Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III

Глава 20

Мне нужно туда съездить. Посмотреть, что там. Попробовать использовать дар — прикоснуться к предметам, считать с них то, что осталось. Эмоции, обрывки, следы. Но я прекрасно понимал проблему, дом пустовал годами.

Может, пять лет, может, больше. Память предшественника на этот счёт молчала. Я не помнил, когда последний раз кто-то вообще переступал тот порог. Отец мог бывать там, мог не бывать — я не знал. А предметы, с которых давно не снимали отпечатков живых рук, могли оказаться пустышками. Остывшими. Мёртвыми для моей способности.

Это тревожило. Если дар не сработает, останутся голые факты и чужие слухи про петлю и долги. Дом, земля, имущество и тишина, в которой не за что уцепиться и не у кого спросить.

Но сегодня всё равно не получится. Катя с утра раз пять напомнила, что вечером у нас свидание, и по тону было ясно — это не предложение, это приказ. Убежать не выйдет. Да и если честно, в тот дом нужно ехать спокойно, с чистой головой, подготовленным, а с моим сегодняшним настроением я рисковал просто стоять посреди чужих комнат и злиться на стены, которые ничего мне не расскажут. Завтра. Или послезавтра. Когда голова остынет и руки перестанут зудеть фантомной памятью.

И почему-то от этой мысли мне стало смешно. По-настоящему смешно, когда абсурдность ситуации добирается до тебя целиком. Барон ждёт, пока загорится номерочек. Человек с кольцом аристократа на пальце, с полумиллионом в кармане, с наследством отца за стальной дверью — сидит в кресле и пялится на табло, как пенсионер в сберкассе. И никакой титул, никакое кольцо, никакая фамилия ничего не ускоряет. Система работает в своём темпе. Система всегда работает по своим правилам.

Я потёр большим пальцем ладонь, поймал пульс — частый, сердитый — и заставил себя просто ждать. В голове крутилось другое: Демид. Опять Демид. Слишком часто мы пересекаемся для людей, у которых нет общих дел. Ресторан, канцелярия, теперь банк. Случайность — штука ненадёжная, и три случайности подряд уже пахнут закономерностью.

Совсем близко, за этими дверьми, за рамками и коридорами, за ещё одной проверкой и ещё одной подписью — ячейка. Отцовская. Та, ради которой я сюда припёрся, ради которой терпел эту тётку, из-за нее Катя доставала телефон и говорила тем голосом, от которого бюрократы бледнеют. Там должны лежать ключи, печати, может ещё какая-нибудь дрянь, которую через канцелярию не передашь. А может, там пусто. Может, отец оставил внутри записку «сюрприз, сынок, тут ничего нет» — и это было бы вполне в духе моей жизни.

Я откинулся в кресле и уставился на табло. Ноль пятьдесят второй. Рядом мигнул чей-то сорок восьмой, потом потух. Где-то за стойкой хлопнула дверь, прошёл человек в сером костюме с папкой, скрылся за поворотом коридора. Пульс в запястье стучал ровно, сердито, в своём ритме.

Сорок девятый. Пятидесятый.

Пятьдесят первый.

Ноль пятьдесят второй.

Цифры загорелись зелёным, и я встал раньше, чем успел об этом подумать. Тело решило за меня. Ноги уже несли меня к окошку, а голова ещё сидела в кресле и смотрела на табло.

Она меня ждала. Бумаги лежали стопкой перед ней — аккуратно, с закладками и пометками на полях, которых раньше не было. На лице осталась чистая служебная маска: ровная, гладкая. Ни кислоты, ни «я тут царь». Просто функция. Похоже, Катин телефон лечит бюрократию лучше любого воспитательного отдела.

— Господин Крайнов, — начала она, и одно то, что она запомнила фамилию и произнесла её без запинки, уже говорило мне: разговор с Катей оставил на ней глубокий след. — Все документы проверены, всё в порядке. Подписи на месте, даты верные, формуляры заполнены корректно.

Она сделала паузу. Короткую, профессиональную — из тех, после которых идёт «но».

— Единственное, — она чуть опустила взгляд на стопку, — у вас отсутствует подтверждение вступления в статус барона. Как мы с вами обсуждали ранее.

Я сжал зубы. Опять эта справка. Опять бумага, которую я оставил в офисе, решив, что кольца на пальце достаточно.

— Но, — она подняла руку, предупреждая мою реакцию, — я могу предложить вам вариант. Вот адрес нашей внутренней почты.

