Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III

Глава 23

Я проснулся от того, что кто-то смотрел на меня.

Это было ощущение чужого взгляда, которое вползло в сон и вытащило меня оттуда, как рыбу из воды. Я открыл глаза и увидел Катю.

Она лежала на мне, подбородок на сложенных ладонях, ладони у меня на груди. Волосы растрепались, яркие пряди упали на плечи и на мою руку. Глаза открыты, ясные — ни следа сонливости. Она смотрела на меня так, словно изучала, запоминала, собирала что-то по деталям, как я обычно собираю людей по микродвижениям и мимике. Только её инструменты были другими. Тише. Опаснее.

— Доброе утро, — сказала она тихо. Голос хрипловатый, утренний, с тем тембром, который появляется у женщин после ночи и исчезает через полчаса.

— Доброе. — Я попытался пошевелиться. Тело ныло приятной усталостью, мышцы хранили вчерашнее в каждом волокне. — Давно не спишь?

— Минут десять. Может, пятнадцать. Лежу, смотрю.

— И как?

Она улыбнулась — краем губ, едва заметно.

— Нормально. Лежи, дорогой, я схожу сделаю кофе.

Катя поднялась, перекинула ноги через край кровати и встала. И я впервые за это утро увидел её обнажённой при дневном свете. Вчера был полумрак, свечи, ночник — всё приглушённое, размытое. Сейчас в окно лился летний свет, тёплый, прозрачный, и в нём её тело выглядело иначе. Реальнее. Ближе.

Она потянулась, запрокинув руки над головой, и я проследил взглядом линию от плеч до бёдер. Кожа бледная, со следами от простыни на левом боку. Грудь — крупная, тяжёлая, качнулась при движении, и соски потемнели от прохлады. Талия узкая, живот плоский, с тонкой полоской мышц, которую я вчера целовал. Бёдра — округлые, с ямочками по бокам. Она повернулась к двери спиной, и я увидел ягодицы — упругие, литые, с тем изгибом, на котором взгляд задерживается сам, безо всякого усилия. Она шла к двери босиком, естественно, и утренний свет обрисовывал каждую линию, каждый изгиб, каждую впадинку на пояснице. Она уже жила здесь — по крайней мере, двигалась так, точно обнажённый поход на кухню за чашкой — привычная рутина.

И я поймал себя на том, что смотрю по-другому. Вчера был голод, желание, напряжение, которое копилось неделями и разрядилось за ночь. Сейчас его не стало. Осталось что-то ровное, спокойное, почти бытовое. Щемящий зуд внизу живота, который преследовал меня последние месяцы каждый раз, когда рядом оказывалась женщина, — молчал. Пустой. Довольный. Отработавший своё.

Напряжение спало. Голова стала чище.

Катя вышла, и из кухни донёсся звон чашек, шум воды, щелчок чайника. Я остался один — если не считать потолка, на который уставился, и мыслей, которые полезли в голову, едва стихли её шаги.

Правильно ли я поступил?

Вопрос сам собой всплыл и застрял, требуя ответа. Катя хотела быть со мной — факт. Она пришла сюда, открыла душу, сделала первый шаг. Я не давил, ничем не манипулировал, ничего не обещал сверх того, что мог дать.

И всё же — я воспользовался ситуацией. Девушка, которая мне нравится, предложила себя, и я согласился, хотя до вчерашнего вечера метался между двумя и никак не мог определиться. Ксюша. Катя. А потом взял и выбрал ту, что была рядом. Классическая мужская логика — делай, думать будешь потом. Красиво, Крайонов. Узнаю почерк.

Я потёр лицо ладонями и выдохнул.

Даже если я что-то сделал неправильно — и даже если это выстрелит мне в спину через месяц — сейчас мне легче. Голова чистая. Мысли перестали разбегаться каждый раз, когда мимо проходит юбка. Тело получило то, что хотело, и угомонилось. Мозг перестал тратить ресурсы на постоянное фоновое напряжение, от которого я в последнее время тупел, как перегретый процессор.

Катя как спутница — отличный вариант. Умная, с характером, с ресурсами, с редким типом честности, который не купишь и не подделаешь. Если бы я составлял список идеальных качеств — она попала бы туда процентов на девяносто.

Я не жалел. Задумывался — да. Потому что даже лучший вариант может оказаться не ко времени.

На тумбочке завибрировал телефон. Я потянулся, разблокировал экран.

Сообщение от Жени. Одно слово и скобка.

«Ну что, вместе?))»

Я фыркнул. Деликатный, как танк в библиотеке. Набрал ответ.

«Да пошёл ты.»

Отправил. Через секунду — ответ: «Красава.» И ещё одна скобка. Классический Женя.

Я усмехнулся, закрыл глаза. Расслабиться не успел.

