Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III

Глава 11

Боль пришла резкой вспышкой. Я отдёрнул руку, и палец повёл себя так, будто его прикрутили не на ту резьбу. Костяшка ушла в сторону, кожа натянулась, сустав стал чужим, и по всей кисти прошла резкая, хищная волна, которая сразу объяснила: если я сейчас начну махать руками, то закончу раньше таймера.

Я отскочил на шаг, потом на второй, выигрывая себе воздух и дистанцию. Бетон под ногами оставался холодным, как будто арена специально держала участников поединка в тонусе. Свет сверху бил пятнами, и в этих пятнах любое движение выглядело как в витрине. Я видел быка напротив и понимал простую вещь: он специально дал мне «окно», потому что его кожа умеет становиться камнем. Это была не удача и не глупость. Это была ловушка, рассчитанная на то, что я вложусь.

Я вложился.

Теперь у меня вывих на ведущей руке и противник, который впервые показал, что он тоже не просто «бугай».

Бык улыбался. Он поднял руки медленно, с той уверенностью, которая появляется у человека после удачного фокуса. Подбородок, куда я попал, выглядел иначе. Фактура менялась прямо на глазах: там, где должна быть кожа, лежала плотность, как у камня, только тёплого и живого. Он словно носил под лицом вторую оболочку и включал её, когда нужно.

Я коротко вдохнул и посмотрел на кисть. Палец торчал криво, костяшка выступала не там, где должна. С этой рукой можно драться, если есть привычка терпеть, но пальцы отвечают за то, что в бою решает всё: хват, контроль, точность. Я правша. И меня сейчас очень профессионально лишили привычного инструмента.

Ведущий, конечно, не мог пропустить такой момент.

— О-о-о… — протянул он с тем самым удовольствием, которое у людей появляется, когда они чужую боль считают частью шоу. — Кажется, у нас проблемы. Господин Крайонов, вы только что лишились ведущей руки.

Голос прокатился над ареной, как монета по столу.

— На вас, напомню, были сделаны неплохие ставки. Спонсоры любят красивую картинку. А сейчас картинка… — он сделал паузу, и я почти услышал, как он усмехается. — Пошла криво.

Я не повернул голову к динамикам. Слова ведущего были для меня сейчас только дополнительным шумом, который он пытается запихнуть в мозг. У него это хорошо получалось. Он поджигал противника, и я чувствовал, как на противоположной стороне шевелится злость. Злость простая и удобная: «аристократ ломается, отлично».

Бык сделал шаг вперёд, не торопясь. Он уже понял, что одна моя рука стала проблемой. Он не был умным бойцом, но он умел считывать слабость. У таких людей это врождённое.

Я поднял кисть к груди и коротко проверил сустав. Палец отзывался болью даже от микродвижения. Это значило, что я сейчас либо трачу секунды и вправляю его, либо вхожу в размен с рукой, которая не работает.

В ФСБ нас учили простому: если сустав вылетел, ты либо ставишь его на место сам, либо ждёшь, пока тебя сложат, и тебе поставят его уже в медпункте. Здесь медпункта не было. Здесь был бетон и слово «устранят».

Я отступил ещё на полшага, чтобы бык не достал меня одним рывком, и быстро зажал ладонь другой рукой. Пальцы легли на костяшку, я нащупал линию, где сустав должен совпасть, и выдохнул.

Боль сама сказала мне «погоди».

Я не погоди.

Я сделал короткое, злое движение, как будто закрывал какой-то механизм на щелчок.

Сустав встал на место с мерзким внутренним толчком. Не хрустом, а ударом внутри кисти, и следом пришла вторая волна боли, уже тупая, вязкая, как горячий песок. Я на секунду зажмурился, потому что организм всё равно организм, и потом сразу открыл глаза. Я не мог позволить себе задержаться в этом.

Палец стал ровнее. Сразу стало понятно: работать он будет, но не так. Он будет мешать. Он будет отвлекать. Он будет сдавать позицию на каждом ударе.

— О! — оживился ведущий. — Сам себе доктор. Господин Крайонов, вы умеете удивлять. Спонсоры любят таких стойких.

Он выдержал паузу, а потом добавил, чтобы подкормить другую сторону.

