Казачонок 1860. Том 3

Глава 10 От пряников до тревоги

Время текло своим чередом. Я снова взялся за тренировки: бегали с Пронькой по снегу, наматывали по нескольку верст с утра в окрестностях станицы. Вчера и позавчера был у Турова. Семен Феофанович хоть и жил на выселках, но новости к нему доходили исправно, да и сам он частенько в станице появлялся. Потому расспрос по поводу моих приключений устроил знатный. И сильно удивило, что в этот раз он на меня особенно-то и не ругался за пропуски. Видать, и так понял, что к чему.

Я сначала после ранения в руку отходил, а потом этот поход. В итоге перерыв между занятиями у мастера вышел знатный. Помнится, в прошлый раз, когда я с опозданием явился, он крепко меня отчитал. А тут, гляди, спокойно встретил, чаем напоил. Гонял, конечно, до седьмого поту, но в этом как раз и задумка была.

До мастера обоерукого боя мне еще как до Пекина раком, но кое-какие упражнения уже даются. Особливо если родовыми шашками работать. Вот тут до сих пор ума не приложу почему, но разница ощутимая чувствуется. Будто подменяют меня в этот момент: и скорость другая, и концентрация выше, и движения более выверенные.

Семен Феофанович это давно подметил, потому сейчас грамотно время тренировки распределяет. Где деревянной палкой помахать заставит, где учебными шашками, а под конец занятия всегда велит свои, родовые, в руки брать.

— Ты, Григорий, береги эти клинки, — сказал он мне вчера. — Это не только твое оружие, оно от пращуров тебе досталось. И тебе надобно их потомкам своим передать. Сила в них большая скрыта, помни это.

— Чувствую, Семен Феофанович, — признался я. — А в чем сила, пока никак понять не могу. Да и в бою, признаться, пользоваться ими особо не приходилось.

— Всему свое время, Гриша, — отозвался мастер. — Владеть ими ты обязан уметь, а уж насколько хорошо мастерство освоишь — только от тебя зависит. Тебе потом еще своих детей учить предстоит, так что на ус мотай да не отлынивай. А что пока в бою не пригодились — так тому только радоваться надо. Сейчас бой все больше на дальнюю дистанцию ведется. Но помяни мое слово: службу они тебе еще добрую сослужат, коли к белому оружию уважение будешь проявлять, а особенно к родовому.

Эти слова мастера засели у меня в голове. Всю дорогу с выселков до станицы я опять размышлял о своем невероятном перемещении в это дивное время. Мой это мир или какой-то параллельный — до сих пор не ясно. По всему выходит, шашка, которую мне старик перед смертью в XXI веке передал, и та, что от деда Игната досталась, — одна и та же и есть, только как бы из разного времени.

Как такое возможно — ума не приложу. Остается одно: жить по совести, а время само все по местам расставит. Куда мне торопиться — мне же всего тринадцать.

Сегодня уже 15 декабря. 19-го будет Николин день, а 25-го — Рождество Христово. А там и до празднования Нового года недалеко. Его в этом времени как в моем прошлом так конечно не отмечают, но все-таки кое-какие традиции имеются. В общем, праздничная пора все ближе и ближе.

Гуся нашего мы с Пронькой как раз вчера довели до ума, закоптили в печке на их летней кухне, стряпке, как называет ее дед. И правда просто, но добротно Трофим у себя во дворе все устроил. Надо бы и свою со временем сделать — да, может, и поинтереснее что придумать.

Пока мы с другом возились, от печи тянуло жаром и таким ароматом, что слюнки текли, глядя на гуся, которому еще только предстояло отправиться в дым. Если бы не пост, то, поди, не сдержался бы кто-нибудь. Трофим с дедом, глядя на нас, только хохотали да судачили, какой дым лучше — от ольхи, вишни или яблони.

— Вишню добавим, — решил в итоге Игнат Ерофеевич. — Гусю пойдет. Чтоб не просто копоть, а праздничный аромат, значится имелся.

Две тушки подвесили, дверцу закрыли, щели притерли. Пронька все косился то на деда, то на батю, будто ждал, что они сейчас дверцу распахнут и скажут: «Ну все, готово, ешь, хлопец!».

— Не балуй, Пронька, — ткнул я его локтем. — До самого Рождества нам только смотреть да нюхать эту красоту дозволено.

— Угу, — кисло протянул он. — Будем глазами хлопать.

