Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III

Глава 21

В лифте я достал телефон. Экран мигнул, поймал сигнал и тут же выплюнул уведомление — сеть пропала. Я глянул на менеджера. Тот стоял рядом, руки за спиной, глаза в пол — классическая поза «я здесь, но меня здесь нет». Я поймал, как он на долю секунды приподнял бровь, скользнув взглядом по экрану моего телефона. Микродвижение, почти незаметное, но я его прочитал. «А ты чего ожидал?» Глубина, бетон, сталь — какая тут сеть. Логично. Хранилище на то и хранилище, чтобы не ловить ничего, кроме пыли и чужих секретов.

Створки разошлись на первом этаже, и телефон ожил — две полоски, потом три, потом полный приём. Я набрал Женю, не дожидаясь, пока менеджер доведёт меня до выхода.

— Я закончил. Можешь забирать.

— О, быстро. — Голос Жени звучал бодро, с лёгким фоном дороги. — Я как раз Ксюшу отвёз, она квартиру смотрит. А Катя поехала выбирать наряд на ваше вечернее мероприятие.

Мероприятие. Он сказал «мероприятие», и по интонации я понял — он специально подбирал слово помягче, чтобы не говорить «свидание», потому что знал, какую гримасу я скорчу. Не помогло. Гримаса скорчилась сама.

Я надеялся, что она посмотрит на меня вечером — уставшего, измятого банком, с глазами человека, который полдня подписывал бумаги, а вторую половину провёл в подвале среди ячеек мертвецов — и скажет «ладно, перенесём». Наивно. Катя из тех, кого чужая усталость только мотивирует. Она бы и мёртвого вытащила на ужин, если бы заранее забронировала столик.

— Еду. Минут пятнадцать. Выходи, я подъеду к главному входу.

Я убрал телефон, кивнул менеджеру, получил в ответ вежливый полупоклон и вышел через парадный зал, мимо стоек, мимо табло с номерами, мимо охранников, которые проводили меня взглядами до самой двери. На улице ударило светом — резким, дневным, и глаза, привыкшие к подвальному полумраку, на секунду ослепли. Я зажмурился, вдохнул, и воздух показался сладким после каменной сухости хранилища. В горле першило до сих пор.

Женя подъехал через двенадцать минут. Чёрная машина, приглушённая музыка из салона, окно опущено.

— Ну? — спросил он, когда я сел. — Куда? В офис, домой?

— Домой. Надо переодеться.

— А что там было?

Я помолчал. Женя ждал — терпеливо, без нажима, с тем выражением лица, которое у него появлялось, когда он чувствовал, что лучше не давить.

— Письмо от отца. Короткое, четыре строчки. Типа «съезди туда, посмотри внимательно, если выйдет найти — значит, я угадал, если пусто — прости, что втянул тебя в это».

— Вот так прямо?

— Примерно. — Я откинулся на сиденье. В кармане ключи лежали неподвижно, прижатые к бедру. — Больше вопросов, чем ответов. Как обычно с этим наследством.

Женя помолчал, обогнал грузовик, вернулся в правый ряд.

— Когда поедем смотреть дом?

— Завтра. Сегодня свидание.

Он усмехнулся — тихо, себе под нос, но я услышал.

— Что?

— Ничего. Просто ты это «свидание» произносишь так, словно идёшь на допрос.

— Может, и иду.

Он покачал головой, но промолчал. За окном проплывал Серпухов — крыши, витрины, люди, нормальная жизнь, в которой банковские подвалы и мёртвые отцовские письма из другого измерения. Я смотрел на улицу и думал.

Отец написал «если ты такой же, как я». Такой же — значит с даром. С умением читать предметы, снимать с них память, ловить чужие следы. Если это наследственное, родовое, передающееся от крови к крови, тогда он знал. Знал, что я смогу прийти в дом, положить ладони на вещи и достать из них то, что он оставил. Информацию, зашитую в дерево, ткань, металл. То, чего не запишешь на бумаге и не передашь через канцелярию.

Вопрос в другом — сколько лет дом стоял пустым. Предметы остывают. Отпечатки выцветают. Если последние руки, которые касались тех вещей, коснулись их десять лет назад, мой дар может не зацепить ничего. Пустые комнаты, мёртвые стены, мебель без памяти. И тогда четыре строчки останутся четырьмя строчками, а ключи просто металлом.