Что-то тяжёлое и тёплое приземлилось мне на грудь. Я открыл глаза. Чешир.

Кот сидел на мне, поджав лапы, хвост обмотан вокруг тела. Жёлтые глаза прищурены, уши развёрнуты в стороны — поза, которую я уже знал. Сейчас будет что-то язвительное.

Мысль влезла в голову откуда-то со стороны — отчётливая, насмешливая, с интонацией, которую я узнал бы из тысячи.

«Ну что, двуногий? Даже я чувствую, что мозги прочистились. Поздравляю. Теперь ты настоящий мужчина.»

Я уставился на кота. Чешир медленно моргнул — классический кошачий жест, который у него означал либо «я тебя терплю», либо «ты идиот, но симпатичный».

«У нас, у котов, это называется — закончился гон. Ходил весь взвинченный, орал по ночам, метался. А потом нашёл кошку, решил вопрос, и снова можешь думать о нормальных вещах. Еда, например. Или сон. Или кормёжка кота, которого ты, между прочим, вчера забыл покормить на ночь, пока развлекался.»

— Заткнись, — сказал я вслух.

Чешир дёрнул ухом.

«Не зли меня, двуногий. Я мог разбудить тебя в четыре утра. Проявил милосердие. Ты должен быть благодарен.»

Я почесал его за ухом. Чешир фыркнул, но остался на месте. Лежал на мне — грузный, мурлыкающий, привычный — и это мурлыканье было единственным здравым звуком в квартире, где пахло женщиной, кофейной горечью и вчерашним вином.

Катя вернулась через несколько минут. В руках две чашки, на ней мой халат — серый, мятый, висящий мешком. Рукава закатаны до локтей, пояс затянут так туго, что ткань собралась складками на талии. По-домашнему. Словно она жила здесь месяцами, а я — гость, проснувшийся в её квартире.

Она протянула мне чашку, вторую поставила на прикроватный столик со своей стороны. Чешир недовольно зевнул, слез с меня и побрёл на кухню — раз уж все проснулись, пора бы позаботиться о действительно важных вещах.

Я отпил кофе. Горячий, крепкий, с лёгкой горчинкой. Она запомнила, как я его пью. Тревожный знак — когда женщина запоминает, как ты пьёшь кофе, она уже мысленно расставила твои вещи в своём шкафу.

Катя села на кровать, поджав ноги, и некоторое время молча пила. Потом заговорила — легко, между глотками, будто обсуждала погоду.

— Слушай. У меня есть предложение.

Я насторожился. Предложения по утрам после первой ночи редко бывают безобидными.

— Может, ты ко мне переберёшься? А эту квартиру будем сдавать. Доход небольшой, зато стабильный. У меня двухэтажная, двести пятьдесят квадратов, почти в центре Серпухова. И, кстати, ближе к твоей работе, чем отсюда.

Двести пятьдесят квадратов. Моя однушка влезла бы туда раз шесть, и ещё осталось бы место для парковки Чешира.

— Кать.

— Что?

— Давай пока так. Мы вместе, я согласен. Форсировать — рано.

Она посмотрела на меня, и по лицу прошла волна — быстрая, едва уловимая. Разочарование. Губы сжались, щёки надулись — на секунду, на полторы, — потом она взяла себя в руки.

— Ладно, — сказала она. Голос ровный, контролируемый. Тепло, которое было минуту назад, подостыло. Я это почувствовал, как чувствуешь сквозняк из-под двери. — Мне надо ехать. Допивай кофе.

Она поставила чашку рядом с моей, наклонилась и поцеловала меня в щёку. Быстро. Сухо. Протокольно.

— Вовчик ждёт, нужно в мастерскую, — сказала она, поднимаясь с кровати.

— Как он? — спросил я. — Лицензию получил?

— Получает. На все виды — магические и обычные. Если пройдёт нормально, через неделю сможет работать полностью самостоятельно.

— А тот? — Я имел в виду прежнего мастера. — Не объявился?

Катя поджала губы, дёрнула плечом.

— Нет. И пошёл он. Последнее время от него толку было — одно название. Вовчик справляется лучше. Касса, конечно, просядет на пару недель, клиенты привыкнут к новому лицу. Но мы его раскрутим. — Она повернулась ко мне, и в глазах мелькнула деловая уверенность, которая в ней пугала и восхищала одновременно. — Он будет известен на всю Москву. Вот увидишь.

Катя встала и начала собираться. В однушке прятаться некуда — комната одна, и она служила одновременно спальней, гостиной и местом, где вчера вечером на пол полетело всё, что было на нас надето.

