Казачонок 1860. Том 3

Глава 20 Время дальнего выстрела

Вот и прошел праздник, которого все вокруг так ждали. Надо признать, что Рождество для подданных Российской империи и в это время самый значимый и важный праздник. У православных оно еще и завершение поста знаменует, что добавляет свои краски ожиданию этого дня.

— Деда, — отвлек я старика от чаепития.

— Чего, внучек? — повернул он ко мне голову.

— Через седмицу в Пятигорск мне ехать надобно.

— Да знаю уж, — прищурился дед. — Намедни с Гаврилой Трофимовичем видался, он мне поведал. А ты вот до последнего тянул, от родного деда утаиваешь?

— Да не то, чтобы тянул, — развел я руками. — Волновать не хотел. Все равно ничего не изменить, так хоть до Рождества Христова новость эту тебе не стал рассказывать. Думал: вдруг переживать начнешь.

— Кхе-кхе… — дед прокашлялся, даже чаем будто подавился. — Ты, Гриня, думай, что гутаришь. Я тебе не барышня кисейная, волноваться да охать. Понимаю же, что шило у тебя в одном месте, и дома ты надолго не усидишь.

За последние полгода ты куда только вляпаться не успел. Коли сам забот на свою голову не находишь, так они тебя сыщут похоже, притягиваешь ты их что ли? Видать, судьба у тебя такая, я это еще летом понял, как ты вернулся. Чего ж теперь напраслину разводить.

Живи по правде да, по совести, думай головой, прежде чем ее в пекло совать — и даст Бог, все станет спориться в твоих руках.

— Благодарствую, дедушка, за доброе слово и за понимание.

— Благодарствует он… — дед расправил усы. — Сам-то ведаешь, по какой надобности штабс-капитан этот тебя опять сватает? Чего ему все неймется, мальца такого, хоть и при оружии уже который раз в свои тайны втягивает! Куда это годится?

— Разве только догадываюсь, но точно не знаю, — признался я. — Он врагов государства нашего на чистую воду выводит, вот и думается: и в этот раз для какого-то такого дела я ему нужен стал.

— Надолго ли поедешь?

— Не знаю пока. Смотря что там Андрей Павлович задумал, а этого и не пойму, пока с ним не поговорю. Но чувствую седмицу, а то и две меня в станице не будет, справитесь без меня? Аслан по хозяйству коли что нужно, управиться.

— Добре, справимся, не переживай! — сказал дед. — Главное, Гриша, голову на плечах держи.

После этих слов он замолчал и стал какой-то задумчивый.

— Деда, — отвлек я его от раздумий. — А с сундуком нашим что думать станем?

— Да уж… — вздохнул он. — Вчерась с Трофимом мы это обсудили тихонько. Чтоб сундук в правление не тащить да шуму лишнего не подымать, решили Гаврилу Трофимыча к нам позвать.

Утром сегодня Бурсак к нему сам обещался отправиться. Потом к нам заглянет, скажет, когда того в гости ожидать, глядишь может сегодня и соберется.

— Понятно, — кивнул я. — Ну, будем ждать.

Не успели мы чай допить, как в сенях скрипнули сапоги, и в дверь заглянул Аслан.

— Дедушка, гости у нас, — сообщил он. — Трофим с Проней, да еще Гаврила Трофимович пожаловали.

— Ну зови, чего на пороге держать, — отозвался дед, выпрямляясь на лавке.

В горницу сперва вошел Бурсак, пригибая голову в проеме, следом Пронька просочился, а за ними и атаман Строев показался.

— Здорово ночевали, — поздоровался он, снимая папаху.

— Слава Богу, Гаврила Трофимович, — ответил дед. — Легок ты на помине, мы как раз с Гриней про тебя гутарили.

— А я думаю, чего это у меня нос с утра чешется, — усмехнулся атаман.

Он плюхнулся на лавку ближе к столу, бросил быстрый взгляд на меня.

— Ну, давайте, показывайте находку свою, — сказал он. — И рассказывайте по порядку, как там все было.

