Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III

Глава 12

Я подтянулся к его шее и прижал грудь к его лопаткам так плотно, будто пытался вдавить себя в него и стать частью этой туши. Мне нужна была стабильность, чтобы его рывки перестали сбивать руки и чтобы голова хотя бы на секунду перестала метаться.

Правой кистью я держал плечо, но держал не пальцами. Ладонью и запястьем, потому что указательный до сих пор отзывался тупой, злой болью, и любой нормальный хват превращался в лотерею. Левой я нашёл край его челюсти и ухо, зацепился за кожу, и это давало контроль над поворотом головы. Волос там не было, и это было даже удобнее. Гладкая, влажная кожа давала прямой контакт, а контакт сейчас решал больше, чем сила.

Он не понимал, что происходит. Он думал, что меня можно просто сбросить, как мешок.

Я мешком не был.

Он рванулся снова. Спина дёрнулась так, что меня чуть не срезало вбок, и я почувствовал, как бетон приближается к лицу. Я успел сместиться и посадить вес ниже, ближе к пояснице, и это спасло меня от падения. Он попробовал качнуть корпусом и сорвать меня через плечо, и у него вышло криво, потому что он работал уже не головой. Он работал страхом.

Он хрипел. Паника жрала ему дыхание, и грудь ходила рывками, как у человека, который бежал на пределе и вдруг понял, что дальше не может. Руки били назад вхолостую. Локти выстреливали туда, где меня уже не было. Он пытался дотянуться до меня, сорвать, сдавить, и пальцы не слушались, потому что мозг держался за одну мысль, примитивную, звериную.

Спасайся.

Я видел таких. Когда человеку становится страшно по-настоящему, у него отнимают привычный контроль, и он начинает драться уже не за победу. Он дерётся за воздух.

Ведущий орал сверху, растягивал слова, пробовал их на вкус, как конфету. Он хотел реакции, хотел, чтобы я сорвался или дрогнул. На арене сейчас были только мы, бетон и свет, и этого хватало, чтобы устроить ад, а время у нас измерялось не вдохами, а таймером, который в конце мог решить всё одним нажатием.

Я слышал бетон, дыхание бугая и своё сердце. Оно билось часто, но держало ритм. Держало настолько, насколько может держать ритм, когда понятно, что времени на красоту нет, и впереди стоит выбор, который уже не отменить.

Мне нужна была голова.

Мне нужны были глаза.

Я подтянул колено выше, поймал его бок бедром и зажал, чтобы он не мог провернуться. Он попробовал уйти в сторону, и у него не вышло. Он ещё раз дёрнулся, и подо мной напряглась спина, будто он собирается броситься вперёд и влететь в бетон, чтобы приложить меня вместе с собой. У таких людей это бывает. Когда внутри уже пусто, остаётся только тупая попытка размазать проблему о стену.

Я сместился ещё ближе к шее. Левой ладонью прижал затылок, пальцами нашёл край уха и повернул голову чуть вбок. Мне нужен был угол. Одно окно. Один взгляд.

Я увидел глаз.

Белок был слишком ярким, зрачок дёргался, веки моргали часто, как по спазму. Это был взгляд человека, которому страшно, и в этом было что-то по-чёрному правильное. Минуту назад он улыбался мне каменным подбородком, как победитель, и теперь у него в глазах уже бегало только одно.

Выход.

Я поднял левую руку и подвёл большой палец к внутреннему углу глаза. Вторым пальцем упёрся сверху, чтобы было куда давить, и чтобы голова не уходила от движения. Я держал его затылок и ухо, а давил туда, где боль включается мгновенно и выключает всё лишнее. Это техника простая. Тело всегда честнее слов. Если человек не готов умирать, нужная точка ломает любую силу.

Он дёрнулся, и я удержал. Я плотнее прижал коленом его бок и продавил плечом в его лопатки. Он попытался поднять руку и прикрыть лицо, но рука пришла поздно. Движение было рваным, и паника отставала от реальности на полсекунды. Полсекунды в бою хватает, чтобы решить всё.

Он закричал так, что голос сорвался сразу. Крик превратился в хрип, потому что грудь уже не слушалась. Он попытался вдохнуть и захлебнулся этим вдохом. Он махнул рукой назад и попал по моей ноге, и я даже не дёрнулся. Нога терпела. Нога могла терпеть. Мне нужна была секунда.