Она нагнулась, подобрала кружевной лифчик — он висел на спинке стула, зацепившись бретелькой. Натянула, застегнула сзади привычным движением, от которого лопатки на секунду сошлись. Трусики нашлись у тумбочки, скомканные. Тёмно-зелёное платье — на полу, у двери, сложившееся бесформенной кучкой. Она подняла его, встряхнула, расправила руками, натянула через голову. Разгладила ладонями по бёдрам, проверила подол. Туфли стояли у порога — она сунула в них ноги, покачнулась на каблуке, выпрямилась. Сумка — на крючке у входа.

Я смотрел, как она одевается, и пил кофе. Было в этом что-то будничное — она собиралась так, точно делала это здесь каждое утро. Волосы скрутила в хвост, закрепила резинкой с запястья. Макияж вчерашний — размазанный по краям, тушь чуть потёкшая под глазами — она не стала его поправлять. В мастерской было кому видеть её и в таком виде.

— Спишемся, — сказала она, уже стоя в дверях. — Теперь твоя очередь выбирать место. Где у нас будет следующее свидание — решаешь ты.

Наклонилась, поцеловала — на этот раз в губы, коротко, с лёгким привкусом кофе — и вышла. Дверь хлопнула. Замок щёлкнул.

Тишина.

Я остался один с остывающим кофе, Чеширом и тем особенным чувством, которое бывает наутро после первой ночи с женщиной, — когда в квартире ещё пахнет ею, на подушке остался след от её головы, а ты сидишь и думаешь, что мир стал чуть другим. Или ты стал. Или и то, и другое.

С кухни раздалось утробное мяуканье. Чешир стоял у пустой миски и смотрел на меня через дверной проём с таким видом, словно я лично ответственен за весь голод в этом мире.

— Иду, — сказал я.

Встал. Натянул штаны, футболку — первое, что попалось под руку. Босиком прошлёпал до кухни — линолеум был холодный, и ступни от него мгновенно замёрзли, но идти обратно за носками было лень. Чешир уже сидел рядом с миской, подрагивая хвостом, и каждая секунда промедления, судя по выражению его морды, была преступлением против кошачьего рода.

Я открыл шкаф, достал пакет с кормом, насыпал. Чешир ткнулся мордой в миску раньше, чем я убрал руку.

«Наконец-то. Я думал, ты забудешь. Опять.»

— Я вчера тебя кормил, — сказал я.

«Вчера — это вчера. Сегодня — это сегодня. Еда не переносится.»

Я поставил воду, ополоснул лицо над раковиной. Вода из крана шла ледяной — трубы в этом доме грели, когда хотели, а хотели они редко. Вытерся полотенцем, которое пахло стиральным порошком и чуть-чуть Катиными духами — она вытиралась им после того, как мыла руки на кухне.

Вернулся в комнату. Кровать выглядела так, словно на ней дрались, — простыня сбилась, одеяло на полу, подушки в разных углах. Я машинально застелил, подобрал одеяло, поправил подушки. На одной из них остался длинный рыжий волос — Катин. Я снял его, подержал секунду между пальцами. Ничего. Никакого чтения. Волос — это волос, мой дар работает с предметами, которые держали в руках, а не с тем, что осталось на подушке. Я выбросил его в мусорку и сел на кровать.

Взял телефон, открыл документы из канцелярии.

Адрес дома нашёлся в третьем файле. «Подольский городской округ, кромка Бутовского лесопарка, участок сорок семь.»

Бутовский лесопарк. Я примерно представлял, где это — между Калужским и Симферопольским шоссе, глухой участок, лес, овраги, трасса рядом. От Серпухова около часа, если дорога свободная. От Москвы — минут двадцать.

Я открыл карту на телефоне, вбил координаты. Спутниковый снимок загрузился, и я уставился на экран.

Лес. Зелёное пятно, тёмное, густое, с прожилками просек и оврагов. Дороги — узкие, грунтовые, уходящие в чащу. И никакого дома. Словно его там нет. Словно участок сорок семь — это кусок леса, в котором нечего искать.

Я увеличил масштаб. Покрутил карту. Ничего. Ни крыши, ни забора, ни подъездной дорожки. Лес, лес и ещё раз лес. Либо снимок старый, либо дом настолько утонул в зелени, что со спутника его не разглядеть, либо — и этот вариант нравился меньше всего — его прятали намеренно. В мире, где существуют магические краски и руны, спрятать здание от спутниковых камер, вероятнее всего, сложнее, чем повесить занавеску, но кому-то это было важно. Кто-то потратил на это время и деньги. Вопрос — зачем.

Я убрал телефон и встал. Потянулся — руки вверх, позвоночник хрустнул в двух местах, и по телу прошла волна, от затылка до пяток. Хорошо. Руки — я сжал и разжал кулаки — не болели. После боёв на арене они ныли, пальцы отказывались сгибаться, костяшки были сбиты до мяса. Сейчас — ничего. Пальцы слушались, суставы двигались, кожа затянулась. Тело — молодое, двадцатилетнее — восстанавливалось со скоростью, к которой я до сих пор не привык. В прошлой жизни такой ушиб заживал бы месяц.

