Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III

Глава 19

Я поставил последнюю подпись, вывел дату и замер над листом. Рука ещё держала ручку, будто тело не верило, что пытка закончилась. Пальцы гудели от зажима, от того, что последние сорок минут я выводил свою фамилию столько раз, что она перестала быть фамилией и стала мышечной памятью. Я машинально глянул на ладони — чистые, розовые. Кожа свежая, будто её сутки держали под мазью и тёплой повязкой, а не жгли на арене. Вчера они горели настолько, что я ругался на каждый сантиметр бинта, а сейчас кожа выглядела так, словно я вчера родился. Это тело востанавливалось с такой скоростью, к которой я не привык.

Ощущение было такое, будто я беру ипотеку на дом, полстраны и ещё императорский трон в нагрузку. Подпись. Инициалы. Подпись. Дата. «Ознакомлен». «Согласен». «Подтверждаю». Миры меняются, лица, которые окружают, костюмы, языки, деньги — но бюрократия. Она переживёт всех нас. Бумага хочет наши руки и наше время, и она их получит: ни один мир, ни одна цивилизация, ни одна империя так и не научилась обходиться без стопки, которую нужно подписать, прежде чем тебе разрешат пользоваться тем, что и так твоё.

Я всю прошлую жизнь ненавидел документы. Хоть десять лет просидел в офисной рутине, и каждый день они проходили через мои руки. Я всё равно скидывал их на кого-то — при первой возможности, при второй, при любой. А сейчас скидывать не на кого.

Я сложил документы в пачку — аккуратно. Ладони были гладкие, целые, но память все еще подкидывала мне тревожность. Каждый раз, когда бумага касалась кожи, пальцы вздрагивали рефлекторно, ожидая боль, которой уже не было. Тело помнило что было. Тянущее, раздражающее ощущение — фантомная метка.

Пока я все подписывал и заполнял, Катя с Женей о чём-то говорили. Я не слышал, о чём — я был занят тем, что ставил свою фамилию в тридцать восьмой графе, и мне было вообще ни до чего. Когда я поднял голову, их уже не было. Уехали втроём — Катя, Женя, Ксюша. Катя сказала, что когда я закончу, я должен их набрать, и Женя подъедет и заберёт.

За стеклом сидела гадина, которая час назад изображала хранительницу порядка и величие бюрократии. Сейчас выражение лица у неё было кислое, служебно-обиженное — как у собаки, которой дали команду «лежать» при гостях, и она легла, но всем своим видом показывает, что запомнит это надолго. Видимо, после разговора с Катей и того, что ей показали на экране телефона, у неё отпала охота играть в свои игры. Но обида осталась, и обида эта была написана на ней так крупно, что можно было читать с другого конца зала.

Я просунул пачку в щель.

— Всё подписал.

Она взяла бумаги кончиками пальцев, осторожно, брезгливо, будто я передал ей дохлую крысу и ещё попросил подержать. Пробежалась глазами по первой странице. По второй. По третьей. Листала ногтем — быстро, механически, на автомате. Так проверяют подписи люди, которым давно плевать на содержание. Им важно, чтобы галочка стояла. Чтобы закорючка была. Чтобы потом, когда придёт проверка (которая, судя по бардаку у неё на столе, не приходила уже давно), можно было ткнуть пальцем и сказать: вот, всё оформлено. С меня взятки гладки.

— Отлично. Две минуты, я проверю всё по списку. После этого к вам выйдет менеджер и проводит к ячейкам, чтобы вы могли получить всё, что было оставлено вашим отцом.

— Спасибо, — сказал я. И сам услышал, как это «спасибо» звучит — пустое, канцелярское, слово-заглушка, которое ничего не значит и ни к чему не обязывает. Так говорят «спасибо» продавцу в магазине, когда берёшь пакет. Так говорят «спасибо» врачу, когда он сообщает результат анализа. Механизм вежливости, в котором нет ни грамма благодарности.

Она кивнула и ткнула пальцем наверх, на табло.

— Ожидайте. Ваш номер загорится вот здесь.

Номер. Номерочек. Очередь за справкой о том, что тебе разрешено быть собой. Поликлиника, почта, любое место, где система дала тебе циферку и попросила сидеть тихо и ждать, пока тебя вызовут. Империя, аристократия, баронство, кольцо на пальце — а ты всё равно ждёшь, когда вспыхнет твой номер на табло.

Я сделал два шага в сторону, остановился, понял, что выгляжу будто человек, который не знает, куда идти, и заставил себя двигаться нормально — к зоне ожидания, где стояли столики, кресла и люди.