Мы с Асланом переглянулись и пошли за сундуком. Притащили, поставили перед столом.

Я стал в деталях рассказывать, как дело было: как Пронька в яму провалился, как мы сундук нашли, домой дотащили и, посоветовавшись с дедом, решили не спешить к атаману — до Рождества не будоражить станицу. Ну вот теперь время подоспело, надо решать, как со всем этим быть.

— М-да… — почесал подбородок Строев. — Ну, доставай сокровища, поглядим, чего такого вы тут нашли.

Мы вместе с Асланом бережно выложили содержимое на стол: монеты, пистоль, нож, икону, шкатулку с запиской на пергаменте да книгу в кожаном переплете, которую так до сих пор и не открывали.

— Кхм, — прочистил горло Гаврила Трофимович, взяв пистоль. — Оружие старое… видать, умельцы сие сработали. Думается, заграничное, с неметчины может статься.

Потом взял нож, покрутил, провел пальцем по притупившемуся лезвию.

— Вещи интересные, — сказал он и принялся изучать пергамент. — Выходит, все как ты, Гриша и сказывал: «Лета 7208-го от сотворения мира… казна сторожевой команды при реке Тере… на сохранение положено…» — он пальцем медленно поводил по строкам. — «Двадцать рублей серебром, пять червонцев золотом…» — дальше плохо видно. Подпись служивого человека, сотника, по всему видать — не разобрать уж.

Он помолчал, глядя то на письмо, то на меня.

— Книга, — кивнул он на кожаный переплет. — Что за книга такая?

— Там, Гаврила Трофимович, застежка прикипела от времени, да и страницы все ссохлись, — ответил я. — Мы пробовали глянуть, да легко не вышло, а повредить не хотелось, вот и решили оставить пока как есть.

— Ну это верно, — кивнул атаман. — Но посмотреть надо. Конечно, маловероятно, что там чего важное, но вдруг.

— Можно страницы размочить, — сказал я. — Над паром подержать — помягче станут. Но и записи внутри могут пострадать, смотря какими чернилами писали.

— Давай пробуй, Гриша, — решил атаман. — Чего еще остается.

Сначала я попытался открыть прикипевшую застежку. Взял у деда шило — то самое, которым он обувку чинит, — и очень осторожно поддел металл сбоку: не в петлю, а в зазор между кожей и язычком.

Работать приходилось аккуратно: состояние книги было печальное, испортить проще простого. Постепенно, миллиметр за миллиметром, удалось чуть приподнять край застежки, но дальше дело не шло — за годы железо словно приросло к коже.

Наконец язычок чуть подался, скрипнул, я потянул застежку туда-сюда, и она, сдалась — откинулась, оставив на коже ржавый след.

Я осторожно попытался раскрыть книгу — страницы захрустели, посыпались кусочки бумаги. Пришлось над миской с кипятком чуть подержать корешок, чтобы листья слегка увлажнились. Тогда смогли открыть первую страницу.

Строев тут же подвинул ее к себе и стал читать:

— «Дозоры и караулов сторожевого городка на реке Терке. Лета 7206-го…»

— Журнал, похоже, — протянул я. — Вели записи о службе на границе.

Строев перелистнул еще одну страницу, берясь только за уголки.

Там шли записи: числа, фамилии, отметки — кто в дозор пошел, кто в карауле стоял, сколько лошадей, куда выдвигались.

— Гляди, — дед ткнул пальцем. — Воевода, стольник, сотник, хорунжий… Все чины перечислены.

На одной странице, ближе к середине, на полях другим почерком я заметил приписку. Чернила побледнели, но буквы еще можно было разобрать.

— А это интересно, — сказал я. — Глядите…

Атаман подался ближе, дед, с другой стороны, Трофим с Пронькой шеи вытягивают.

— «Особое примечание, — медленно прочитал Строев, — сообщить о поручике Волконском. С горскими князьками ласков, мздоимством не брезгует…»

— Вот тебе и сторожевая команда, — хмыкнул дед. — Значит, беда в нашем отечестве и тогда такая же была, как и нонче.