Она просунула через щель маленький белый листок. На нём был напечатан адрес электронной почты — длинный, с доменом банка, с цифрами и буквами, похожий на шифр больше, чем на почтовый ящик.

— Вы можете отправить скан документа, подтверждающего ваш баронский статус, на этот адрес. Мы подшиваем, и вопрос закрыт. Без повторного визита.

Я взял листок, убрал в карман и кивнул. Мелочь. Мелочь, которая час назад стоила мне нервов и крови, а сейчас решилась бумажкой с почтовым адресом. Как всегда: система сначала душит, потом предлагает выход, который был под рукой с самого начала.

— Спасибо, — сказал я. И в этот раз «спасибо» прозвучало почти по-настоящему. Почти.

— Сейчас к вам выйдет менеджер, — сказала она и снова ткнула пальцем куда-то в сторону двери справа от стойки. — Он проводит вас к хранилищу. Ожидайте у двери.

Дверь пряталась в стене. Деревянная панель в тон — взгляд за неё не цепляется, руке не за что ухватиться, опознавательных знаков нет. Я бы прошёл мимо, если бы она не ткнула пальцем. Банк умел прятать свои внутренности так, будто их и не существует.

Я подошёл и встал. Ждать пришлось недолго.

Дверь открылась изнутри, бесшумно, мягко — либо петли стоили дороже моей квартиры, либо их смазывали каждое утро. Из проёма вышел парень. Высокий — выше меня на полголовы, может больше. Худой, но такой, который просто так сложен: длинные кости, узкие плечи, длинные пальцы. Лет двадцать пять, двадцать семь. Лицо молодое, гладкое, чисто выбритое. Глаза внимательные, учтивые, из тех, что смотрят на тебя и уже решили, кто ты, ещё до того, как ты открыл рот.

Костюм на нём сидел так, будто его шили на заказ, и, вероятнее всего, так и было. Тёмно-бордовый, глубокого винного оттенка — цвет Имперского банка. Пиджак приталенный, с высоким воротником-стойкой, застёгнутый на три пуговицы тёмного металла, каждая с мелкой гравировкой — что-то вроде герба или логотипа, я не разглядел. Лацканы узкие, с тонкой золотой окантовкой по краю. На левой стороне груди — вышитый символ, имперский двуглавый орёл, мелкий, аккуратный, золотой нитью. Рубашка под пиджаком белая, ворот стоячий, без галстука. Брюки в тон, зауженные, с идеальной стрелкой. Ботинки чёрные, лакированные, начищенные до блеска; в этом блеске можно было увидеть собственное отражение, если бы я захотел. Не хотел.

Весь его вид говорил одно: я часть системы, я знаю свою роль, и мне в этой роли комфортно. Молодой, собранный, выдрессированный. Имперский банк умел подбирать людей под свой интерьер.

— Господин Крайнов? — спросил он. Голос негромкий, отточенный. — Прошу, следуйте за мной.

Он развернулся и пошёл первым, не оглядываясь, зная, что я пойду следом. Уверенность в каждом шаге — привычка, выработанная сотнями таких проводок. Я для него был очередной клиент, следующий номер, новая ячейка. Ноль пятьдесят второй: проход, коридор, дверь, подпись, до свидания.

За дверью оказался коридор. Я ожидал продолжение парадного зала — мрамор, камеры, пространство. Получил другое. Узкий проход, низкий потолок, и я сразу ощутил, как сжалось пространство вокруг, как стены подступили ближе, как плечи автоматически подобрались. Ноги утонули в мягком ковре — шаги пропали, и эта внезапная глухота собственных движений была неприятной. Я перестал себя слышать, и от этого по загривку пробежал холодок.

Стены обшиты панелями того же тёмно-бордового дерева, что и дверь. Свет сверху, тёплый, приглушённый, бил в глаза мягко, но от него всё вокруг казалось плотным, густым — я чувствовал эту густоту лёгкими, словно дышал через ткань.

Камеры здесь тоже были — маленькие, чёрные, утопленные в панели. Я их нашёл сразу, спасибо прошлой службе. И от каждой найденной камеры между лопатками проходил короткий холодный укол.

Менеджер шёл молча. Ботинки его не скрипели, шаги по ковру были глухие, мягкие. Я шёл за ним и считал двери.