Справа, у крайнего столика, сидел мужик лет пятидесяти в синей куртке, явно не по дресс-коду этого места. Куртка мятая, руки лежали на коленях ладонями вниз, пальцы время от времени вздрагивали — мелко, нервно, в ритме секундной стрелки. Ждал менеджера. Вероятнее всего, уже давно: на лице у него была усталость человека, который перестал злиться и начал просто терпеть.

Через два кресла от него — молодая девушка, рыжая, с короткой стрижкой. Она держала паспорт двумя руками, прижимая его к животу. Губы сомкнуты плотно, взгляд уходит в пол, нога чуть подрагивает — классическая тревога ожидания. Кредит. Одобрение или отказ. По тому, как она периодически бросала быстрый взгляд на дверь за стойкой, я понял: ей уже сказали «ожидайте», и она сидит в этом ожидании, словно в петле, из которой нельзя выйти, пока кто-нибудь по ту сторону стекла не решит её судьбу.

Чуть дальше — пожилая пара. Мужчина в пиджаке, женщина в платке. Оба сидели прямо, руки сложены одинаково, на коленях. Молчали. Даже друг на друга не смотрели. Они ждали чего-то, что, скорее всего, уже знали — закрытие счёта, оформление доверенности или что-то ещё, о чём говорят шёпотом дома и молча в банке. Лица у них были одинаковые — терпеливые, каменные. Видимо, банк выдаёт такое выражение вместе с талоном на входе. Бесплатная услуга.

И тут меня догнало про талон.

Талон-то не у меня. Катя увезла его с собой. Или он остался в сумке, или она вообще его выкинула: ей уже было не до номерков, когда она разбиралась с этой бюрократической улиткой за стеклом.

Я вернулся к окошку. Наклонился к щели.

— Девушка… а номерочек я не помню. Он у Екатерины остался.

Она уже готовилась — я это считал ещё до слов. Губы дрогнули, словно она заранее примеряла фразу «ой, а у нас без талона никак». Уголки рта поползли вверх, медленно и сладко, с привычкой человека, который любит ловить чужие мелкие провалы. У этой сотрудницы даже взгляд изменился: не на меня — на ситуацию. В ней вспыхнул тот самый кайф «поймала», маленькая сытая радость от того, что система снова на её стороне, а клиенту придётся просить и унижаться.

Улыбка не успела оформиться до конца. Внутри у неё что-то щёлкнуло. Микропаузу выдал подбородок — едва заметное зависание. Она сглотнула воздух, коротко, почти бесшумно. Глаза на долю секунды ушли вниз, к столу, и тут же вернулись обратно — уже с другим тоном, с другим нажимом. Она вспомнила Катин телефон. Вспомнила спокойный голос Кати. Вспомнила то, что было на экране. И вспомнила, что крохотная власть заканчивается в тот момент, когда рядом появляется власть настоящая.

Испуг — мелкий, спрятанный, быстро задавленный — я всё равно прочитал. Тело помнило, как это делается. Прошлая жизнь, прошлые навыки, прошлая привычка разбирать чужие лица на запчасти — всё это жило где-то в затылке и включалось само, без спроса. Я не выбирал читать её. Просто считал, мимоходом, будто вывеску на магазине. И подумал, что это забавно: она меня боится, а я пришёл за связкой ключей и парой бумажек.

— У вас был ноль пятьдесят второй, — сказала она. Голос ровнее. Тише. Голос человека, который только что наступил на грабли, и теперь идёт очень аккуратно. — Ожидайте.

— Спасибо.

Я отошёл.

И впервые за утро злость отступила. На её место пришла усталость. Та, что оставляет боль в плечах после длинной очереди и загруженный мозг от чужих правил. Усталость от предсказуемости. От того, что система устроена одинаково, в каком бы мире ты ни жил. Она всегда найдёт способ заставить тебя доказывать. Доказывать, что ты — это ты. Что имеешь право. Что документ настоящий. Что кольцо настоящее. Что ты вообще существуешь, и твоё существование подтверждено бумагой, печатью и подписью в тридцать восьмой графе.

Я сел так, чтобы видеть табло, и обвёл взглядом зал.

Имперский банк. Единственный банк в империи. Я сидел в кресле и чувствовал это место кожей — холод, тяжесть, давление. Мавзолей для денег. Тишина давила на уши. Люди вокруг говорили приглушённо, шёпотом, на полутонах; от этого шёпота у меня в голове стоял монотонный гул, храмовый, предслужебный. Храм, где деньги лежат вместо мощей, и к ним относятся с таким же трепетом.

