Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III

Глава 18+

Заметка автора

Эта глава имеет рейтинг 18+. Если вам нет восемнадцати — лучше пропустите.

Если возраст позволяет, и есть желание — читайте. Это больше эротическая глава: да, здесь есть кусочек сюжета и событий, но всё важное в любом случае будет передано и дальше в тексте. Так что вы ничего не потеряете, если пролистаете.

Для тех же, кому интересен именно 18±контент, глава открыта.

Конец заметки

Катя шагнула ко мне. Подошла вплотную — я почувствовал тепло её тела через ткань рубашки, запах духов, смешанный с вином и вечерним воздухом, и что-то ещё, глубже, животнее, что передаётся только кожей. Её руки поднялись к моим плечам, пальцы нашли верхнюю пуговицу и расстегнули — неторопливо, одну за другой, сверху вниз. С каждой расстёгнутой пуговицей её взгляд опускался ниже. Грудь, рёбра, живот. Рубашка разошлась, и Катя провела ладонями по моей коже — от ключиц до пояса брюк, — и от этого прикосновения у меня перехватило дыхание. Ткань скользнула по рукам и упала на пол рядом с платьем.

Её ладони легли на пряжку ремня. Расстегнула. Потянула вниз молнию. Брюки сползли сами — я переступил через них, и Катя отшвырнула их ногой, легко, по-хозяйски, словно уже наводила порядок в моей квартире.

Я остался в одних трусах. Она окинула меня взглядом — снизу вверх, задержавшись там, где ткань натянулась, — и улыбнулась. Краем губ. Уверенно.

— Ну что? — спросила она тихо. — Ты всё ещё боишься?

Я покачал головой. Слов не нашлось. Они и не требовались.

Катя толкнула меня в грудь — игриво, одной ладонью, и я сел на край кровати. Она стояла передо мной, и я впервые за весь вечер позволил себе смотреть — целиком, при свете ночника, запоминая.

Катя Кац. Дочь барона Иосифа Каца. Девятнадцать лет, рыжие волосы, зелёные глаза. Я видел её одетой и каждый раз заставлял себя отводить взгляд раньше, чем нужно. Сейчас она была раздета и отводить было незачем.

Она расстегнула бюстгальтер — защёлка сзади щёлкнула, бретельки скользнули по плечам, чашечки разошлись, и грудь освободилась. Большая. Полная. Тяжёлая — качнулась при движении, и свет от ночника лёг на кожу, обрисовав округлость, ложбинку, тёмные ареолы с напрягшимися сосками. Я сглотнул. Реальность оказалась щедрее любых фантазий, которые я гнал от себя последние недели.

Я протянул руку, обхватил ладонью левую грудь — она переполняла ладонь, тяжёлая, горячая, — провёл большим пальцем по соску. Катя тихо выдохнула, прикрыла глаза.

Она потянулась к трусикам — кружевным, тёмным — и стянула их вниз. Ткань скользнула по бёдрам, зацепилась за колено, и Катя шагнула из них, освободившись полностью.

Тело, которое я видел урывками — плечо из-под ворота, линию бедра под юбкой, щиколотку над туфлей — сейчас было целиком передо мной, открытое, живое, настоящее. Кожа гладкая, с лёгким загаром на плечах и ключицах. Талия узкая, живот плоский, с тонкой полоской мышц — Катя занималась собой, или природа занялась ею, результат один. Бёдра — округлые, плавные, с женственным изгибом, за который взгляд цепляется сам. Ноги — длинные, стройные, с чёткими линиями икр и узкими щиколотками. Ягодицы — упругие, литые, с ямочками по бокам, на которых хотелось задержать ладони и не убирать. Она стояла прямо, уверенно, и в ней не было ни грамма стеснения — спокойное знание собственного тела и того, что оно делает с мужчиной, который на него смотрит.

С моим оно делало многое.

Катя опустилась передо мной на колени. Руки легли мне на бёдра — нежные, тёплые. Пальцы подцепили резинку трусов и потянули вниз. Я приподнялся, помогая, и ткань скользнула по ногам.

Она посмотрела, задержала взгляд, облизнула губы — рефлекторно, неосознанно, как делают, когда видят что-то, от чего рот наполняется слюной. Мне стало жарко. По спине пробежала волна мурашек.

Катя наклонилась. Я почувствовал её дыхание — горячее, влажное — на внутренней стороне бедра. Её губы коснулись кожи, прошлись вверх — неторопливо, прокладывая дорожку поцелуями, и каждый отдавался внизу живота пульсирующим толчком. Она взяла меня в ладонь — уверенно, обхватив пальцами, — и провела губами по всей длине. Я вцепился пальцами в простыню.

