжный. Кошачий.

Только Рома где-то пропал, и из-за этого ни батарея, ни сон не считались уважительной причиной.

Чешир сидел на торпеде Жениной «восьмёрки» и держал себя так, словно он капитан корабля дальнего плавания, а эти трое сзади просто шумная команда, которую надо довезти до нужной точки. Лапа лежала на пластике, когти время от времени царапали поверхность, когда машина подпрыгивала на ямах. Нос ловил воздух через приоткрытое окно, и в каждом порыве ветра он пытался найти знакомую нитку: тот самый след, то самое направление, то самое «там».

Женя вёл, стиснув зубы, и в глазах у него стояла такая сосредоточенность, будто он сейчас не по городу едет, а через минное поле. Руки на руле держались ровно, но по пальцам было видно, что он себя тормозит. Вихри в нём жили и просились наружу, и Чешир это чувствовал почти кожей: воздух в салоне иногда становился плотнее, словно пространство вокруг Жени на секунду собиралось в спираль, потом отпускало.

В салоне не замолкал Ксюшин голос.

— Я сейчас, честно, не понимаю, — в который раз сказала она, наклонившись вперёд между сиденьями. — Вы реально верите, что это… кот? Что он знает, где Рома? Вы с ума сошли?

Чешир повернул голову и посмотрел на неё тем взглядом, который у него обычно шёл в комплекте к слову «засранка», только вслух он, разумеется, ничего сказать не мог. Лапа сама собой поднялась и ткнула вперёд, в лобовое, в нужную сторону, где через пару кварталов надо было уходить направо.

Женя коротко глянул на торпеду и спокойно сказал:

— Вот так и верю. Видишь? Он показывает. Не лапой в потолок, Ксюш. Конкретно показывает, куда ехать.

— Он может просто дёргаться! — Ксюша упрямо скривилась. — Ему хочется в окно, ему скучно, ему жарко, да что угодно. Это животное. Оно жрёт паштет и падает пузом на пол. Оно не навигатор.

Чешир сглотнул обиду вместе с воздухом. «Падает пузом на пол» было, к сожалению, правдой, но это не отменяло того, что пузо сейчас работало в интересах следствия.

Он снова поднял лапу и указал направо, потом коротко ткнул вниз, почти в ту часть торпеды, где Женя держал телефон, словно подсказка должна лечь железно и без вариантов.

Женя повернул. Машина ушла вправо, и Чешир удовлетворённо прижмурился. Вибрация под лапами сменилась, звук колёс стал другим, и город вокруг, по ощущениям, начал складываться в правильную схему.

Соня, сидевшая рядом с Катей, говорила реже всех, но когда заговорила, прозвучало ровно и тихо, без попытки спорить ради спора.

— Ксюша, — сказала она, подбирая слова осторожно, как будто боялась попасть не туда, — я понимаю, что я у вас… новенькая. Но он правда не просто мечется. Он реагирует на маршрут. Он ждёт поворота, показывает заранее, и потом успокаивается. Это похоже на… ну, на смысл.

Ксюша фыркнула.

— На смысл похоже, когда Рома рядом и говорит человеческим языком. А это кот.

Чешир повернул уши назад и мысленно выдал всё, что он думает о человеческой логике. Потом вспомнил, что спасает Рому, и решил экономить силы. Ему ещё показывать. Ему ещё вести. А главное, ему ещё терпеть разговоры этих людей, которые почему-то в критический момент спорят именно о том, что работает.

Катя молчала всю дорогу. Это было даже страшнее, чем Ксюша. Она сидела, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Не демонстративно, не на показ. Просто так, как сжимают руки, когда держат внутри слишком много и не знают, куда это выплеснуть, чтобы не разнести всё вокруг. В салоне от неё шло ощущение, которое Чешир ловил всё яснее: словно воздух рядом с ней становился тяжелее, горячее, а потом, наоборот, проваливался в холодную пустоту.

Чешир пока не умел называть стихии словами, он вообще не любил слова, потому что слова придумали люди, чтобы спорить. Но он уже научился чувствовать, где в человеке есть сила, и где эта сила рвётся наружу. У Кати она рвалась.

И самое неприятное заключалось в том, что в машине сидели четверо магов, и все четверо были на пределе. Магия оказалась привязана к эмоциям. Чем сильнее эмоция, тем сильнее фон. Чешир это ощущал каждой шерстинкой, как ощущают грозу до того, как ударит первый гром.

Женя — вихрь и злость, затолканная глубоко, чтобы не сорваться прямо за рулём.

Ксюша — напряжение и страх, завернутые в упрямство, чтобы не признать очевидное.

Соня — тревога, аккуратно собранная в вежливость, потому что по-другому ей было страшно заговорить.

Катя — тишина, которая давит так, что хочется отодвинуться, и при этом отодвинуться некуда.

Чешир сидел на торпеде и чувствовал себя одновременно очень умным котом и очень несчастным котом. Он хотел спать. Он хотел, чтобы Рома был рядом. Он хотел, чтобы люди понимали с первого раза, когда им показывают маршрут.

Он поднял лапу и показал прямо.

Женя снова глянул и кивнул.

— Прямо, — сказал он сам себе. — Понял.