Так и сладили вчерашнее дело, управившись за несколько часов. Аленка тоже помаленьку что-то к праздничному столу готовить начинала, но в основном, когда нас в хате не было — старалась лишний раз не дразнить, денег на закупки я ей выдал, и она сама в лавку ходила.

Я же сегодня намерился решить вопрос с гостинцами. После утренней каши с кружкой чая да куском свежеиспеченного хлеба отозвал Аслана в сторону.

— Джигит, ты ведь, как-никак, веру православную принять собираешься, верно?

— Так решено уже, Гриша, — ответил он. — Я свое слово сказал. Как батюшка соизволение даст, так сразу и крещусь.

— Во-от, — поднял я указательный палец вверх. — А Рождество Христово у нас почитай самый главный праздник в году. И подарки, то есть гостинцы, родным да близким дарить положено. Вон, невесте своей да Машеньке хорошо бы чего-то подарить, хоть небольшое, но внимание приятно всем.

— Да… — вздохнул Аслан. — А то, Гриша, я не ведаю. Да гол как сокол, сам знаешь. И так у вас на всем готовом живу, одежду и ту ты мне покупал.

— Да не кручинься, Аслан, я ж не попрекнуть тебя хотел, — махнул я рукой. — Ты всегда ко мне, как к другу обратиться можешь. Неужто я не помогу? Для меня это мелочи, а для жизни твоей семейной — вещи важные, понимаешь?

— Как же не понять, — кивнул он.

— Давай так: иди переодевайся — и прогуляемся до лавки. Посмотрим, чем бы нам родных на Рождество порадовать. Хотел я было до праздников в Пятигорск успеть, да дед ни в какую отпускать не хочет.

— Правильно и делает, — хохотнул Аслан. — Ищи-свищи потом тебя по этим Пятигорскам.

— Во-во, сговорились вы с ним, видать! — улыбнулся я.

— А то ты сам не знаешь, как у тебя всегда бывает, — фыркнул он. — Тебя в бане на пару дней запри — и там приключений себе сыщешь. А тут — Пятигорск за несколько дней до праздника. Не расстраивай старика, Гриша.

Аслан ушел переодеваться, а я сел за стол у окна. Взял карандаш и лист бумаги, огладил ладонью.

— Ладно, — пробормотал я. — Список сперва составим, надо никого не забыть.

Перво-наперво, конечно, свои. Дед Игнат, Алена, Машка. Аслан — само собой. Хан, думаю, и свежему мясу рад будет, не клетку же ему дарить, в конце-то концов.

Потом Яков Михалыч, атаман Строев, Семен Феофанович Туров, Пронька и Трофим Бурсак, Пелагея с детишками, вдову Трофима Колотова забывать нельзя. Еще Семен, Марфа и Устинья Тарасовы — помнится, на свадьбу нас с дедом звали по осени.

Еще Мирон-плотник, печник Ефим да Сидор — добре они мне в этом году с хозяйством помогли. И Савелий с женой Марьей, их дети Ваня, Настя да Федька малый, которого я не так давно выхаживать помогал.

Ну и, конечно, в Пятигорске хорошие люди есть, но им, если что, гостинцы отвезу уже в январе, когда там буду. Сейчас не до поездок выходит.

Кажется, никого не упустил. Я перечитал список и присвистнул.

— Ого, — выдохнул я, откинувшись на спинку стула. — Да я так до самого Рождества только всех перечислять буду.

Пересчитал — выходило, без малого почти три десятка душ, которым хоть малое да внимание на такой праздник уделить стоит. Кошель у меня, конечно, не бездонный, но и ничего сильно дорогого дарить не планирую. Главное — с вниманием и уважением к делу подойти.

В это время скрипнула дверь — на пороге объявился Аслан. На нем была черкеска, новый пояс, что я ему подарил, башлык на плечах, папаху он держал в руках.

— Красавец, джигит, — усмехнулся я. — Вот за что тебя, оказывается, Аленка полюбила, пока я в разъездах был. К праздникам готов?

— Да ну тебя, — хмыкнул он, чуть смутившись. Видно было, что и самому такой вид по душе.

А я про себя вспомнил времена прошлой жизни, когда такие же горцы по городам да весям нашей необъятной любили щеголять в красных мокасинах, и улыбнулся.

— Ты список свой дописал? — спросил Аслан.

— Дописал, — ответил я, сложил бумагу и сунул за пазуху. — Пошли, пока лавку не закрыли. Времени еще хватает покуда, глядишь, управимся.