Я чувствовал себя хорошо. По-настоящему хорошо. Выспался, расслабился, голова чистая, тело лёгкое. После последних недель — бумаги, канцелярия, банк, постоянное ощущение, что кто-то дышит в затылок, — это утро казалось каникулами.

Натянул джинсы — разношенные, удобные. Футболку — тёмную, хлопковую, первую, что попалась в шкафу. Кеды у двери — чёрные, стоптанные, с развязанными шнурками, которые я завязал, присев на корточки. Куртку — лёгкую, летнюю, с карманами, в которые влезало всё необходимое. Ключи от дома достал из конверта и положил в правый карман. Подержал секунду в ладони. Холодные. Старые. Я попробовал считать с них что-нибудь — пальцы вернули пустоту. Металл, и ничего больше. Слишком долго лежали в ячейке, слишком далеко от живых рук.

Всё это — после дома. Сначала кабинет. Сначала ответы.

Я набрал Женю.

— Слушаю, — ответил он. Голос бодрый, с ехидством, которое он даже не пытался скрывать. — Как утро?

— Нормально. Можешь забрать? Едем в Подольский округ, смотреть дом.

— Сейчас? — В его голосе мелькнуло удивление. — А отдохнуть?

— Отдыхать буду на пенсии. Сейчас.

— Еду. Двадцать минут.

Я повесил трубку. Умылся — уже второй раз за утро, но первый был на автомате, а теперь хотелось окончательно проснуться. Холодная вода по лицу, по шее, по затылку. Мурашки побежали вниз по спине, и сонливость наконец отступила. Причесался. Собрал документы в сумку — канцелярские бумаги, выписку из банка, копию свидетельства о баронстве. Ключи от дома достал из конверта и положил в боковой карман куртки. Подержал секунду в ладони. Холодные. Старые. Я попробовал считать с них что-нибудь — пальцы вернули пустоту. Металл, и больше ничего.

Чешир проводил меня до прихожей и сел у двери, обмотав хвост вокруг лап. Смотрел жёлтыми глазами — внимательно, неподвижно.

«Я с тобой.»

Я посмотрел на кота. Он посмотрел на меня. Дискуссия длилась три секунды, и я проиграл.

— Ладно. Запрыгивай.

Чешир подпрыгнул — мягко, беззвучно — и устроился у меня на шее, привычно, уверенно, обхватив лапами воротник куртки. Его вес — полтора килограмма живого тепла — лёг на плечи, и я перестал его чувствовать через пять секунд. Так бывало каждый раз: он садился, устраивался, замирал, и тело принимало его как часть себя. Наша связь. Объяснить я бы не смог, но ощущал — рядом с ним чуть острее слышал, чуть яснее видел, чуть точнее читал.

Я проверил карманы — ключи от квартиры слева, ключи от дома справа, телефон, кошелёк, документы в сумке через плечо. Всё на месте. Вышел, закрыл за собой дверь.

Подъезд. Третий этаж, лестница узкая, перила расшатаны — я привычно не касался их рукой, потому что каждый раз, когда касался, дар подкидывал мне обрывки чужих эмоций, впитавшихся в металл: раздражение, усталость, чья-то мелкая злость на соседей. Ступеньки стёртые, бетон отдавал холодом даже через подошву кед. На втором этаже пахло жареной картошкой — соседка Марина готовила, и по запаху я мог определить время точнее, чем по часам: картошка — значит, около девяти. На первом этаже — кошачья моча, привычная, неистребимая, потому что бабка из первой квартиры подкармливала дворовых котов и делала вид, что они не метят стены. В почтовом ящике торчала скомканная реклама — «Магические услуги, недорого, гарантия результата» — я вытащил её, скомкал ещё сильнее и сунул в урну у двери.

Входная дверь подъезда заедала — я вытолкнул её плечом, как каждое утро, и вышел на улицу.

День был тёплый. Лето держалось крепко — солнце грело сквозь лёгкую дымку облаков, воздух пах нагретым асфальтом, зеленью из палисадника у подъезда и чем-то сладким от цветущих лип на соседней улице. Я вдохнул полной грудью и поймал себя на том, что улыбаюсь. Впервые за долгое время дышалось легко. Тело лёгкое, голова чистая, ночь за спиной — из тех, после которых мир выглядит чуть ярче, чуть проще, чуть добрее.

Чешир на моей шее шевельнул ухом — поймал солнечный луч и прищурился.

«Хорошая погода. Для охоты.»

— Мы едем смотреть дом, — сказал я тихо. — Охотиться не на кого.

«Посмотрим.»