Я добавил давление в угол. Туда, где боль отдаёт в голову мгновенно. Он дёрнул головой, и я вернул её обратно, держась за ухо и линию челюсти. Я не давал ему уйти. Он попытался сбросить меня через плечо, поднялся на носки, качнулся, будто хотел перевернуться. Для человека, в этой ситуации, это был бы хороший ход.

У него голова уже рассыпалась.

И вот здесь я сделал то, что в обычной драке делать не любят. Я заговорил ему в ухо. Тихо и спокойно.

— Дыши быстрее, — сказал я. — Коротко. Тяни воздух.

Он рвано вдохнул и тут же подавился этим вдохом. Мозг в панике хватается за любую команду, если она звучит уверенно, и он попытался послушаться.

— Вот так, — продолжил я. — Сердце уже лупит в горле, и ты его слышишь. Пальцы дрожат. В голове пусто. Ты уже понял, что контроля нет.

Он захрипел сильнее. Он пытался повернуть голову, чтобы уйти от давления, и только подставлял глаз удобнее.

— Страшно, да, — сказал я, жёстче, без крика, просто с нажимом. — Страшно, когда тебя ведут, как тушу. А теперь смотри, что будет дальше.

Он дёрнулся всем телом, и я удержал его бедром, как фиксатором. Он мотнул рукой, попал себе по щеке, потом по носу. Он пытался убрать мою кисть и не мог найти её. Он пытался поднять локоть, и локоть падал вниз. Он судорожно хватал воздух, и воздух не шёл.

И я почувствовал, как внутри меня поднимается горячая волна. Не мышечная. Эмоциональная. Маленькая паника, которая шевелится под рёбрами и шепчет, что я ошибусь и закончу здесь, на этом бетоне.

Я её не давил.

Я её пустил.

Через контакт, через кожу, через то, что во мне уже открылось и работало само, как рана, которая научилась дышать.

Паника ушла в него.

Его будто ударило током. Он вздрогнул всем телом, и дальше началась чистая физиология. Руки стали хаосом. Он дёргался, он метался, он пытался закрыть лицо и попадал по себе. Он пытался схватить меня и хватал воздух.

— Убери… убери… — выдавил он, захлёбываясь словами. — Я… я не… не могу…

Слова распались на куски. Он пытался сказать ещё, и язык не успевал за дыханием.

— Ты можешь, — сказал я ровно. — Просто ты уже понял, что не управляешь собой. Дыши. Ещё быстрее.

Я услышал сверху голос ведущего. Он был доволен, как человек, который любит чужую слабость.

— Ай-ай-ай, — протянул он. — Наш богатырь загрустил. Господа спонсоры, вы это слышите. А у нас тут борьба за глазки, и это совсем не то, на что вы ставили.

Мне было плевать, что он говорит. Я держал позицию и считал секунды. Я чувствовал, как энергия начинает тянуть усталостью. Она ложилась в голову тяжестью, как после бессонной ночи и длинной дороги. Дар работал через эмоции. Он перекидывал их. Он усиливал. Он жрал ресурс.

Бугай дёрнулся вбок, и я чуть не сорвал себе правую кисть. Палец отозвался болью сразу, как будто напомнил, что он тоже здесь, и он тоже платит. Я удержал плечо запястьем, стиснул зубы и не дал руке разжаться.

Я перевёл левую руку на второй глаз.

Потому что одного было мало.

Потому что таймер в конце не спрашивает, хочешь ты жить или нет.

Я прижал ладонью его лоб, чтобы он не мотал головой, и завёл большой палец во внутренний угол второго глаза. Давление пошло точно. Коротко. Жёстко. Без рывков. Я держал его голову левой ладонью, а правым запястьем и предплечьем фиксировал плечо, и у меня оставался один рабочий вектор, который не ломал физику и не требовал лишних рук.

Он захрипел, потом вдруг начал молить. Слова выходили обрывками, и в каждом слышалась одна и та же мысль, тупая и честная.

— Пожалуйста… хватит… не надо… не надо…

Я не отвечал.

Я знал, что если я отвечу, если я оставлю ему шанс, мы оба не выйдем отсюда. В конце пяти минут не будет «переиграем». В конце будет курок. И я уже ощущал это в ведущем, чувствовал в его удовольствии, в том, как он тянет слова, будто ждёт финала.