Ксюша снова не выдержала.

— Женя, — она наклонилась ближе, голос стал чуть тише, почти умоляющим, но всё равно колючим, — ты понимаешь, как это звучит? Ты княжич. Ты взрослый человек. Ты реально сейчас едешь за котом.

Женя даже не повернул головы. Он смотрел на дорогу.

— Я сейчас еду туда, где может быть Рома, — сказал он спокойно. — Мне плевать, как это звучит. Я вижу, что кот показывает маршрут. Я вижу, что он это делает осознанно. Всё.

Ксюша резко вдохнула, будто готовилась к новой атаке, но Женя добавил, уже жёстче, без повышения голоса, просто с нажимом:

— Перестань включать… эту свою стерву, Ксюш. Приди в себя. У нас друг пропал. Если кот — единственная нитка, я буду держаться за нитку.

Соня опустила взгляд, потом снова подняла и тихо сказала:

— Он же ещё в офисе пытался нас вывести. Мы просто тупили. Простите.

Слово «тупили» прозвучало неожиданно честно. Чеширу захотелось ей муркнуть благодарно, но он вспомнил, что его мурчание обычно принимают за «какой милый», а не за «наконец-то вы поняли», и решил не портить момент.

Катя наконец пошевелилась. Не повернулась всем телом, не влезла в спор. Она просто чуть расслабила пальцы, потом снова сжала кулак и сказала негромко, так, что голос попал в тишину, как игла.

— Он знает.

Ксюша замолчала, словно её щёлкнули по носу.

Соня медленно выдохнула.

Женя кивнул, будто получил подтверждение, которое и так уже было.

Чешир посмотрел на Катю внимательнее. Она не смотрела на него. Она смотрела вперёд, сквозь лобовое, так, будто пыталась взглядом достать того, кто держит Рому. И от этого в салоне снова стало плотнее, тяжелее.

Чешир ткнул лапой налево.

Женя повернул налево.

Машина вошла в более узкую улицу, где дома стояли ближе, а воздух пахнул сыростью и старым бетоном. Чешир поднял морду, втянул запах и понял, что они идут правильно. Внутри у него что-то щёлкнуло, как маленький замок: да, да, здесь, дальше, ещё немного.

Ксюша снова не выдержала, но теперь говорила уже тише, словно спорила не с Женей, а с реальностью.

— Это слишком просто, — сказала она. — Вот что меня бесит. Просто кот. Просто показал. Просто поехали. Так не бывает.

Женя усмехнулся, коротко, без радости.

— У нас в жизни постоянно бывает «просто». Пока ты не начинаешь усложнять, чтобы не верить.

Соня кивнула, осторожно, будто боялась поддержать не ту сторону, но всё равно сказала:

— У нас и магия «не бывает». А она есть. Почему коту «не бывает»?

Чешир прижал уши, потому что разговор стал слишком человеческим, а ему нужно было работать. Он показал прямо, потом снова прямо, потом резко направо, потому что там был поворот, который легко проскочить. Женя успел. Машина пошла вправо, и Чешир удовлетворённо выдохнул.

На секунду в салоне даже стало тише. Не потому, что все успокоились. Просто у всех в голове появился один и тот же общий ритм: маршрут, повороты, ожидание.

Катя снова сжала кулак, и Чешир почувствовал от неё всплеск силы, как вспышку под кожей. Стихия оставалась неизвестной, но эмоция была понятна без слов. Ярость. Чистая. Сдержанная. Такая, от которой у сильных людей дрожат не руки, а воздух вокруг.

Ксюша посмотрела на Катю боковым зрением и тихо спросила:

— Ты… ты чувствуешь что-то?

Катя ответила не сразу. Потом сказала ровно:

— Я чувствую, что если мы опоздаем, я разнесу того, кто это сделал.

Соня сглотнула и отвернулась к окну.

Женя крепче взялся за руль и сказал, не глядя назад:

— Тогда давайте успеем.

Чешир поднял лапу и показал вперёд, как можно точнее, как можно яснее, чтобы у них не осталось сомнений. Он чувствовал, что они близко. Он чувствовал, что сейчас любая ошибка станет дорогой. Он чувствовал, как магия в салоне фонит от эмоций, как будто четыре человека уже готовятся к удару, и этот удар держится на тонкой грани, пока машина едет.

Он хотел бы снова лечь спать, по закону Архимеда, по всем законам кошачьего счастья.

Он хотел бы, чтобы Рома сам открыл дверь и сказал своим людям, что они идиоты, но он их всё равно любит.

Пока Ромы не было, любить и ругать людей приходилось Чеширу.

Он показал налево. Резко. Без вариантов.

Женя повернул.

И в этот момент Чешир почувствовал, что направление стало совсем правильным, почти болезненно правильным, как будто он наконец попал в ту точку города, где запах и память совпадают, и дальше уже нельзя ошибиться.

Он поднял лапу ещё раз и ткнул вперёд, медленно, настойчиво.

«Давай. Давай. Давай. Только не тупи. Только не остановись. Только довези.»

Машина рванула чуть быстрее.

Чешир удержался на торпеде, расправил плечи так, как расправляют их настоящие капитаны, и приготовился показывать дальше.