— Род Волконских… — тихо проговорил атаман. — Фамилия старая.

Он аккуратно закрыл книгу.

— Добре, — решил Строев. — Книгу эту я забираю. Надо ее в штаб передать, нехай там люди ученые разбираются. Это как-никак история наша. Авось удастся что-то полезное узнать.

Я кивнул: конечно, интересно было бы самому в ней покопаться, но дел у меня и без того хватало. Пущай историки разгребают, а нам и тут забот хватает.

— Ладно, — встряхнулся атаман. — Теперь, по справедливости, решим, что с добром делать станем.

Он загнул палец:

— Раз. По бумаге казна эта сторожевая, казенная. Значит, предлагаю четверть найденного в казну станичную определить — на обустройство пойдет.

— Два. Икону, — он кивнул на Георгия, — в церковь. Отец Василий место ей найдет.

— Три. Книгу и пергамент заберу в правление, с оказией отправлю в штаб в Ставрополь на изучение.

— А сколько нам причитается? — не утерпел Пронька.

— Ну, гляди, — усмехнулся Строев. — Выходит, по пять рублей серебром да по червонцу золотом каждому. Остальное — в казну станичную. Ну и пистоль с ножом тоже на память сохраните, если из Ставрополя не потребуют. — атаман пригладил усы и повернулся к деду.

— Как, Игнат Ерофеевич, по правде, будет такое решение?

— Думаю, все, по совести, ты предлагаешь, Гаврила Трофимович, — дед глянул на нас по очереди.

— Все правильно, мы согласны, — сказал я за всех.

Каждый получил в руки по пять старых серебряных рублей и по червонцу.

— Вы только, братцы, тратить не спешите, — сказал я. — Это ж старинные деньги. Ценность их не только в металле, но и в редкости. Как в Пятигорск поеду — попробую узнать, можно ли их повыгоднее обернуть.

— Благодарствую, Гриша, — отозвался Проня.

Строев аккуратно сложил пергамент и книгу в холстину, поданную мной. На столе остались лежать кремневый пистоль да старинный нож.

— Болтать об этом лишний раз не след, — напутствовал нас атаман перед выходом. — А то молодежь перекопает всю округу, где потом коней пасти станем!

Он хохотнул, и все дружно поддержали его смехом.

Когда эпопея с найденными сокровищами закончилась — а решение атамана мне показалось вполне справедливым, — я решил, что пора проверить то, что давно чесались руки испытать.

Речь, конечно, о винтовке, снятой с Руднева в качестве трофея. Благо никто тогда не потребовал ее вернуть или приложить как вещественное доказательство.

Я зашел к себе в комнату, прикрыл дверь и достал Шарпс.

Помнится, не так давно именно такой я просил раздобыть у пятигорского оружейника Петрова Игнатия Петровича. И он, между прочим, весточку прислал, что винтовка ждет меня в лавке.

Все очень просто: это изделие американского оружейного гения, которое начали выпускать лет десять назад, и сейчас оно — одно из самых точных и дальнобойных среди имеющихся в мире образцов. Имею в виду именно серийных образцов.

Если мой редкий «Кольт» М1855 хорош на дистанциях до двухсот метров (если не вспоминать про регулярные несчастные случаи с его владельцами), то вот этот Шарпс — совсем другое.

Он может прицельно бить, если память меня не подводит, до девятисот метров, и рекордов по стрельбе с ним поставлено немало.

Конкретно у меня в руках сейчас модель М1853 года с усовершенствованным ударно-спусковым механизмом — самовзвод, система оружейника Роллина Уайта.

Интересно еще то, что в годы грядущей за океаном гражданской войны на винтовку эту обратит внимание генерал Хайрам Бердан. У него будет целое подразделение — «стрелки Бердана». Показательно, что уже в 1870 году винтовка собственной конструкции Бердана примется на вооружение нашей армии и тоже оставит немалый след.