Я опустил взгляд на пол — он блестел так, что в нём отражались мои ботинки, и от этого блеска глаза слезились, будто от свежего снега. В отражении все люди выглядели одинаковыми — деловыми, аккуратными, безликими. Стекло везде толстое, с дымчатым оттенком; в нём я видел своё лицо размытым, приглушённым. Банк фильтровал индивидуальность на входе и выдавал каждому одинаковую маску. Удобная система. Зашёл — и стал никем.

По углам стояли охранники. Из тех, что умеют смотреть так, что ты сам вспоминаешь все свои грехи за последние пять лет. Я ещё на входе подумал: этими ребятами можно заменить все рентген-аппараты в клиниках, и точность диагноза, скорее всего, только вырастет. Лица у них ничего не выражали. Спины и взгляды — выражали всё.

Камеры висели там, где ты их не замечаешь глазами, зато чувствуешь кожей: лёгкое покалывание на затылке, ощущение, что за тобой следят, которое не отпускает, пока ты внутри. Я вдохнул глубже и поморщился — в нос ударило полировкой, химической чистотой и чужими духами, дорогими, плотными, из тех, что оседают на одежде и потом преследуют тебя ещё полдня. В горле от этого коктейля слегка запершило, и я сглотнул, пытаясь избавиться от привкуса чужих денег.

Слева, у переговорного столика, какой-то парень пытался выбить кредит. Начинающий бизнесмен — по виду, по жестам, по тому, как он расправлял бумаги и тыкал пальцем в графики. Говорил быстро, с нажимом, с энергией человека, который верит: если объяснить достаточно громко и убедительно, процент станет ниже. Бедолага.

Ещё в прошлом мире я знал, что «выбить хороший процент» — из области городских легенд. Все банковские программы рассчитаны на одно и то же. Процент один. Условия одни. То, что называют «индивидуальным предложением», на деле означает стандартный пакет с другой обложкой. Настоящие «хорошие проценты» даются тем, о ком не говорят вслух и кому не нужно размахивать бизнес-планом.

Менеджер напротив сидел с лицом, которое я бы описал одним словом — фиолетово. Профессиональная пустота. Он знал, чем всё закончится, ещё до того, как этот парень открыл рот. Он вёл процедуру, кивал в нужных местах, делал пометки в блокноте — и думал о своём. Я читал это по нему так же легко, как и сотрудницу за стеклом: по микродвижениям глаз, по тому, как он смещал взгляд вправо и вниз каждый раз, когда клиент говорил «перспективный рынок».

Этот менеджер считал в голове бонусы. Прикидывал, на какую сумму будет кредит, и что он на эту премию купит — новый телефон, может, или колёса на машину поменяет. И это было нормально. Привычно. Системно. Людям в форме плевать на чужие мечты, им важна своя арифметика.

Я снова глянул на табло — ноль пятьдесят второй ещё не горел — и в этот момент боковым зрением поймал движение.

Знакомое движение. Знакомая походка. Манера держать руки чуть на отлёте — плечи слишком широкие для пиджака, и он это знает. Темп шага — уверенный, размеренный, с лёгкой раскачкой.

Демид.

Я его узнал раньше, чем повернул голову. Тело само опознало — по ритму, по силуэту, по воздуху, сгущающемуся вокруг него при каждом шаге. И он шёл ко мне. Целенаправленно. Прямым курсом.

Это мне не понравилось. У меня и так утро качало, словно лодку в шторм, а Демид был из тех людей, которые рядом всегда зачем-то. Просто так он не подходит. Просто так он не здоровается, не улыбается. У него всегда есть причина, и эта причина обычно связана с чем-то, что мне не понравится.

Он подошёл. Улыбнулся. Улыбка по форме была улыбкой — губы растянулись, зубы показались. По сути — каменная кладка. Вежливый жест, за которым ничего тёплого, ничего живого, ничего настоящего.

— О! Роман, здравствуй. Что нового?

Прямо как я и предчувствовал. Слово в слово. «Здравствуй, что нового». Социальный протокол, формальность, ритуал. Мне захотелось ответить «отвратительно, спасибо, что спросил», но я встал, протянул руку. Тело само выбрало правильную дистанцию, правильный жест, правильную интонацию. Прошлая жизнь научила: не показывай раздражение тому, кого не можешь просчитать до конца.

Мы пожали руки.

Пальцы сомкнулись, и у меня внутри щёлкнуло короткое, злое удовольствие.

«Ну что, собака. В прошлый раз ты показал фокус. Теперь я проверю, что у тебя под кожей.»

Я удержал рукопожатие на лишнюю долю секунды и сделал то, что однажды вылезло в бою само. Сфокусировался на ощущении под ладонью, на его пульсе, на тепле чужой кожи. И толкнул туда своё утро. Не потоком импульса или энергии. Комком. Злостью за эту бумажную дрянь, за тётку за стеклом, за чужую власть в мелочах. И страхом тоже, который где-то глубоко продолжает сидеть внутри меня.