Во дворе было пусто — будний день, люди на работе. Лавочка у подъезда, детская площадка с облупившимися качелями, три машины на парковке. Я стоял, подставив лицо солнцу, и ждал Женю.

Он подъехал через несколько минут. Чёрная восьмёрка, знакомый салон, запах кофе из термокружки в подстаканнике. Я сел.

— Куда? — спросил Женя, выруливая со двора.

Офис был пуст.

Ксюша открыла дверь ключом — тем, который Рома выдал ей на второй день работы и который она носила на общей связке, рядом с ключом от новой квартиры и брелком в виде кошачьей лапы, купленным на рынке за сто рублей. Дверь скрипнула, впуская её в привычный запах — штукатурка, бумага, застоявшийся воздух кондиционера, который давно пора бы почистить, и кофе. Кофе здесь пахло всегда, потому что Рома пил его литрами, а она делала ему по три чашки в день и каждый раз ловила себя на мысли, что знает, сколько сахара он кладёт, лучше, чем собственный номер телефона.

Она включила свет. Лампа мигнула — раз, два, — потом разгорелась ровно, осветив знакомую картину: стол Ромы завален папками, её стол чистый (она убирала каждый вечер перед уходом, потому что беспорядок на рабочем месте — это беспорядок в голове, так говорила мать, и это была единственная материнская мудрость, которую Ксюша усвоила), стулья для клиентов стоят ровно, календарь на стене показывает вчерашнее число.

Ксюша перевернула листок. Новый день. Рабочий.

Она села за свой стол, положила сумку на пол, достала телефон. Экран пуст — ни одного сообщения. Ни от Ромы. Ни от кого.

Она посмотрела на его стол. На кружку, которая стояла на краю, — чёрную, с надписью «Лучший детектив» (она купила её в подарок, и он пил из неё каждый день, и она каждый день делала вид, что это ничего не значит). На папку с делом Змеевских, которую он недавно листал. На ручку, которая лежала поперёк блокнота — так, как он всегда её клал: поперёк, по диагонали, острием вправо. Она знала эту привычку. Она знала все его привычки.

Вчера вечером он ушёл с Катей. Из ресторана. Она видела, как они вышли — он набросил ей на плечи пиджак, она прижалась к нему, и Женя подогнал машину. Ксюша смотрела из-за столика, через весь зал, и улыбалась Демиду, который рассказывал что-то про вино, и кивала, и смеялась в нужных местах, и внутри у неё было такое ощущение, словно кто-то взял стакан, который она носила в груди — хрупкий, стеклянный, полный чего-то горячего, — и медленно, аккуратно раздавил его пальцами.

Она знала, чем это закончилось. Не нужно быть профайлером, чтобы понять: Катя поехала к нему, и они провели ночь вместе, и утром она проснулась в его кровати, и пила его кофе из его кружки. Из её кружки. Из той самой, с надписью.

Ксюша сжала зубы. Челюсть заныла.

Демид довёз её до дома. До новой квартиры — двухкомнатной, на четвёртом этаже, с видом на парк, за двадцать две тысячи в месяц. Смешные деньги для Серпухова, где за однушку в панельке просили пятнадцать. Ксюша нашла объявление три недели назад — оно появилось на сайте утром, а к обеду она уже подписывала договор с хозяином, пожилым мужчиной в очках, который почему-то не торговался, не спрашивал про работу, не требовал залог в три месяца. Подписал, отдал ключи, пожелал удачи. Квартира — как картинка из журнала: свежий ремонт, ламинат, белые стены. Кухня обставлена техникой — кофемашина, посудомойка, варочная панель, микроволновка. В гостиной — телевизор на полстены. В спальне — кровать размером с палубу авианосца, широкая, с ортопедическим матрасом, на котором Ксюша спала так, как не спала никогда в жизни.

Она понимала, что так не бывает. Двухкомнатная квартира с ремонтом и мебелью за двадцать две тысячи — это либо ошибка, либо подарок, либо ловушка. Но ошибок таких не бывает, подарки ей никто не делал, а про ловушку думать не хотелось. Квартира была удобной, чистой, тёплой. Ксюша решила, что ей повезло, и запретила себе копать дальше.

(Демид, который стоял за объявлением, за хозяином в очках и за ценой, которая была ниже рыночной втрое, — об этом она не знала. Пока не знала.)

Вчера он довёз её до подъезда. Остановил машину, заглушил двигатель. Повернулся к ней — спокойно, с той сногшибательной улыбкой, которую носил как маску и которую Ксюша научилась различать: есть улыбка-для-всех, есть улыбка-для-неё, и разница между ними — в глазах. Глаза у Демида оставались холодными всегда, но для неё в них иногда мелькало что-то тёплое. Или ей так казалось. Или она хотела, чтобы казалось.