Я прижал его голову ещё плотнее, чтобы убрать метания, и довёл движение до конца. Пальцы делали работу, которую надо сделать один раз.

Сопротивление лопнуло.

Внутри глазницы что-то резко уступило, и его тело сразу потеряло смысл. Дёрганье оборвалось, как будто кто-то выдернул провод. Дыхание сбилось, потом захлебнулось, и тяжесть подо мной стала пустой.

Он ещё секунду стоял на коленях, будто пытался удержаться на упрямстве, и затем мягко поехал вперёд. Руки расползлись по бетону, и вся сила, которой он минуту назад давил пространство, вышла из него одной тишиной.

Я успел оттолкнуться и уйти в сторону, чтобы не оказаться под тушей. Он рухнул тяжело и глухо. Это не была «красивая смерть». Он просто упал, потому что всё закончилось.

Я опустился на одно колено и отодвинулся на шаг. Судорог почти не было. Было несколько коротких спазмов, а потом он застыл окончательно.

Я встал.

Бетон снова ударил холодом в подошву.

Я посмотрел на свою правую руку. Указательный палец дрожал. Сустав жил отдельно, и боль стала вязкой, мерзкой, такой, которая не рвёт, а точит. Я сжал кулак и понял, что кулак сжимается с оговорками. Если дальше будет бой, я руками как раньше уже не поработаю.

Значит, дальше будет другой.

Ведущий выдержал паузу и заговорил так, будто объявлял результат дорогого аттракциона.

— Судья, фиксируем, — сказал он сладко. — Боец команды простолюдинов погиб. Победа у команды господина Крайнова.

Никаких аплодисментов. Только его голос, треск динамиков и пустой круг, который успевал стать тише сразу после того, как умирает человек.

Я даже не поднял голову в сторону динамика. Только жадно дышал, потому что дыхание сейчас было самым ценным. Я уже чувствовал усталость от того, что вышло из меня. И я понимал, что это только начало.

Я повернулся к своей линии.

Яна стояла там ровно и спокойно. По её лицу было видно, что она всё поняла. Она смотрела не на труп. Она смотрела на меня. На руку. На то, как я держу кисть. Она уже считала, сколько у нас осталось.

Я сделал шаг. Потом второй.

Ведущий снова попытался меня укусить.

— Господин Крайнов, — сказал он, — впечатляюще. Только спонсоры спрашивают. Вы собираетесь драться дальше, когда рука у вас уже не совсем рабочая?

Я дошёл до линии, остановился и поднял голову к динамикам.

— Вы так переживаете за мои руки, — сказал я ровно. — Почти как родная мать. Я тронут.

Ведущий хмыкнул голосом.

— Мы переживаем за ставки.

Я кивнул, будто согласился.

— Тогда смотрите внимательно, — сказал я.

Яна шагнула ближе и сказала коротко, по делу.

— Рука.

Я поднял кисть и показал палец.

— Жить будет, — ответил я. — Работать будет хуже.

Она кивнула, и её взгляд ушёл на противоположную сторону. Там началось движение. Там спорили, кто выйдет следующим. Уверенности уже не было. Они видели, как их бугай лёг, и они видели, что он лёг навсегда. Они не понимали, что произошло, и страх начал грызть их изнутри.

Это было хорошо.

Потому что страх делает осторожнее.

Но мне сейчас нужна была не их осторожность. Мне нужно было время. И они могли его сейчас мне предоставить.

Я повернул кисть, чуть потянул палец и почувствовал, как боль отзывается глубже, но сустав держится. Значит, вправил нормально. Значит, пока я могу работать, если буду умным.

Я посмотрел на бетонный круг арены и поймал себя на мысли, что внутри меня осталось ощущение контакта. Будто я держал его не только руками. И это было опасно, потому что оно работало само, когда я испытывал эмоцию.

Значит, дальше я либо учусь управлять, либо оно управляет мной.

Ведущий снова объявил две минуты отдыха и кто первый выходит в следующем раунде, растягивая слова, как будто ему платили за каждую секунду чужого напряжения. Я не слушал его полностью. Я слушал только одно.

Кто выйдет следующим.

И сколько секунд у меня будет, чтобы развалиться от собственной усталости.