Демид не отдёрнул руку. Хватка не изменилась. На лице осталась та же каменная вежливость. Только зрачки на мгновение расширились, совсем чуть-чуть, и мышцы вокруг глаз дёрнулись, будто он проглотил что-то неприятное и тут же закрыл это на замок. Я отпустил первым и сделал вид, что ничего не произошло. Он сделал то же самое.

— Нормально, — сказал я. — Приветствую, Демид. А у тебя?

— Да вот… — Он чуть повёл подбородком, этим жестом, которым закрывают любые вопросы, словно крышкой. — Дела рода. Всё-таки теперь я тоже аристократ, а всё никак не создам… как это… фамильный счёт. Ты, кстати, его сделал?

В голове мелькнуло: вот ещё одна яма с бумагами, в которую я пока не хочу лезть. Я сегодня еле вывез стопку «на ячейку». Ещё одну стопку «на фамильный счёт» я бы сейчас пустил на растопку. Но он прав, где-то на периферии сознания я это понимал — надо бы и вправду сделать. Раз уж я в банке, я аристократ и у меня есть род, пускай состоящий из меня одного и чёрного кота, который даже жрать вовремя не хочет.

Но сегодня — нет. Сегодня я ещё одну пытку бумагами просто не вытяну. Физически, морально, экзистенциально.

— Нет, — честно ответил я. — Ещё не занимался.

Он улыбнулся шире, на пару миллиметров — ровно настолько, чтобы подкол стал видимым.

— Зря, зря. Если занимаешься бизнесом — это необходимо.

Я промолчал. Он был прав в том смысле, в котором бывают правы люди, у которых всё разложено по папкам и подшито по датам. Я к таким никогда не относился. И вряд ли начну.

Демид помолчал секунду — коротко, расчётливо, взвешивая, стоит ли говорить следующее. Решил, что стоит.

— Кстати, Роман. Хотел извиниться за тот вечер в ресторане. Мне пришлось уйти раньше, чем планировал. Появились неотложные дела, и времени на объяснения просто не оставалось. Пришлось уйти быстро. Надеюсь, с вас там не содрали лишнего? Я же всё оплатил заранее.

Голос у него был гладкий, лелейный. Извинение звучало отчётом — вежливое, отмеренное, без единого лишнего слова. Я смотрел на него и ловил знакомое ощущение: этот человек говорит правду, но с двойным дном. «Неотложные дела». Два слова, которые могут означать что угодно — от звонка мамы до того, о чём лучше не спрашивать в банковском зале под камерами.

— Не, всё нормально, — сказал я. — Мы тоже в итоге не задержались. Женя встретил там своих родителей, мы с ними провели вечер. В комнату даже не вернулись.

Демид чуть приподнял бровь — микродвижение, которое на его каменном лице выглядело целой пантомимой.

— Родителей? Вот так совпадение.

— Ага, — я кивнул. — Мир тесный. Особенно в Серпухове.

Он усмехнулся — на этот раз почти по-настоящему. Может, мой ответ его позабавил. Может, ему полегчало от того, что мы не полезли обратно в ту комнату. Я не стал гадать, какой из вариантов правильный. С Демидом это бесполезно: он слишком хорошо контролирует лицо, и даже моя привычка разбирать людей на запчасти давала сбой, когда дело касалось его.

Демид слегка развёл руками — жест «ладно, не задерживаю, у меня свои дела, у тебя свои, мы оба это понимаем».

— Ладно, бывай, Роман. Пойду заниматься тем, зачем приехал. А тебе удачи с твоими начинаниями.

Он уже развернулся и сделал шаг, но всё-таки бросил через плечо последнюю фразу — вежливую по форме, с подлостью по смыслу. Сказал и не замедлился:

— По твоему лицу вижу… утро у тебя началось хреново.

Я выдохнул через нос. Коротко.

— Началось-то не так уж и плохо, — сказал я. — Заканчивается так себе.

Он кивнул — и на секунду возникло ощущение, что мы обменялись чем-то значимым. На деле это был просто обмен фразами, вежливый протокол без веса и последствий. Я не стал разбирать, зачем он оставил этот кивок — и Демид развернулся, пошёл дальше, к стойкам, к своим бумагам, к фамильному счёту, и через несколько секунд растворился в блеске пола, в чужих спинах, в банковской тишине.

Я сел обратно и поймал себя на мысли, которая вертелась в голове с самого утра, но которую я всё время отодвигал. Дом. Подольский округ. Наследство, которое лежит и ждёт.