Мы вышли во двор. Морозец был небольшой — пяток градусов, не боле, но трубы почти во всех хатах дымились.

На улице попадались люди: кто дрова на санках тащил, кто с пустыми ведрами к колодцу шагал, кто — как и мы — из лавки шел со свертками, ну или в нее направлялся.

— Гляди, джигит, — толкнул я Аслана локтем, — без нас сейчас все пряники разберут — останемся мы с носом на Рождество.

Он не ответил, только хохотнул, разглядывая девчат.

Лавка, как водится перед большими праздниками, гудела, словно улей. Внутри тесно, жарко, окна запотели — многие станичники видать, сегодня все закупиться решили.

Мы с Асланом протиснулись к прилавку, но ждать все равно пришлось — пока до нас очередь дойдет. Кто за постным маслом пришел, кто за керосином, сахаром, специями, бабы у полок с ситцем толкутся, ребятишки тянутся к банкам с леденцами на витрине.

У прилавка старый сапожник из иногородних Иван Степанович, упершись руками в стойку, покосился на кулек с пряниками.

— Эй, Пантелей Максимович, почем нынче пряники? — хрипло спросил он, кивая на сверток.

— Да бери так, Степанович, тебе не жалко, — отозвался лавочник, вытирая руки о передник.

— Как так-то? — старик аж выпрямился. — Неужто даром?

Все находящиеся в лавке притихли, уши навострили.

— А вот как, — усмехнулся Пантелей Максимович. — Ты ж каждый день, почитай, заходишь ко мне, спрашиваешь: «Почем пряники?». Я тебе уж почти месяц отвечаю: гривенник за куль. А ты только крякнешь в ответ: «Ох, разоряют честной люд, по миру пускают добрых казаков!» — да после такого бурчания всякий раз полуштоф горилки берешь.

Кто-то сзади прыснул.

Лавочник продолжил, даже не моргнув:

— Так вот думаю: угощу-ка я тебя перед Рождеством, пожалуй. А то так все и пропьешь, Степанович, а пряников ни разу не отведаешь. Бери давай, пока передумать не успел.

Лавка взорвалась смехом. Приказчик — худой парнишка в засаленной жилетке — даже чуть мешок с крупой не выронил. Но вовремя сориентировался, подхватил горловину — не дал рассыпаться.

Степанович сперва надулся, видно, хотел обидеться. Потом махнул рукой, сам хмыкнул:

— Ладно, чертяка, больно остер ты на язык, — полез за деньгами. — Давай уж и пряники, и полуштоф, как водится. Мне ж на праздник запасаться надо, а до Рождества я ни капли, ты же меня знаешь!

— Знаю, знаю, Степанович! — по-доброму улыбнулся лавочник, подавая сапожнику запрошенное.

Иван Степанович отсчитал положенное, рассчитался честь по чести и, конечно, полуштоф и пряники прихватить не забыл.

Народ снова захохотал, кто-то поддел его — мол, теперь уж точно не выпьет все без закуски. Мастер он хороший, ну а с тем, что за воротник заложить любит, с этим уж никак, вероятно, не сладить.

— О, Григорий, доброго здравия, давно не был у нас! — обратилась ко мне Пелагея Ильинична Колотова, вдова Трофима, не так давно спасшего мне жизнь.

— И тебе по здоровью, Пелагея Ильинична! — кивнул я ей, — дел не в проворот, собирался на Рождество проповедать. Как детки растут?

— Спаси Христос, Гриша! Все хорошо, носятся сорванцы, спасу на них нет. А тут недавно атаман от доброты душевной коня доброго подарил, как вдове, — и она так немного с прищуром глянула на меня слегка улыбнувшись.

Я виду не подал, что коня того трофейного лично атаману с гор привел для семьи Колотовых;

— Вот и добре, слава Богу, хоть полегче будет немного!

— Это верно, а ты, что небось прикупить решил?

— Да вот, гостинцев надо каких собрать к Рождеству! — ответил я улыбнувшись.

— Может помочь чем смогу? Ты, если что говори, не стесняйся!

Я задумался и спросил:

— А ты пряники Пелагея Ильинична печешь ли?

— Ну ты спросишь, Григорий, почитай каждая казачка в станице умеет, и у меня вроде руки откуда надо растут, — улыбнулась она.

— Напечешь мне пряников ближе к Рождеству? Чтобы на праздник свежими, да вкусными были?