Первый коридор — ячейки шли плотно, одна за другой. Номера от сотого до трёхсотого. Двери небольшие, стандартные, металлические, с одной замочной скважиной каждая. Между ними расстояние — полшага, может меньше. Я прикинул размер: узкие коробки, на документы, на пачку денег, на конверт. Массовый сегмент. Для тех, кому нужно спрятать то, что помещается в обувную коробку, и заплатить за это минимальную абонентку.

Поворот. Второй коридор — и сразу стало заметно: двери пошли реже. Номера с трёхсот первого, но расстояние между ними выросло раза в три. Потолок поднялся, и я почувствовал, как расслабились плечи, как дыхание, зажатое в предыдущем коридоре, наконец отпустило.

Свет здесь был холоднее, и от этого перехода глаза на секунду сощурились, приспосабливаясь. Двери тяжелее, шире. У некоторых по два замка. Я посчитал по ходу — штук тридцать на весь коридор, до пятисотого номера. Большие ячейки. Для тех, у кого дело серьёзнее конверта — сюда влезет чемодан, может два. Пространство между дверями казалось пустым, гулким, как коридор в дорогой гостинице, где номеров мало, а цена за каждый начинается там, где у большинства людей заканчивается годовой доход.

Менеджер остановился у стены в конце коридора, и я, задумавшись, потеряв дистанцию, едва не впечатался ему в спину. Красиво бы вышло — барон сносит менеджера в банковском подвале.

Стена. Тупик. Никакой двери. Только металлическая панель, утопленная в камень, и рядом — кнопка вызова, маленькая, латунная, с потёртым ободком.

Лифт.

Менеджер нажал кнопку, и через несколько секунд внутри стены что-то сдвинулось — тяжело, с низким гулом, который я почувствовал стопами раньше, чем ушами. Створки разошлись. Кабина небольшая, на двоих-троих, обшитая тем же тёмно-бордовым деревом. Свет внутри тусклый, жёлтый, и от него мне на мгновение показалось, что мы заходим в шкатулку. Дорогую, полированную, с запахом дерева и металла, который забрался в нос и остался там.

Мы вошли. Менеджер приложил карту к панели внутри, и лифт пошёл вниз.

Тихо. Плавно. Но желудок сдвинулся, и уши заложило — мы опускались глубоко. Секунда, две, пять, семь. Лифт не спешил, двигался ровно, будто спуск рассчитан на то, чтобы ты успел подумать, куда едешь и зачем.

Я подумал. Под землю. Под фундамент. Под город. Туда, куда не забежишь с улицы и не вломишься с ноги. Мне почему-то вспомнилось, как в прошлой жизни я спускался в подвал прокуратуры за архивными делами. Там тоже был лифт, тоже тишина и тоже ощущение, что тебя закапывают заживо. Только там пахло мышами и сыростью, а здесь — деревом и деньгами.

Створки открылись, и в лицо дохнуло прохладой — сухой, каменной, давящей. В горле сразу осело, будто я вдохнул пыль, которой тысячу лет. Лёгкие приняли этот воздух неохотно, как чужой. Кожа на предплечьях покрылась мурашками, и я машинально сжал кулаки, прогоняя холод.

Коридор здесь был другим. Камень. Гладкий, серый, без панелей, без ковра. Шаги зазвучали — мои подошвы хлопали по полу, и эхо разносилось впереди, предупреждая о нашем приходе. Свет холодный, белый, от встроенных ламп, и от него глаза заслезились после тёплого полумрака лифта.

Двери пошли снова — четырёхзначные номера, массивные створки, по два замка на каждой. Расстояние между ними такое же, как во втором коридоре. Большие ячейки. Серьёзные. Для тех, у кого есть что прятать на годы.

Тысяча первый. Тысяча пятидесятый. Тысяча сотый. Тысяча двухсотый.

Интересно, сколько их тут. Сколько людей хранят здесь вещи, которые нельзя оставить дома, нельзя доверить семье, нельзя записать на бумаге. Ключи, печати, письма, деньги, компромат, улики, чужие тайны — целый подземный город секретов, упакованных в металлические коробки. А ключи от этих коробок лежат в карманах людей, которые ходят по улицам сверху, пьют кофе, улыбаются на камеру и делают вид, что у них всё нормально. Наверное, половина из них так же, как я, стояла перед этой тёткой за стеклом и доказывала, что имеет право открыть собственную коробку.

У отца была одна из этих коробок. Десять лет она ждала. Десять лет в ней лежало то, что он оставил, и никто не приходил, никто не открывал. Может, и я бы не пришёл, если бы не канцелярия с её «вскользь» упомянутой строчкой в завещании.