— Может, поднимусь? — спросил он. — На чай.

Ксюша посмотрела на него. Демид. Красивый, уверенный, с деньгами, со связями, с машиной, в которой пахло кожей и дорогим одеколоном. Он ухаживал красиво — цветы, ресторан, подарки (тот букет, который он принёс вчера, был втрое больше Роминого, и от этого Ксюше хотелось одновременно смеяться и плакать). Он говорил правильные вещи в правильные моменты. Он был идеальным вариантом.

И Ксюша прекрасно понимала, чем заканчивается чай в полночь.

— Нет, — сказала она. — Спасибо. Я устала.

Демид кивнул. Не обиделся — или сделал вид. Дождался, пока она зайдёт в подъезд, посигналил и уехал.

Ксюша поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь, вошла в пустую квартиру, которая встретила её тишиной и запахом нового ламината. Скинула туфли — ноги гудели от каблуков, — бросила сумку на пуфик в прихожей, прошла на кухню. Включила кофемашину — та заурчала, засветилась синим, — и пока варился кофе, Ксюша стояла у окна и смотрела на ночной город.

Где-то там, в Роминой однушке, Катя Кац снимала тёмно-зелёное платье. Ксюша закрыла глаза и одёрнула себя. Хватит.

Она легла в огромную кровать, укуталась в одеяло, закрыла глаза — и уснула через час. Или полтора. Потому что мозг отказывался выключаться и подкидывал картинки, от которых хотелось швырнуть подушку в стену.

Сейчас она сидела в офисе и перебирала бумаги. Входящие — три письма из канцелярии, два запроса от клиентов, счёт за аренду. Исходящие — ничего, потому что Рома не оставил инструкций. Он вообще вчера ушёл из ресторана и ни слова ей не написал. Ни «доброй ночи». Ни «завтра в офисе к десяти». Ни даже «спасибо за вечер», хотя какое спасибо — он провёл вечер с Катей, а она — с Демидом, и оба делали вид, что это нормально.

Ксюша откинулась на стуле, посмотрела в потолок.

Катя Кац. Дочь барона. Деньги, связи, влияние, отец — фигура, с которой считается весь Серпухов и половина Подольска. Катя — красивая. Ксюша это признавала, хотя признавать было больно, как прикусить язык: мелочь, но кровь идёт. Ксюша всегда считала себя красивой — зеркало не врало, мужчины оборачивались, Демид таскал букеты. Она знала свои козыри: фигура, лицо, глаза, умение одеться так, чтобы перетянуть внимание на себя. Но Катя — Катя играла в другой лиге. У Кати были деньги на косметологов, на стилистов, на одежду, которая стоит больше, чем Ксюшина месячная зарплата. У Кати была та спокойная уверенность обеспеченной девушки, которая знает, что мир — её, и не торопится это доказывать. Ксюша доказывала каждый день. Каждой фразой, каждым жестом, каждой поддёвкой. Потому что если перестать доказывать — станешь невидимой.

А невидимой она быть не хотела.

Ксюша взяла со стола чашку, пошла к чайнику. Налила воду, включила. Пока чайник грелся, она стояла и думала.

Она проигрывала. Проигрывала Кате — по всем фронтам: по ресурсам, по статусу, по тому, как Рома смотрел на неё вчера за ужином (Ксюша видела этот взгляд через весь зал, и он был — мягким, открытым, с тем выражением, которое она ни разу не видела направленным на себя). Ксюша могла поддевать, провоцировать, держать марку, работать лучше всех и быть рядом двадцать четыре часа в сутки — и всё равно проигрывала девушке, которая пришла, сказала «ты мне нравишься» и забрала то, что Ксюша считала своим.

Чайник щёлкнул. Ксюша налила кипяток в чашку, бросила пакетик чая. Руки дрожали. Она это заметила и разозлилась — на руки, на себя, на Катю, на Рому, на этот офис, в котором до сих пор пахло его кофе и его присутствием.

Она вернулась за стол, открыла папку с документами. Буквы расплывались перед глазами.

Ладно. Ладно. Работа. Бумаги. Дела. Она — помощница. Правая рука. Она здесь, потому что умеет делать то, что нужно: организовывать, считать, спорить, держать быт. Она нужна. Она незаменима. И пока она незаменима — она рядом. А рядом — это уже что-то. Это больше, чем ничего.

Ксюша отпила чай. Горячий, горький, без сахара — она забыла положить. Поморщилась, но пить продолжила.

Телефон завибрировал. Сообщение от Демида.

«Доброе утро, красивая. Как спалось?»

Ксюша посмотрела на экран. Потом — на Ромин стол. Потом — снова на экран.

Ответила: «Нормально. Спасибо, что довёз.»