— Конечно, конечно, мне не сложно! Медовых могу, и глазурью покрою, чтобы не сохли долго.

— Вот и добре, давай поглядим, может чего для стряпни твоей в лавке прикупить нужно.

Мы немного пропустили очередь вперед и стали рассчитывать с Пелагеей что нужно докупить, а что и у нее в хозяйстве имеется. Заказал я немного не мало, аж 70 пряников, с запасом. Пряники не только детям, но и взрослым подать на праздник такой будет уместно.

— И куда тебе столько? — округлила глаза Пелагея.

— Дык, хоть небольшое, но внимание всем близким уделить надо, я и твоих детишек с Рождеством этими пряниками поздравить хотел. Мог конечно и Аленку попросить, но в секрете от нее хотел подготовиться. А ты вот на держи, прикупи, что нужно, а коли не хватит то я добавлю, — и я протянул вдове 1,5 рубля серебром.

— Бог с тобой, Гриша, много даешь то мне.

— Держи, там если и останется, то немного, своим деткам чего прикупишь, а хлопот тебе с этими пряниками немало предстоит, даже не стесняйся.

— Спаси Христос, Гриша, — перекрестила меня вдова и убрала деньги, — сделаю все как договорились, будь спокоен.

Наконец очередь и до нас добралась.

Мы протиснулись к прилавку: я поближе к стойке, Аслан за моей спиной.

— Бог в помощь, Пантелей Максимович, — кивнул я.

— Спаси Христос, Григорий, — лавочник улыбнулся уголком рта. — С возвращением. Слыхал, как ты там по горам опять абреков гонял.

— Благодарствую, — ответил я. — Только вы сказки особо не слушайте. Не один же я в том походе был, в конце-то концов. И вам еще раз спасибо сказать хотел за Савелия. Что тогда кибитку без разговоров дали, когда за знахаркой для Федьки пришлось ехать.

— Да что там, — махнул он рукой. — Сам знаешь, Григорий, беда у каждого приключиться может. Как же по-другому то? Помогать нужно, коли возможность имеется.

— Спаси Христос, Пантелей Максимович, — повторил я уже серьезно.

Лавочник кивнул и вскинул бровь:

— Ну, выкладывай теперь, что купить надумал. Вон народ гляди как ломится, не один ты к празднику готовишься.

— Подарки мне надобно собрать. Сладости есть какие для деток? Гостинцы к Рождеству приготовить хочу.

— Это дело мы устроим, Григорий… Вон леденцы смотри какие, загляденье?

Он указал на большую корзину, где лежали леденцы на палочках. Выглядели и правда очень красиво. Видно, что с любовью да старанием сделаны. — такие по 3,5 копейки за штуку будут.

Я прикинул, и вышло, что мне, чтобы каждому ребенку из списка прикупить надо взять 10 штук, но решил, что лучше если останется.

— Вижу какие красивые, давай, наверное, 16 штук возьму. — кивнул я, — они же в бумагу завернуты будут?

— Добре, — кивнул лавочник. — Петька, заверни! — Крикнул он мальчишке.

— Сию минуту, дядь Пантелей!

— Еще чего надумал?

— Скажи, а иголки для мастерицы в подарок, да нитки красивые для вышивки имеются ли?

— Имеются, как же без того, — охотно кивнул Пантелей Максимович и, пригнувшись, выдвинул из-под прилавка узкий деревянный ящичек. — Для всякой мастерицы товар найдется.

Он ловко разложил на прилавке два небольших свертка, перевязанных бечевкой.

— Вот, гляди, — указал пальцем. — Наши, тульские иголки. Сталь простая, крепкая, ушко аккуратное. Для домашней работы — самое то.

Пучок в 20 штук — 3 копейки серебром.

— А это заграничные, немецкие. Говорят, из Золингена идут. Сталь потоньше, полировка ровная, по холсту и батисту — как по маслу. Такие рукодельницы любят, бают, что вышивка чище выходит. Эти подороже будут: 10 иголок — 7 копеек. Зато и служат дольше, и нитку не рвут.

— Для подарка, — лучше вот эти, — кивнул он на немецкие. — Видно сразу добрая вещь.

— А нитки тоже имеются?

Он снова полез под прилавок и вытащил деревянную коробку, аккуратно разделенную на ячейки.

— А вот и нитки для вышивки, — сказал с уважением, — Не простая пряжа, а моточки, как положено.

Он стал по очереди выкладывать небольшие пасмы, каждая — аккуратно смотанная восьмеркой и перехваченная бумажной полоской.