— А те, кто ставил против вас, сейчас очень довольны. Они считают, что вы уже на половину выбыли. Рука у бойца одна, а амбиций, говорят, было много.

Я скосил взгляд на быка. Тот слышал всё. Это было видно по тому, как у него подрагивали губы и как он втягивал воздух. Его злость разогревалась, как печь. Он хотел не просто выиграть. Он хотел «снять аристократа».

Пусть хочет.

Я опустил руку, встряхнул кисть один раз, коротко, чтобы проверить болевой предел. Палец ответил и ответ был неприятным, но понятным. Я снова сжал и разжал кулак. Указательный подламывался в ощущениях, средний держался лучше. И вот тут в голове встал вопрос, который в обычной жизни звучит смешно, а здесь становился жизнью.

Если придётся давить глаза, указательным это делать проще. Он рабочий, он «ведущий» по тонким движениям. Средний сильнее, но грубее. И мне теперь придётся работать именно средним.

Смешно, конечно.

«Роман, вы спасаетесь средним пальцем».

Если бы кто-то наверху, где сидели избранные богатые зрители, сейчас услышал это, он бы похлопал.

Я поднял взгляд на лицо быка. Он снова шёл вперёд, чуть наклонив голову. Плечи у него были как стена, руки тяжёлые, а каменная кожа… каменная кожа, судя по всему, включалась локально. Он не весь каменный. Иначе мой удар отскочил бы от всего его тела одинаково. А здесь «камень» был в челюсти, ровно там, куда я вложился.

Значит, у него есть выбор. Значит, он включает это там, где ждёт удар.

Отлично. Выбор перегружается.

Но мне нужно было что-то ещё. Потому что пока он каменный, пока у него масса, пока у него злость и толпа поддержки в виде его команды за спиной, от которой исходит столько же злоти и уверенности в его победе, обычный бой превратится в нокаут, где он вырубит меня одним удачным ударом. А я уже понял, что его удары способны выключать.

Мне нужен был слабый участок, который не прикроешь «камнем».

Глаза.

Он не сможет превратить их в камень, если захочет видеть, что происходит. Ослепнуть даже на несколько секунд — вряд ли ему понравится такой расклад.

Я сделал вдох и проверил расстояние. Он близко. Я сместился по дуге, заставляя его разворачивать корпус. Он двигался быстрее, чем мне хотелось. Для такого веса он был слишком живой. Это значило, что он тренировался. Или что магия добавляла ему контроль над телом.

Он ударил первым.

Кулак пошёл дугой, широкой, с плеча. С таким ударом не «попадают», им «накрывают».

Я ушёл вниз и в сторону, и рукав его руки прошёл в сантиметре от моего виска. Воздух от удара шевельнул волосы, и мне даже не понадобилось думать, чтобы понять, чем закончился бы контакт.

Я сразу ответил ногой по колену. Не на разрушение, а на срез опоры. Удар прошёл по касательной, бык дёрнул ногой, отступил на полшага и тут же полез вперёд, как будто его только подогрели.

Он попытался поймать меня второй рукой, захватом, и в этом было самое неприятное: он не просто махал. Он пытался взять.

Если он меня возьмёт, дальше будет силовой размен, а мой размен сейчас ограничен рукой.

Я снова ушёл, но в этот момент почувствовал: я не успею «танцевать» бесконечно. Таймер крутится, секунды заканчиваются, скоро время окажется на исходе. Зрители ждут крови. Ведущий хочет, чтобы я ошибся. И бык тоже хочет, чтобы я ошибся.

Мне нужно идти в грязь первым.

Я поднырнул ближе, сделал короткий заход в корпус, чтобы притормозить его движение, и попытался схватить его за предплечье. Мне нужна была точка контакта. Мне нужна была возможность забраться на него, как на дерево, и выдавить глаза.

Кисть правой руки, выдала боль сразу. Палец прострелило так, будто кто-то сунул внутрь сустава проволоку. Но я всё равно зацепился.

И вот в этот момент случилось что-то странное — не показная магия, вспыхнувшая так, чтобы все заметили, а наоборот, незаметный телесный сбой.