Но если отец это предусмотрел, если он оставил что-то заряженное, что-то, во что вложил достаточно, чтобы десять лет не погасили след, тогда кабинет стоит того, чтобы туда съездить. Завтра. Не откладывать.

Женя остановил машину у дома. Я вылез, хлопнул дверью.

— Во сколько тебя забрать? — спросил он через окно.

— Часов в семь. Нет, в полседьмого. Надо ещё цветы купить по дороге.

— Ресторан какой?

— Катя скинет. Она уже всё решила, мне остаётся прийти и сесть.

Женя кивнул и уехал. Я стоял перед дверью подъезда и думал, что прошло полдня, а ощущение такое, словно прошла неделя. Утро с бумагами, тётка за стеклом, Демид в зале, подвал, ячейка, письмо. И впереди ещё ресторан, свечи, вилки и разговор, к которому я, мягко говоря, не готов.

Дома меня встретил Чешир. Спрыгнул с шеи — он сидел на мне всю дорогу от банка, притихший, вжавшийся в воротник — и направился к миске с видом существа, которое терпело унижение голодом несколько часов подряд. То, что я все таки покормил его утром, он, видимо, уже забыл. Или сделал вид, что забыл. С ним сложно отличить одно от другого.

Я насыпал корм, поставил воду, погладил его по загривку. Чешир дёрнул ухом — это у него означало «спасибо, а теперь или отсюда, не мешай» — и уткнулся в миску.

— Сегодня ты дома. Мы идём в «Каменный мост». Без котов. — проговорил я коту, читая смс от Кати, которое пикнуло уведомлением на телефоне.

Чешир не отреагировал. Еда была важнее моих планов.

Душ. Горячая вода ударила по плечам, и я простоял под ней минут пять, просто стоял, ни о чём не думая, позволяя пару забрать из головы всё лишнее. Потом зубная щетка, зеркало.

Лицо в зеркале было чужим и привычным одновременно. Двадцать лет, гладкая кожа, скулы, которые мне не принадлежали. Щетина не росла — одно из немногих преимуществ этого тела, за которое я был искренне благодарен. Ежедневное бритьё в прошлой жизни я ненавидел с той же страстью, с какой ненавидел документы. Но сейчас, присмотревшись ближе, я заметил у подбородка и над верхней губой пробилась мелкая поросль, едва заметная, скорее тень на коже, но пальцы уловили шершавость. Прошёлся бритвой — аккуратно, быстро, не порезавшись.

Причесался. Надел единственную рубашку, которая тянула на «выход в свет». Белая, хлопок с чем-то мягким, может лён, может смесь — я не разбирался в тканях ни в прошлой жизни, ни в этой. Но рубашка сидела хорошо. Ворот не давил, рукава не жали, ткань ложилась свободно, без морщин, и на ощупь была приятной, гладкой, прохладной. Полуклассика — без строгости пиджака, но и не домашний треш. Для ресторана, где не нужен галстук, вполне сойдёт. Брюки тёмные, ботинки — единственные приличные, которые нашлись в шкафу.

Я посмотрел на себя в зеркало и решил, что выгляжу как человек, который старался, но не слишком. Ровно то, что нужно.

Чешир наблюдал за сборами с комода, прищурившись. Хвост свисал вниз и покачивался — медленно, ритмично, как маятник, который отсчитывал время до моего неизбежного провала.

— Не смотри так.

Он моргнул. Медленно. Оценивающе.

Телефон зазвонил. Второе сообщение от Кати. «столик на двоих, семь тридцать, я уже в пути». Я прочитал сообщение дважды. Слово «столик на двоих» звучало окончательно, словно подписываешь договор, в котором мелким шрифтом написано «безвозвратно». Катя бронировала ужин с той же решительностью, с какой утром разбиралась с банковской тёткой. Мне оставалось прийти и сесть.

Женя подъехал в полседьмого. По дороге остановились у цветочного — я выбрал бордовые розы, семь штук, потому что число красивое, бордовый цвет ей идёт, и потому что продавщица сказала «отличный выбор», а я не стал спорить. Букет лежал на заднем сиденье и пах так сильно, что Женя открыл окно.