— Шелк крашеный, гладкий, блестит на свету. Цвета держит, не линяет, коли в кипятке не варить.

Вот алый, вот васильковый, темно-зеленый, золотистый, черный — для обводки узора. Такой шелк берут на праздничные рушники да сорочки.

Один моточек — пять копеек.

Рядом он разложил другие.

— А это шерстяные, мягкие, теплые на глаз. Для грубого полотна, подушек, на пояса да настенные узоры. Цвета поспокойнее: вишневый, охра, синий глухой, серо-стальной.

Эти дешевле — по 3 копейки за моток.

Лавочник сдвинул все ближе друг к другу, чтобы было видно целиком.

— Обычно в подарок берут два-три мотка шелка разного цвета да иголки хорошие, — добавил он. — Вроде мелочь, а мастерице приятно: значит, труд ее уважают, понимать надо.

Он посмотрел вопросительно — как человек, знающий, что товар говорит сам за себя.

— Давай возьмем мы иголки немецкие, 3 мотка шелковых, да 3 шерстяных ниток. — Сказал я лавочнику и стал отбирать яркие цвета для Аленки.

— Еще что потребно?

— Скажи, Пантелей Максимович, а очелья у тебя имеются, для девочки малой, бисером вышитые?

Лавочник на мгновение задумался, затем медленно кивнул.

— Челоуги то, есть, как не быть — сказал он негромко.

Он пригнулся глубже, почти скрывшись за прилавком, и вынул из-под него плоскую дощечку, обернутую в чистую холстину, и стал ее разворачивать.

На свет легло очелье — широкая бархатная лента, расшитая мелким бисером. Машке точно подойдет. Чтобы все видели — настоящая казака растет, не крестьянка в платочке. Подарок дорогой, от брата.

— Работа тонкая. Не станичная стряпня, а из-под рук мастерицы. Бисер стеклянный, мелкий, ровный — не мутный, не крошится.

Он чуть повернул очелье, чтобы лучше было видно узор.

— Смотри: цветочек по центру, по краям — завитки. Белый бисер с синим, да чуток красного — чтоб глаз радовался. Для девочки самое оно: и не пестро, и нарядно. Зимой — под платок, а летом и так можно носить.

Я невольно задержал взгляд. Очелье и вправду было ладное.

— Сколько просишь? — спросил я.

Пантелей Максимович не стал юлить.

— Пятнадцать копеек. Дешевле не отдам — работа того стоит. За бисер плочено, за руки плочено, да и вещь не на каждый день.

Он помолчал и добавил мягче:

— Зато девчонка радоваться будет. Такое очелье — не просто украшение, а память. Дорогой подарок, можно и на именины такой дарить, пожалуй, даже уместнее.

Я кивнул.

— Беру. И очелье, и все, что выбрали.

Лавочник сразу оживился, ловко сложил немецкие иголки, моточки шелка и шерсти, а очелье завернул отдельно — в чистую бумагу, еще и холстинкой перехватил.

— Ну что, — потер руки лавочник. — С гостинцами разобрались. Еще чего-то надобно?

— А как же, — честно признался я. — Для деда табачку бы духмяного прикупить.

— Для Игната Ерофеевича табак какой подберем? Есть покрепче, есть понежнее.

— Давайте тот, что без горечи, — сказал я. — Чтоб ароматный, а не горлодер какой.

— Понимаю, — лавочник достал деревянную коробочку, приоткрыл, дал мне понюхать. — Вот этот. Турецкий с нашим вперемежку.

— В самый раз, — кивнул я. — Один кисет такой, возьму. И посчитай сколько с меня, Пантелей Максимович.

Он подвинул счеты к краю прилавка, еще раз щелкнул костяшками для верности — и поднял на меня глаза.

— Значит так, Григорий, — проговорил он деловито. — Считаем по порядку.

Леденцы — 16 штук по 3,5 — выходит 56 копеек.

Иголки немецкие — 7 копеек.

Шелк — три мотка по пять — 15.

Шерсть — три по три — 9.

Очелье бисерное — 15.

Кисет табаку — 20 копеек.

Он на миг задумался, еще раз глянул в счеты и подвел итог:

— Итого: 1 рубль 22 копейки.

Я без лишних слов достал кошелек, отсчитал деньги и выложил на прилавок. Монеты тихо звякнули о дерево. Лавочник пересчитал быстро не глядя особо.