— Кать, — выдохнул я.

Она подняла глаза — снизу вверх, и в этом взгляде было всё: вызов, нежность, удовольствие от того, что делает, и от того, как я реагирую. Губы обхватили меня, язык прошёлся, и в голове стало пусто. Белый шум. Никакого профайлинга, никаких ключей и банковских ячеек. Только рот, тепло, влага, ритм.

Она делала это умело — с паузами, меняя давление, глубину, скорость. Одной рукой придерживала у основания, другой гладила по бедру, по животу, и от этих двойных ощущений я терял контроль быстрее, чем хотел.

— Стой, — сказал я. Голос хриплый, чужой. — Иначе всё закончится раньше, чем нужно.

Катя выпрямилась, вытерла губы тыльной стороной ладони и усмехнулась — довольная, горделивая.

— Ладно. Тогда твоя очередь.

Я положил ладони ей на талию, притянул к себе, развернул и уложил на кровать. Она легла на спину, раскинула руки, и волосы рассыпались по подушке огненным веером. В свете ночника её тело казалось золотистым — тени ложились в ложбинки, свет обрисовывал выпуклости, и я смотрел секунду, две, три, складывая в ту часть памяти, где хранятся вещи, к которым возвращаешься.

Я лёг рядом, на бок, опёрся на локоть. Свободной рукой провёл по её животу — неспешно, кожа к коже, — вниз, по бёдрам, по внутренней стороне. Там кожа была нежнее, тоньше, и Катя вздрогнула, когда я коснулся, разводя колени чуть шире.

— Щекотно? — спросил я.

— Нет. — Она не закончила, потому что я коснулся её между ног, и слова застряли у неё в горле.

Влажно. Горячо. Я провёл пальцами вверх, нашёл то, что искал, и надавил — легко, круговым движением. Катя выгнулась, зажмурилась, губы разомкнулись. Дыхание участилось.

Я наклонился и поцеловал её грудь. Обхватил губами сосок — твёрдый, горячий, — провёл языком по ареоле, обвёл, легко прикусил. Катя вздохнула, положила руку мне на затылок, пальцы впились в волосы. Я целовал одну грудь, другой рукой мял вторую — полную, тяжёлую, переполнявшую ладонь, — и Катя начала двигаться подо мной, бёдрами, непроизвольно, подаваясь навстречу руке, которая ещё не дошла до нужного места.

Я опустился ниже. Поцелуи по животу, по пупку, по полоске кожи под ним. Катя напряглась — я почувствовал, как мышцы пресса сократились под губами, — и раздвинула ноги шире. Я лёг между ними, устроился, положил ладони ей на бёдра, раскрывая, и коснулся губами.

Она вздрогнула. Всем телом — от плеч до кончиков пальцев. Я нашёл языком ту точку, которую минуту назад нащупал пальцами, и начал — кругами, ритмично, прислушиваясь к её дыханию, к движениям бёдер, к тому, как она сжимает простыню кулаками и тихо стонет на выдохе, едва слышно, пытаясь удержать звук внутри и не справляясь.

Я продолжал. Язык работал настойчиво, мерно. Катя подавалась навстречу, её бёдра сжимали мне голову — осторожно, потом крепче, потом почти до боли. Я добавил палец — плавно, нашёл нужную точку внутри и надавил. Катя выгнулась, охнула, её рука метнулась к моей голове, вцепилась в волосы, прижимая ближе. Второй палец, ритм языка ускорился, и через минуту — или тридцать секунд, я потерял счёт — она кончила. Бёдра сомкнулись, тело выгнулось дугой, и звук, который она издала, застрял где-то между стоном и всхлипом. Замерла. Тяжело дыша.

Я поднялся к ней, лёг рядом. Лицо раскрасневшееся, на лбу капельки пота, глаза полузакрыты, расфокусированные. Она повернула голову, посмотрела на меня и выдохнула:

— Откуда ты это умеешь?

Прошлая жизнь. Тридцать лет опыта в другом теле. Объяснять — долго и бессмысленно.

— Практика, — сказал я.

Она рассмеялась. Тихо, хрипло, сыто.

— Теперь я хочу тебя внутри, — сказала она.

Я лёг на неё сверху, устроился между разведённых ног. Она обняла меня руками, притянула ближе, и я почувствовал, как её грудь — полная, горячая — прижалась к моей, как наши животы соприкоснулись, как её дыхание смешалось с моим. Я направил себя рукой и вошёл — осторожно, давая ей время.

Катя зажмурилась. Губы сомкнулись плотно. Я остановился на полпути.

— Больно?