«Каменный мост» оказался рестораном средней руки, который очень старался выглядеть дорогим. Кирпичная стена, деревянные балки, свечи на столах, меню в кожаных папках. Ценник кусался, но не до крови — хватало на ужин, на вино и на десерт, если не заказывать всё сразу. Катя выбрала правильно. Достаточно красиво, чтобы чувствовать себя на свидании, и достаточно скромно, чтобы не чувствовать себя должником.

Она уже сидела за столиком у окна. Я увидел её и на секунду забыл, зачем шёл. Волосы собраны наверх, шея открыта, серьги мелкие, серебристые, ловили свет свечи и разбрасывали его по скулам. Платье тёмно-зелёное, до колена, простого кроя, из тех, что стоят дорого именно потому, что выглядят скромно. Она ничего из себя не строила, и от этого глаза отводились с трудом.

Рядом с ней ресторан выглядел ещё старательнее. Кирпич на стенах оказался декоративным — я заметил, как плитка слегка отходила у дверного косяка, обнажая штукатурку. Свечи на столах горели в стеклянных стаканчиках, покрытых копотью, и от них тянуло парафином, который мешался с запахом жареного мяса, розмарина и чего-то сладкого из кухни — то ли ваниль, то ли карамель. Деревянные балки под потолком скрипели каждый раз, когда наверху кто-то проходил. Музыка играла тихо, из невидимых колонок, что-то джазовое, ненавязчивое, из тех мелодий, которые создают иллюзию уюта и одновременно прячут чужие разговоры. Я провёл пальцем по столешнице — гладкая, лакированная, но в одном месте лак облупился, и я почувствовал шершавость дерева. Ресторан, который играл в дорогой, но забывал подкрашивать декорации. Впрочем, при свечах все трещины незаметны. Может, на это и расчёт.

Я сел напротив. Положил розы на стол.

— Привет.

— Привет. — Она взяла букет, поднесла к лицу, и на секунду её выражение поменялось — контроль отключился, осталась девчонка, которой подарили цветы. — Красивые. Спасибо.

— Ты выбирала ресторан, я покупал цветы. Распределение обязанностей.

Она усмехнулась. Мы пролистали меню — кожаные папки, золотое тиснение, а внутри десять позиций, из которых половина гарниры, притворяющиеся самостоятельными блюдами. Катя заказала ягнёнка в травах, мне ткнула пальцем в стейк средней прожарки, и бутылку красного на двоих. Я не спорил.

Первые минут десять мы говорили ни о чём — про банк, про тётку за стеклом. Катя спросила, всё ли прошло нормально. Я сказал, что да, благодаря её звонку. Она кивнула, и в этом кивке читалось «ещё бы, я старалась».

Потом разговор упёрся в тишину. В ту особенную, когда оба знают, что нужно сказать, и ни один не хочет начинать первым. Я смотрел на неё, она крутила бокал за ножку, и между нами лежал невидимый лист бумаги с вопросом, который мы оба уже прочитали.

Катя заговорила первая. Тихо, спокойно, глядя мне в глаза.

— Рома. Я не собираюсь ходить вокруг да около. Ты мне нравишься, я тебе нравлюсь, я это вижу, и ты это знаешь. Может, хватит притворяться, что мы просто друзья?

Прямо. В лоб. Катя била так, что уворачиваться бессмысленно, и от этой прямоты у меня в груди что-то дёрнулось — я не смог подобрать слово, потому что оно застряло где-то между страхом и радостью и отказывалось определяться.

— Кать. — Я положил руки на стол, переплёл пальцы. — Ситуация сложная. Ты видишь, что вокруг меня творится. Каждую неделю что-нибудь прилетает — то арена, то канцелярия, то наследство, от которого несёт проблемами за версту. Я не хочу, чтобы ты влетела в это вместе со мной.

— Это я решу сама. — Голос ровный, спокойный. Констатация, которая звучала твёрже любого крика. — Мой отец фигура, с которой считаются. Меня никто не тронет. И тебя рядом со мной тоже.

— Вопрос не в том, тронут или нет. Вопрос в том, стоит ли нам сближаться, когда я сам не знаю, во что лезу.