Односложно. Вежливо. Дистанция, которую она держала с Демидом, как забор, — достаточно близко, чтобы разговаривать, достаточно далеко, чтобы не впустить.

Она убрала телефон, взяла ручку, открыла ежедневник. Расписание на сегодня. Рома не звонил — значит, не появится рано. Может, к обеду. Может, позже. Может, он проведёт весь день с Катей, а в офис заглянет вечером, с этой расслабленной улыбкой, которую мужчины носят после хорошей ночи, и скажет «привет, что нового», и Ксюша ответит «ничего нового, вот почта, вот счета», и сделает вид, что всё в порядке.

Как обычно. Как всегда.

Она расправила плечи, выпрямила спину. Убрала волосы за ухо. Открыла первое письмо из канцелярии.

Работа. Бумаги. Дела. Контроль. Если она занята — значит, она контролирует ситуацию. Если контролирует ситуацию — значит, не разваливается. Если не разваливается — значит, жива.

Этого пока хватало.

— Бутовский лесопарк. Кромка. Сейчас скину координаты.

Я открыл карту, нашёл метку, отправил ему. Женя глянул, кивнул, настроил навигатор.

Первые десять минут ехали молча. Серпухов за окном — знакомые улицы, перекрёстки, магазины с вывесками, которые я видел каждый день и перестал замечать. Женя вёл ровно, спокойно, одной рукой на руле, другой — на термокружке. Пил кофе маленькими глотками и молчал. Я ценил это умение — молчать, когда нужно, и говорить, когда уместно. Редкое качество.

Но через десять минут он всё-таки не выдержал.

— Значит, с Катей? — спросил он. Голос нейтральный, спокойный.

— Значит, с Катей.

— Хорошо.

— Хорошо.

Пауза. Он обогнал грузовик, вернулся в правый ряд.

— Она хорошая, — сказал Женя. — Серьёзная. С ней спокойнее будет.

— Спокойнее — это вряд ли. Но лучше — может быть.

Он усмехнулся, кивнул и больше не спрашивал. Я смотрел в окно. За городом потянулись поля — зелёные, летние, с полосами подсолнухов, которые уже тянулись к солнцу. Деревья стояли в полной листве, яркие, густые. Серпухов остался позади, и мы выехали на Симферопольское шоссе — широкое, прямое, с редкими машинами в это время. Двигатель гудел ровно, шины шуршали по асфальту, и этот монотонный звук располагал к размышлениям.

На шее шевельнулся Чешир — устраивался поудобнее. Его лапа скользнула по воротнику, хвост обвил моё плечо. Женя покосился на кота, но ничего не сказал — привык.

Мысли потекли сами.

Полтора миллиона на банковском счету. Заморожены до подтверждения баронского статуса, но скан документа я уже отправил — та тётка за стеклом, помимо нервов и времени, выдала мне хотя бы электронный адрес. Через неделю, может две, деньги разморозят. Полтора миллиона. Плюс дом. Плюс участок. С этими деньгами можно перебраться ближе к Москве. Серпухов — хорошее место для тихой жизни, но моя давно перестала быть тихой. Клиенты, связи, канцелярия — всё завязано на столицу. Каждая поездка — час в одну сторону, час обратно. Два часа в день, которые я мог бы тратить на работу. Или на сон, которого мне категорически не хватало.

Можно снять офис получше. Съехать из кирпичного сарая на окраине, где штукатурка отваливается кусками и в коридоре воняет сыростью. Найти что-то приличное, в районе, куда клиенты приходят по рекомендации, а не потому что заблудились.

Деньги теперь есть. Вопрос — куда и как.

За окном проплывали деревни, заправки, указатели. Женя обогнал фуру, вернулся в правый ряд, отпил из термокружки.

— Женёк, — сказал я.

— М?

— Ты помнишь, когда меня забрали на бои, — кто конкретно вытащил меня? Ты звонил отцу, Катя — своему. Но кто из них сработал?

Женя помолчал. Пальцы на руле чуть сжались.

— Я звонил отцу, — повторил он. — Катя — своему. Дальше я не знаю. Мне отец сказал — решим. Ее сказал тоже самое. И решили. А как — он не рассказывал.

— И ты не спрашивал.

— Спрашивал. Он сказал — не твоё дело, сын. Живой — и радуйся. Знакомая формулировка?

Знакомая. Родители Жени разговаривали с ним так, словно ему пятнадцать. Принц, единственный сын, будущий глава рода — и при этом «не твоё дело, сын». Я понимал его раздражение.

— А Катя?

— Тоже молчит. Говорит, отец разберётся. Больше ничего. — Женя посмотрел на меня коротко. — Тебя это грызёт.

— Меня грызёт, что кто-то забрал меня средь бела дня, отвёз на бои, где людей расстреливали, а потом оставил живым. И я до сих пор не знаю — кто и зачем.