— Нет. Не двигайся секунду.

Я замер. Она дышала глубоко, ровно, приспосабливаясь. Потом кивнула, и я продолжил — вошёл до конца, и мы оба тихо застонали.

Тесно. Горячо. Я начал двигаться — размеренно, вытягиваясь почти полностью и снова входя глубоко. Катя подстроилась под ритм, и через несколько движений мы нашли общий темп — тот, который не нужно обсуждать, который тело находит само.

Её руки скользили по моей спине, царапали лопатки, сжимали ягодицы, подталкивая глубже. Ноги обхватили мои бёдра, лодыжки сцепились за спиной. Она стонала тихо, на выдохе, и каждый стон разжигал во мне что-то горячее, первобытное.

Я ускорился. Кровать заскрипела — пружины охнули, рама стукнулась о стену. Ещё раз. И ещё. Где-то на кухне Чешир фыркнул — недовольно, демонстративно, — и я мысленно послал его очень далеко.

Катя запрокинула голову, оголив шею. Я поцеловал её там, под подбородком, и почувствовал под губами пульс — быстрый, дробный, в такт моим толчкам. Она сжалась вокруг меня — ритмично, конвульсивно, — и я понял, что она близко.

— Рома, я… — начала она, и не договорила.

Волна накрыла её. Она кончила тихо — зажмурилась, сжала губы, и всё тело вздрогнуло мелкой дрожью, которая прошла от плеч до ног. Я почувствовал, как она пульсирует вокруг меня, и это ощущение вышибло из меня последние остатки контроля. Я вошёл до упора и кончил — глухо, протяжно, уткнувшись лицом ей в шею.

Катя обняла меня крепче. Прижалась лбом к моему плечу, и я услышал её тихий смех — довольный, усталый, живой.

Мы лежали, не двигаясь, выравнивая дыхание. Потом я осторожно вышел из неё, перекатился на бок. Она повернулась ко мне лицом — волосы растрепались, прилипли к вспотевшему лбу, губы припухли от поцелуев, глаза сонные, довольные.

Она провела пальцем по моей груди — лениво, рисуя невидимые узоры.

— И это только первый раз, — сказала она.

— Намёк понял.

Мы лежали минут десять, может пятнадцать. Дышали. За окном гудел город, на кухне демонстративно лакал воду Чешир — каждый глоток звучал как упрёк, — и молчание между нами было из тех, которые не нужно заполнять словами.

Потом Катя перевернулась на живот, приподнялась на локтях и посмотрела на меня через плечо. Ягодицы — округлые, упругие — поднялись, и я положил на них ладонь. Кожа горячая, гладкая. Она прогнулась в пояснице — и это движение, этот изгиб, было приглашением, которое невозможно прочитать иначе.

— Ещё? — спросила она.

— Ещё.

Я встал на колени за ней. Провёл ладонями по спине — от лопаток до поясницы, вдоль позвоночника, чувствуя каждый позвонок под кожей. Она опустила голову на скрещённые руки, волосы рассыпались по подушке. Я направил себя и вошёл в неё сзади — плавно, придерживая за бёдра. Катя тихо застонала и подалась навстречу.

В этой позе — глубже. Теснее. Я начал двигаться — размеренно, хватаясь за бёдра, за талию. Она двигалась в такт, прогибаясь в спине, и каждый толчок выбивал из неё короткий, резкий выдох. Я смотрел на её спину, на лопатки, которые сходились и расходились с каждым движением, на густые волосы, разметавшиеся по подушке, на то, как играли мышцы на её пояснице, — и внутри копился жар, от которого темнело в глазах.

Ускорился. Кровать снова запела — пружины, рама, стена. Ритмично, глухо. Катя повернула голову, ткнулась щекой в подушку. Глаза зажмурены, губы приоткрыты. Она стонала чаще, громче, и каждый стон проходил через меня электрическим разрядом.

— Сильнее, — выдохнула она.

Я подчинился. Хватка на бёдрах сжалась, толчки стали глубже, жёстче. Она вцепилась в простыню, ткань затрещала под пальцами. Напряжение внутри неё нарастало — я чувствовал это мышцами, которые ритмично сжимались вокруг, — и когда волна накрыла её второй раз, она вскрикнула. Коротко, резко, сорванным голосом. Ноги ослабли, и она рухнула на живот, увлекая меня за собой.

Я лёг на неё, вжался грудью в мокрую спину, губами нашёл шею — солёную от пота — и вошёл ещё раз, глубоко. Катя сжала меня изнутри — сильно, конвульсивно, — и это ощущение выбило из меня всё. Я кончил, уткнувшись ей в шею, и мир на секунду сузился до точки — горячей, пульсирующей, ослепительной.