— Все честь по чести, — кивнул он, сгребая деньги. — Спасибо, что без торгу. Не люблю я это дело, когда из-за копейки душу выматывают.

Петька тем временем уже успел все аккуратно уложить: леденцы — в плотную бумагу, перевязанные бечевкой, нитки — в отдельный сверток, очелье — бережно, сверху, табак — в холщовый мешочек. Все это завернул в холстину и бечевкой перетянул.

— Хорошие гостинцы взял, — сказал Пантелей Максимович по-доброму. — С такими гостинцами и в дом заходить не стыдно.

Я подхватил свертки, перекинул через руку.

— Благодарствую, Пантелей Максимович. С грядущими праздниками тебя.

— Спаси Христос, Григорий, — ответил он, перекрестившись. — Ежели что еще надобно, приходи.

Я кивнул, пробрался с Асланом к выходу сквозь гомон и запахи лавки и, выйдя на морозный воздух, на миг остановился. В руках — покупки, а на душе почему-то стало тихо и светло. Хороший нынче день выдался. Правильный.

— Аслан, ты нитки Аленке подаришь, а я иголки, пойдет?

— Как же это, Гриша?

— Ты давай, не выделывай мне тут. Будешь от себя дарить. Невеста-то твоя все-таки.

Тот сперва растерялся, потом кивнул. Щеки у него даже под смуглой кожей порозовели.

— Спасибо, Гриша, — благодарно выдохнул.

— И давай мы Машеньке от тебя башмачки у сапожника нашего Степаныча закажем. Как раз к Рождеству стачает. Мастер он хороший, хоть и выпивоха. Не умел бы работать, так выгнали бы из станицы уже давно взашей.

— Ой, Гриша, я только долги коплю, — вздохнул Аслан.

— Давай, не начинай опять. Ты совсем недавно в себя только пришел после летней охоты. Так что будет у тебя еще время себя проявить, и рассчитаться, как пожелаешь, а я не тороплю. Летом стройки много будет у нас, да и в садах работы непочатый край.

Он лишь кивнул в ответ, и мы направились в сторону дома.

— Доброе дело ты замыслил, Гриша, — протянул Аслан. — Детвора обрадуется.

— Не только детвора, — усмехнулся я. — Вон Яков Михалыч прянику не меньше рад будет, вот увидишь!

Мы как раз выходили на центральную улицу. Тут народу всегда побольше: кто к правлению шел, кто к церкви, кто к колодцу. И тут в какой-то момент, глядя на эту размеренную станичную жизнь, моя чуйка подсказала: сейчас что-то будет.

Почти сразу где-то в конце улицы послышалось напряженное ржание коней, несущихся на полном скаку в нашу сторону.

— Гляди, — дернул меня за рукав Аслан.

Я повернул голову и увидел троих казаков, мчавшихся во весь опор. Снег из-под копыт их лошадей летел во все стороны. Двое держались в седле ровно, лиц толком не разглядеть, а третий неестественно навалился на шею коня.

По мере того, как они приближались, я начал различать знакомые черты.

— Да это же Урестов… — выдохнул я. — Егор Андреевич…

Когда они почти поравнялись с нами, я разглядел его перевязанную грудь. Видно было, что рану наспех перетянули тем, что под руку попалось. Ярко-красное пятно уже проступало сквозь повязку.

Народ у дороги инстинктивно расступался. Кто-то крестился, кто-то шепотом переговаривался.

— Аслан, — резко выдохнул я, — давай ступай домой. Мешок гляди спрячь тихо, чтобы никто не приметил. Надо, чтобы про него до Рождества никто не знал.

— Хорошо… А ты куда собрался? Давай вместе сходим?

— Нет, Аслан. Я до атамана дойду, — покачал я головой. — А ты, пока в войско не вступишь, при таких разговорах присутствовать не можешь.

— Как скажешь, — немного расстроился он.

Кони тем временем уже пролетели мимо нас.

На одном я узнал Витьку Рыжова, на втором, кажется, сидел Пашка Легких. Лица у обоих были напряженные, злые.

— К правлению мчат, само собой, — пробормотал я. — Давай ты домой, а я скоро вернусь, — повернул я голову к Аслану.

Я припустил на всех порах к правлению. Когда подбежал ближе, увидел, как урядника Урестова снимают с коня — у самого сил на это уже не оставалось.

«По всему видать, опять какая-то замятня намечается», — подумал я, подходя ближе, услышав первый удар набата.