Она наклонила голову, чуть прищурилась — этим взглядом, от которого я чувствовал себя прозрачным. Профайлером здесь был я, но иногда мне казалось, что Катя читает людей не хуже. Просто другими инструментами.

— Ты боишься.

Она не спрашивала — констатировала. И поспорить было сложно.

— Может быть.

Она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь. Пальцы у неё были тёплые, сухие. И от этого прикосновения по руке прошло что-то, к чему дар не имел отношения. Обычное человеческое тепло, от которого я вздрогнул, потому что за последние месяцы привык, что каждое прикосновение несёт информацию, а это несло только её.

— Давай так. Мы не торопимся. Мы просто перестаём делать вид, что между нами ничего нет. Договорились?

Я посмотрел на неё. На серьги, ловящие свет. На пальцы, лежащие на моей руке. На глаза, в которых я видел одно — спокойную, уверенную честность. Редкая штука. Особенно за ужином.

— Договорились.

И в этот момент — потому что у вселенной отвратительное чувство юмора, и она это доказывала мне раз за разом — дверь ресторана открылась, и вошли двое.

Демид. И Ксюша.

Я увидел их боковым зрением, и тело среагировало раньше головы. Спина выпрямилась, пальцы под Катиной ладонью чуть сжались. Она это почувствовала — я увидел, как дрогнул её взгляд, как зрачки скользнули к двери.

Демид шёл первым. Пиджак, тёмные брюки, ботинки начищены — его обычный вид, собранный, выверенный, контролируемый. За ним Ксюша. И я её не сразу узнал.

Платье новое — бирюзовое, до щиколоток, из ткани, которая мягко текла при каждом шаге. Туфли на каблуке, явно не из её прежнего гардероба — я помнил её обувь, и эти туфли стоили больше, чем весь её шкаф. На шее ожерелье тонкое, серебряное, с одним камнем, который при свете свечей играл синевой. И букет. Букет у неё в руках был в два, нет, в три раза больше моего. Белые розы, лилии, что-то ещё, чего я не знал по названию. Такие букеты не покупают в ларьке у метро. Такие букеты заказывают, и стоят они столько, что за эти деньги можно было оплатить наш ужин целиком.

Демид. Всё это Демид. Платье, туфли, ожерелье, букет. Я читал это по одному только направлению его руки, лежащей на её спине — собственнически, уверенно, с привычным жестом человека, который платит и знает, что получает взамен.

В животе что-то сжалось — быстро, горячо, на долю секунды. Ревность? К Ксюше? Я сам не понял, откуда это прилетело. Я ведь даже не определился, кто мне нравится. И тут же одёрнул себя. Ты сидишь напротив девушки, которая три минуты назад открыла тебе душу, а ты ревнуешь к другой. Красиво, Крайнов. Достойно. Мастер-класс по мужскому поведению.

Они прошли мимо нашего столика. И вот тут я увидел то, чего раньше не видел ни разу.

Демид улыбнулся. И впервые за всё наше знакомство по-настоящему. Ухмылка живая, с прищуром, с блеском в глазах, с лёгким подъёмом левого угла рта. Каменная кладка треснула, маска сползла, и под ней оказалось что-то настоящее. Он посмотрел на меня, потом на Катю, потом снова на меня, и в этом взгляде я прочитал веселье, торжество и провокацию — всё замешанное в один коктейль, который он выпил залпом.

Я прочитал его. Впервые целиком, насквозь, через все его стены и маски. И то, что я увидел, мне не понравилось.

А потом я посмотрел на Катю.

Она тоже смотрела на Демида. И выражение её лица изменилось. Что-то натянулось в скулах, нижнее веко едва заметно дрогнуло, настороженность проступила сквозь всю вечернюю расслабленность, как трещина сквозь лак. Пальцы, которые секунду назад лежали на моей руке расслабленно, сжались. Я почувствовал.

Она знала Демида. Или знала что-то о Демиде. При мне они не встречались — я был в этом уверен. Я помнил каждую встречу, каждый разговор, каждое лицо. Катя и Демид не пересекались. Ни разу. И тем не менее она нервничала. Мелко, контролируемо, спрятанно, но я видел. Напряжение в челюсти, ускорившийся пульс на шее, взгляд, который она отвела на полсекунды позже, чем нужно.

— Ты его знаешь? — спросил я. Тихо, нейтрально.