Ключи от дома — это первое, что приходило в голову. Логичное, простое, скучное. Всё формальное уже сделано через канцелярию — собственность, земля, деньги на счёт. Ячейка — это то, что нельзя передать через формальности. Физическое. То, что нужно вложить рукой и достать рукой. Печати рода, может. Какие-нибудь бумаги, которые не проходят через официальные каналы. Или записка. Или что-нибудь, чего я вообще не жду и о чём буду жалеть, что узнал.

Менеджер остановился.

— Ваша ячейка, — сказал он и показал рукой на дверь справа.

Номер на двери: тысяча двести сорок семь.

Дверь тяжёлая, металлическая. Менеджер достал из внутреннего кармана пиджака ключ — длинный, плоский, с зубцами, непохожий ни на один ключ, который я видел раньше. Вставил в замочную скважину, повернул. Что-то внутри двери щёлкнуло, глухо, коротко, как затвор. Дверь отошла с тихим выдохом сжатого воздуха.

— Прошу, — он сделал шаг в сторону, пропуская меня. — Ваша ячейка — тысяча двести сорок семь. Она на правой стене, третий ряд сверху. Ключ от ячейки должен быть у вас — тот, что выдали в канцелярии вместе с документами на наследство.

Он помолчал и добавил — ровно, без нажима, но так, что я понял: эту фразу он произносит каждому.

— Если ключ утерян, необходимо оформить бумаги на перевыпуск и экстренное вскрытие ячейки. Процедура занимает от двух недель до полугода, в зависимости от категории хранилища.

Полгода. За полгода я бы успел состариться в этом банке, врасти в кресло и стать частью интерьера. Но ключ у меня был. Я нащупал его в кармане — плотный конверт из канцелярии, который я вскрыл ещё в офисе и сунул обратно, потому что тогда не понимал, от чего этот ключ. Короткий, тёмный, с тонким стержнем и странной бородкой.

— Ключ при мне, — сказал я.

Менеджер кивнул.

— Я буду ждать снаружи. Во времени нет ограничений. Когда закончите — просто выйдите, и я провожу вас обратно.

Он отступил за порог, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Тишина легла сразу — плотная, абсолютная, давящая на перепонки. Я сглотнул, и звук собственного глотка показался неприлично громким.

Комната.

Небольшая. Метра три на четыре, может чуть меньше — я не мерил, но тело сразу оценило расстояние до стен, до потолка, до выхода. Привычка, от которой, видимо, я не избавлюсь ни в этой жизни, ни в следующей. Потолок низкий, и от этого плечи автоматически поджались, как в первом коридоре. Свет ровный, холодный, без теней — шёл отовсюду, из панелей в потолке и стенах, и от этого равномерного свечения комната казалась хирургической, стерильной, лишённой углов. Глазам не за что было зацепиться, и от этого они начали слезиться на третьей секунде.

В центре стоял стол. Металлический, невысокий, на одной ноге, вмурованной в пол. Я оценил это сразу — сварка, бетон, никаких болтов. Этот стол не сдвинешь, не перевернёшь, не используешь как таран. Кто-то в этом банке хорошо понимал, что люди, спускающиеся на этот уровень, приходят за вещами, ради которых иногда ломают мебель. Стул — тоже металлический, тоже привинченный, с жёсткой спинкой и тонкой подушкой, которая протёрлась до основания. Видимо, сидели здесь многие. И видимо, подолгу.

Стены по обеим сторонам были заняты ячейками. Справа — мелкие, размером с почтовый ящик, по пять рядов от пола до потолка, плотно, одна к одной. Номера выгравированы на металлических табличках, мелко, аккуратно. Тысяча двести тридцать. Тысяча двести тридцать один. Дальше, дальше. Слева — ячейки побольше. Некоторые доходили до размера дорожного чемодана, с широкими дверцами и двумя замками каждая. Между ними попадались совсем крупные — в половину стены, с усиленными петлями. Я прикинул: сюда влезет небольшой сейф. Или картина в раме. Или что-нибудь, о чём лучше не задумываться в чужом хранилище.

Тысяча двести сорок семь. Правая стена, третий ряд сверху. Небольшая ячейка — размером с обувную коробку, может чуть шире. Одна замочная скважина.

Я достал ключ из конверта. Вставил. Повернул.