Внутри меня что-то дёрнулось, как будто я потянулся не только руками, а чем-то ещё. И именно это специфичное «ещё» вышло только что наружу.

Я почувствовал, как из меня уходит сила. Она не была мышечной, а чем то другим. Это было связано с головой, с нервами, с той частью, где эмоции живут глубже слов.

И вместе с этим я почувствовал то, что у меня было внутри.

Панику.

Не резкую яркую истерику, где «я слабый». А чистую, физиологическую, плотную панику человека, который понимает: сейчас ошибка — и тебя расстреляют. Сейчас ты живёшь только потому, что успеваешь думать.

Ощущение паники было коротким, но очень ярким. Я держал её в руках, как держат горячую кружку: аккуратно, чтобы не обжечься.

И в момент контакта эта паника ушла, он перешла в быка.

Я понял это по его глазам.

Он дёрнулся не от моего захвата. Он дёрнулся как человек, которому внезапно стало плохо. Плечи напряглись, дыхание сбилось, взгляд метнулся, как будто он искал выход прямо из воздуха. Он попытался вдохнуть глубже и не смог. Грудь поднялась коротко, потом ещё раз, рвано. На лбу выступила испарина, и я увидел, как у него дрогнула нижняя губа.

Паника у него была не моей, а его собственной.

Она пришла к нему с усилением. Как удар, который он не ожидал. Как волна, которая накрывает и не спрашивает. Эта неожиданное чувство придало ему ещё больше страха. Он начинал дезориентироваться.

Я отпустил его на долю секунды, потому что мне нужно было проверить: это случайность или механизм. И в ту же секунду внутри меня снова стало легче. Это ощущалось не как «хорошо» или «легче», а как будто я перестал держать лишний груз.

А бык… бык начал коптиться изнутри.

Он сделал шаг назад, потом ещё один. Его руки поднялись, но не в защитный барьер. Они прижались к груди, как у человека, который пытается «поймать» воздух. Его пальцы дрожали. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся так резко, будто он проглотил камень.

Я видел это много раз, только в другом контексте. На задержаниях, на допросах, на ситуациях, где человек вдруг понимает, что контроль ушёл.

Паническая атака.

Симптомы шли по классике: сбившееся дыхание, расширенные зрачки, дрожь, поиск опоры глазами, ощущение «сейчас умру», которое отражается в каждом движении.

И в этот момент у меня в голове всплыла мысль, сухая, ехидная, очень «моя».

«Ну привет. Вот это уже интересно».

Ведущий, конечно, тоже заметил, что бык перестал быть быком.

— О! — протянул он. — Что-то наш богатырь… что-то притормозил. Господин Крайонов, вы что решили победить его взглядом? Или у нас тут ещё один сюрприз для спонсоров? — В его голосе чувствовалась насмешка в перемешку с удивление.

Я не ответил. Потому что отвечать ведущему — это отдавать ему власть над ритмом. А ритм сейчас был мой. Он пытался меня отвлечь, а каждая секунда потери контроля могла привести бой к моему поражению.

Бык изо всех сил пытался вернуться в себя. Он тряс головой, будто хотел вытряхнуть из черепа чужую мысль, сделал шаг вперёд, потом остановился, и его снова накрыло. Грудь задышала рвано, плечи поднялись, и я увидел то, что для бойца хуже любого удара: он перестал «держать тело». Тело стало отдельным.

Я сделал шаг к нему.

Он увидел меня и отшатнулся, как от угрозы, которая стала слишком близко. И это было не про «я испугался удара». Это было про «мне страшно вообще».

Я снова зацепился за его руку, быстро, жёстко, и в этот раз я уже знал, что делаю. Контакт — и паника снова пошла в него.

Я почувствовал отток. Я почувствовал, как из меня уходит эмоция, как вода уходит по трубам. Вместе с этим пришла усталость, возникшая не тупой болью в мышцах после резкого рывка, а тихой, вязкой изнурённостью, что появилась где-то в глубине головы и стала тянуть каждую мысль вниз.

И я понял вторую часть: дар не бесплатный. Он забирает ресурс, но сейчас он был дешевле смерти.