Мы лежали — она на животе, я на ней, — пока дыхание не начало приходить в норму. Я скатился набок, и Катя повернулась ко мне лицом. Раскрасневшаяся, с мокрым лбом, с глазами, в которых плавала томная, сытая усталость.

— Два-два, — сказала она. — Если считать.

— Кто считает.

Она рассмеялась, придвинулась ближе, положила голову мне на плечо. Я обнял её, притянул. Её грудь прижалась к моему боку, рука легла мне на живот, пальцы лениво гладили кожу. Мы лежали, и за окном гудел город, и было хорошо.

Потом она повернулась спиной ко мне. Прижалась — ягодицы к моему паху, спина к груди. Моя рука обхватила её, ладонь легла на живот, большой палец гладил кожу под пупком. И даже после двух раз тело отзывалось — лениво, вопросительно.

— Третий? — спросила она, не поворачиваясь.

— Дай пять минут.

Она фыркнула. Сжала мою руку, переплела пальцы.

Пяти минут не потребовалось. Три.

Я вошёл в неё сзади, лёжа на боку, — плавно, и в этой позе всё ощущалось по-другому. Мягче. Глубже. Интимнее. Она подалась назад, прижалась теснее, и мы двигались неторопливо, лениво, без спешки. Моя рука скользнула с её живота ниже, нашла то место, от которого она стонала раньше, и начала работать — кругами, в такт движениям. Катя выдохнула, откинула голову мне на плечо, и я целовал её шею, ухо, линию челюсти, и она кончила в третий раз — тихо, долго, с мелкой дрожью, которая прошла по всему телу и заставила её сжаться так, что я кончил следом — протяжно, уткнувшись лицом ей в волосы.

Тишина. Только дыхание. Её и моё, переплетённое, замедляющееся.

Её рука нашла мою руку и сжала — крепко, до побелевших костяшек. И я понял, что это — доверие. Она отпустила себя. И я отпустил.

— Душ? — пробормотала она через минуту. — А то я…

— Я тоже.

Мы поднялись — на ватных ногах, цепляясь друг за друга и за мебель. Ванная — два шага по коридору. Катя зашла первой, включила воду. Тёплая — сразу, без обычного ожидания; видимо, котёл смилостивился. Она встала под струи, закрыла глаза, и я смотрел, как вода стекает по её телу — по волосам, по плечам, между грудей, по животу, по длинным ногам до пола. Пар поднимался к потолку, и в этом пару она казалась размытой, нереальной.

Я шагнул к ней. Намылил ладони, провёл по плечам, по спине — от шеи до поясницы, обводя лопатки. Она стояла расслабленная, и из-под рук уходило то напряжение, которое копилось весь день. Ладони скользнули ниже — по бёдрам, по ягодицам, и я задержался, потому что было приятно держать их в ладонях, чувствовать, как вода бежит по коже. Она тихо хмыкнула.

— Ты моешь или трогаешь?

— Совмещаю.

Катя повернулась, взяла мочалку, провела по моей груди, по рукам. Остановилась на предплечье — там, где раньше были следы от арены. Кожа затянулась, тонкие белые линии на месте ран.

— Болит?

— Давно нет.

Она наклонилась, поцеловала шрам — мокро, легко, с нежностью, которую не ждёшь и от которой перехватывает горло. Я притянул её к себе, обнял под струями воды, и мы стояли — мокрые, прижавшиеся друг к другу, — и это было лучше секса. Почти.

Мы вытерлись одним полотенцем на двоих — его не хватало, и Катя рассмеялась, когда я вытирал ей спину, а она мне волосы. Я накинул на неё халат — она утонула в нём, рукава свисали, подол до пят. Босая, с мокрыми волосами и размазанной тушью, она выглядела лучше, чем в ресторане. По-настоящему.

Катя легла под одеяло, устроилась на боку, подложив руку под щёку. Я лёг рядом, обнял её со спины, прижался лбом к затылку. Пахло шампунем, мылом и ею — тем запахом, который остаётся после близости и который ни с чем не спутаешь.

— Полежим?

— Полежим.

Я лежал и слушал, как её дыхание замедляется — секунда за секундой, вдох за вдохом. В кухне ворчал Чешир — приглушённо, с интонацией оскорблённого домовладельца, территорию которого оккупировали. Где-то далеко гудел ночной город.

Завтра — дом. Кабинет. Ответы, которые обещал мёртвый отец.

Но это завтра. А сейчас — тепло её спины, запах волос и тихое мурлыканье за стеной, которое означало, что Чешир всё-таки смирился.