— Может, Виктория Евгеньевна что-то знает? — сказал Женя. — Ты ей помогал с налётчиками. Она тебе должна.

— Она никому ничего не должна. Княжна. Для неё барон — мелочь, пылинка на туфлях.

— И всё-таки. Попробуй.

Я кивнул. Попробую. После дома. И ещё — Виталий Сергеевич, глава охраны. Нужен отчёт по операции с налётчиками: прибыли ли, захватили ли кого, есть ли имена. Про это я забыл — банк, ресторан, Катя, ночь. Голова была занята другим. Нельзя так.

— Последние два километра — ни одного дома, — сказал Женя, оторвав меня от мыслей. — Ни столба, ни забора. Вообще ничего. Глухомань.

Он был прав. Шоссе сузилось, мы свернули на боковую дорогу, потом ещё раз. Лес подступил к обочине — тёмный, густой, с толстыми стволами и подлеском, который тянулся вплотную к асфальту. Дорога стала уже, асфальт — хуже: трещины, ямы, выбоины. Женя снизил скорость, объезжая колдобины. Машину потряхивало. Чешир на моей шее насторожился — уши встали, глаза расширились, ноздри задвигались. Он что-то чувствовал.

«Тут пахнет. Старым. Давним. И ещё чем-то — я не знаю, как назвать. Но оно живое.»

Навигатор пищал, отсчитывая метры. Пятьсот. Триста. Сто.

— Приехали, — сказал Женя и остановил машину.

Я вышел. Воздух ударил по лицу — влажный, прохладный, пахнущий хвоей, прелой листвой и сырой землёй. Странно: в городе жарило, а здесь лес держал свою температуру, на пять-шесть градусов ниже. Кожу на предплечьях покрыло мурашками.

Дорога заканчивалась. Дальше — грунтовка, две колеи, уходящие в лес. По бокам — деревья, старые, высокие, с кронами, сомкнувшимися наверху. Свет еле пробивался сквозь ветки, и от этого полумрак лёг на грунтовку сплошным пятном, густым, плотным, осязаемым. В колеях стояла вода, покрытая плёнкой — по ней давно никто не ездил. Ни следов шин, ни отпечатков ног. Тишина стояла такая, что я слышал собственный пульс.

Слева от грунтовки, полускрытый кустарником, торчал столб — деревянный, потемневший от времени, покосившийся. На нём висела табличка: цифры еле читались под слоем мха и лишайника. Я подошёл, сковырнул мох пальцем. «Сорок семь.»

Женя вышел из машины, встал рядом. Осмотрелся. Тихо присвистнул.

— Ну и местечко, — сказал он. — Если бы снимали кино про заброшенные усадьбы — вот тебе натура. Бесплатно.

Я не ответил. Достал из кармана ключи, сжал в кулаке. Металл, нагревшийся от тела, лежал в ладони тяжело и уверенно.

Чешир спрыгнул с моей шеи и приземлился на землю бесшумно, мягко. Сел, обвил хвостом лапы. Посмотрел в глубину леса — туда, где грунтовка растворялась в зелёном полумраке. Уши стояли, усы подрагивали.

«Там что-то есть. Иди.»

Я пошёл вперёд, по колее, в сторону дома, которого не было на спутниковых картах.

Конец третьей книги.

Продолжение следует.

Москва, 11 февраля 2026 года,

Арон Родович.

Друзья, спасибо, что прошли со мной и эту часть пути. Третья книга — место, где история перестаёт делать вид, что всё можно разрулить «потом»: здесь решения начинают иметь цену, связи натягиваются до предела, а герои платят не словами, а поступками.

Ваше внимание и ваше чтение держат этот мир в живом состоянии.

Если что-то внутри книги зацепило — напишите об этом в комментариях. Мне важно понимать, какие сцены попали точно, где вы поверили героям, где возникло напряжение, где захотелось остановиться и перечитать абзац. Если книга не зашла — тоже скажите, но конкретно: на каком месте вы потеряли интерес, что показалось лишним, где логика дала трещину, где характеры не совпали с ожиданиями. Я это читаю и использую.

Отдельное спасибо тем, кто продолжал идти рядом: задавал вопросы, приносил идеи, поправлял детали, спорил по делу и держал меня в тонусе. Комментарии и обратная связь — это часть работы, которую я ценю и помню.

Если хотите продолжить — подпишитесь на цикл. Следующая книга серии уже публикуется здесь:

https://author.today/work/series/48622

Поддержать историю можно лайком, подпиской на мою страницу и наградой. Даже символическая сумма — это понятный знак, что книга нужна и что я двигаюсь в верном направлении.

Связь со мной вне страниц книг:

ТГК: https://t. me/mir_eho

ВК: https://vk.com/aron_mir

До встречи в продолжении.