Бык захрипел. Его глаза расширились ещё сильнее. Он попытался зарычать, потому что так проще вернуть себе «силу», но звук вышел не как рычание, а как сдавленный выдох. Он сделал движение рукой, будто хотел ударить меня, и рука пошла не туда. Пальцы не слушались, он сам себе мешал.

Я увидел момент, и он был идеальным. Вот оно.

Я резко пошёл внутрь. Решил действовать телом, а не руками. Сейчас это было бы больше бесполезно. Толкнул плечом в грудь, чтобы сбить ему устойчивость, и сразу ногой в опорную. Он шатнулся, и я поймал его спину.

Вот оно.

Если я хочу глаза, мне нужна спина.

Я прыгнул — без красоты и кинематографичности, грубо, грязно и исключительно практично.

Закинулся ему на спину, как на мешок, и сразу зафиксировал бедром его бок, чтобы он не сбросил меня одним движением. Правая рука снова отозвалась болью, палец заныл, но я держал хват на его плечах не пальцами, а ладонью и запястьем. Я экономил суставы.

Он взвыл, и в этом крике слышалась не боль, а паника, внезапная и липкая, цепляющаяся за голосовые связки.

От того, что на него село что-то живое и он не понимал, как это снять. Он закачался, начал бить назад локтями, пытался схватить меня, и каждое движение выходило рваным, лишним, как у человека, который дерётся с собственным телом.

Я держался, подался ближе к его шее, чтобы быть над ним, а не сзади, и увидел его глаза сбоку, в профиль. Белок стал ярче, зрачки бегали. Он не мог сфокусироваться. Хотел, но не мог.

Мой указательный палец был плох для тонкой работы. Значит, будет средний.

Смешно.

Я ухмыльнулся внутри и услышал, как ведущий почти радостно подал голос.

— О-о-о! — сказал он. — Господа! Наш аристократ решил перейти к грязным методам. Вот это уже шоу. Спонсоры оживились. Кто-то говорит, что это красиво. Кто-то говорит, что это… — он сделал паузу. — Отчаянно.

Отчаянно, да.

Слово подходящее, если ты сидишь в кабинете и ставишь ставки.

Я наклонился к уху быка и почувствовал его дыхание. Оно было горячим и рваным. Он пытался вдохнуть глубже и не мог. Его организм уже был в режиме «сейчас умру», и это работало на меня сильнее, чем любой удар.

Я поднял левую руку, чтобы прицелиться, и в этот момент бык резко рванулся, пытаясь сбросить меня. Его спина дёрнулась, меня снесло на полшага, и пальцы правой кисти снова прострелило. Палец напомнил о себе так, будто хотел сказать: «я тут тоже участвую, только мне это не нравится».

Я стиснул зубы.

И понял ещё одну простую вещь: попытка «красиво» не сработает. Здесь будет кусок сухой безэмоциональной работы.

Я удержался на его спине, снова подтянулся ближе к шее и почувствовал, как внутри меня снова поднимается паника. Я видел: если он всё-таки сумеет сбросить меня, я потеряю позицию, потеряю шанс на глаза, и дальше начнётся обмен ударами, где моя рука снова станет слабостью.

Паника поднялась и снова ушла в него.

Бык содрогнулся всем корпусом. Его движения стали ещё более несогласованными. Он попытался вздохнуть и закашлялся, как человек, который вдохнул воду. Глаза закатились на долю секунды, потом вернулись, и я понял: ещё чуть-чуть, и он сломается окончательно.

Вот сейчас. Вот сейчас я его доберу.

Я подвёл руку к его лицу, готовя давление в глаза, уже представляя, как делаю это средним пальцем, как держу голову, как ломаю ему фокус, как выключаю его окончательно.

И в этот момент он снова дёрнулся, сделав это резко, грязно, всем телом.

Я удержался только потому, что уже был на нём, как клещ. В голове у меня стукнуло: следующий рывок решает всё.

Я сделал вдох, почувствовал, как воздух идёт в грудь тяжело, и понял: я уже включил дар второй раз. Усталость растёт. Голова начинает «плыть» тонкой кромкой, как после слишком длинного напряжения.

Мне нужен конец.

Прямо сейчас.

Я перехватил его плечо, чтобы стабилизировать его голову, и потянулся к глазам.