Замок разошёлся мягко, без усилия — десять лет ожидания, и ни секунды сопротивления. Дверца ячейки откинулась на себя с тихим металлическим звуком, и внутри меня обдало запахом — сухим, бумажным, старым. Запах времени. Запах закрытого пространства, в которое десять лет не заглядывал никто.

Внутри лежали две вещи.

Конверт. Плотный, желтоватый, без адресата, без обратного адреса, без надписей. Бумага дорогая, тяжёлая на ощупь — я почувствовал это пальцами, ещё не вытащив его наружу. Конверт был запечатан гербовой печатью, тёмно-бордовой, потрескавшейся от времени. Я присмотрелся: на ней виднелись какие-то завитки, линии, что-то вроде фамильного вензеля. Сложный, детальный, явно не штамп из магазина канцтоваров. Род Крайновых? Возможно. Я не знал семейного герба, память предшественника на этот счёт молчала, как обычно в самых нужных местах.

И связка ключей. Шесть штук на одном кольце. Я вытащил связку и положил на стол — металл звякнул о металл, и звук этот разнёсся по комнате, увеличившись втрое в этой каменной тишине. Три ключа были разными: один крупный, старый, с массивной бородкой и следами патины на ручке — от входной двери, скорее всего. Второй поменьше, поновее, с гладким стержнем — от внутренней двери или от ворот. Третий — длинный, тонкий, с необычной формой, похожей на тот, которым менеджер открывал дверь в хранилище. Банковский? Нет, вряд ли. Банковские ключи выглядят иначе, я уже видел, как они работают. Это от чего-то в доме. Кабинет? Сейф? Подвал? Я не знал, но ключ выглядел так, что сразу хотелось спросить: от чего именно ты, и почему тебя хранили отдельно от остальных.

Два ключа из шести дублировали первый — от входной двери. Запасные. Логично. Шестой повторял второй. Отец предусмотрел, что ключи могут потеряться. Или что их может быть несколько по другой причине — на случай, если кто-то кроме меня должен будет войти в этот дом.

Я отложил связку и взял конверт.

Печать треснула под пальцами легко, без сопротивления — воск рассыпался крошками на стол. Внутри лежал один лист бумаги. Сложен пополам, потом ещё раз. Почерк мелкий, аккуратный, с наклоном вправо. Чернила выцвели, но читались.

'Роман.

Если ты это читаешь — меня больше нет. Я не знаю, сколько времени прошло и что тебе рассказали. Вероятнее всего — ничего полезного.

Если тебе интересно, что произошло на самом деле, — отправляйся в наш дом. Всё, что нужно, лежит в кабинете.

Если ты такой же, как я, — ты найдёшь.

Если нет — прости, что втянул.'

Ни подписи. Ни даты. Ни имени. Только четыре строчки на пожелтевшей бумаге и крошки бордового воска на столе.

Я перечитал дважды. Потом ещё раз. Слова не менялись. «Если ты такой же, как я» — эта фраза цеплялась за рёбра, как рыболовный крючок, и тянула куда-то вниз, в место, о котором я пока не хотел думать. Что он имел в виду? Дар? Профессию? Характер? Упрямство? Или что-то, о чём я ещё не знаю и о чём мне предстоит узнать в доме, в кабинете, среди вещей мёртвого человека?

Я сложил письмо обратно, убрал в конверт. Положил конверт во внутренний карман. Связку ключей — в боковой. Проверил: всё на месте. Карман не оттопыривается, ключи не звенят. Мелкая привычка, прошлая служба — не привлекай внимание к тому, что несёшь.

Ячейка была пустой. Три стенки, дно, запах старой бумаги. Больше ничего. Отец оставил мне шесть ключей и четыре строчки. И где-то в Подольском округе стоял дом, в котором, по его словам, лежали ответы.

Я закрыл ячейку. Ключ провернулся обратно с тем же мягким щелчком — замок защёлкнулся, и коробка снова стала мёртвой, безымянной, одной из сотен. Десять лет ждала, тридцать секунд хватило.

Я встал, задвинул стул и подошёл к двери.

За дверью ждал менеджер — в той же позе, в том же спокойствии, с тем же выражением лица, которое банк, видимо, выдаёт вместе с костюмом. Он посмотрел на меня, оценил, кивнул — и развернулся, не говоря ни слова. Обратный путь. Коридор, лифт, коридор, ковёр, свет, дверь.

Я шёл за ним и думал о четырёх строчках. О ключе, который не похож на остальные. О кабинете, в котором лежат ответы. И о фразе, которая не отпускала.

«Если ты такой же, как я.»