Я проверил все узлы еще раз.

Винтовка представляла собой длинноствольное нарезное оружие, которое заряжалось с помощью клинового затвора, действуя объединенным со спусковой скобой рычагом.

Ударно-спусковой механизм — курковый, прицел, регулируемый по дальности.

Приклад аккуратный, ствол ровный, рычаг под спусковой скобой ходит мягко. По весу — килограмма четыре с половиной, не больше.

Патроны лежали в кожаном подсумке, который я тогда же с седла снял.

Расстегнул клапан, высыпал содержимое на стол: аккуратные бумажные патроны, каждый — цилиндрик из плотной бумаги.

Внутри — порох, спереди — пуля, задний край завальцован, промазан чем-то вроде клея. Капсюли, понятно, отдельно.

Главное удобство — не надо сыпать порох в ствол и пыж трамбовать. Вставил патрон в камору, затвор закрыл, капсюль посадил — готово.

Отдельно меня радовал чехол из толстой кожи с удобным клапаном и продуманным крепежом на седло. И через плечо носить удобно, и с седла вытаскивать сподручно.

К тому времени Аленка уже позвала к столу. Сегодня снова мясо было, да и холодец опять — оказалось, наварили с запасом. Поели плотно.

— Чего ты там возишься целый день? — спросил дед.

— Да винтовку новую осваивал, — ответил я. — Хочу до станичного стрельбища дойти, испытать бы ее в деле надо, пристрелять.

— Меня-то возьмешь? — тут же спросил Аслан.

— Конечно. Пошли. И Проньку тоже позвать можно — ему интересно будет. Оружие редкое в наших краях. Он до этого дела больно охоч.

Стрельбище находилось за станицей, у овражка. По сути — обычное немного укрытое от глаз место, куда молодежь гоняли тренироваться, да порой казаки свое оружие проверяли.

Мы пришли с лопатой: после праздников там никто не бывал, удобную площадку предстояло еще от снега очистить.

Пока Пронька, вызвавшийся махать лопатой, раскидывал снег, я расставлял мишени — дюймовые доски, на которых углем рисовал круги с крестами.

— Ну давай, Гриша, — потирая руки, сказал Пронька. — Глянем, чего твое заграничное ружье может.

— Это винтовка, Проня, — поправил я. — Шарпс, казнозарядная, нарезная. Ружье — оно обычно гладкоствольное. Разницу улавливаешь?

— Ну, как винтованный штуцер? — уточнил друг.

— Типа того. Только штуцеры наши все равно дульнозарядные. А с этой винтовки стрелять можно куда быстрее. До десяти выстрелов в минуту, если руку набить. А со штуцера хорошо, если за это время три раза пальнешь.

Я опустил рычаг — затворный блок ушел вниз. Вставил бумажный патрон в казенник, вернул рычаг, посадил капсюль — готово.

Первый выстрел сделал стоя. Винтовка ощутимо толкнула в плечо, но гильз выбрасывать не нужно — бумага просто сгорает в стволе. Минус при этом то, что чистить приходится часто.

— Чуть выше центра взял, — отметил я, глядя на доску. — Но в круг уложился.

Запаса патронов, по правде, и не было — жалко расходовать. Но в том то и прелесть этой винтовки, что снарядить их можно самостоятельно, нужно только все необходимое закупить. Для меня это одна из важнейших причин при выборе оружия.

В итоге отстрелял десяток: пять выстрелов стоя, с разных дистанций, три — с колена, два — лежа.

Стоя начинал со ста пятидесяти шагов — тут грудную мишень поражал легко.

— Ну вот, — сказал я. — Врага стоя можно уверенно бить до трехсот шагов.

С колена результат был лучше: три выстрела по грудной мишени с четырехсот шагов — два из трех в цель.

Два последних патрона отстрелял лежа. Улегся в снег, локти подпер, прицел выставил — здесь выходило, что до пятисот шагов вполне можно работать.

Правда, чтоб результат был стабильным, не одну сотню патронов придется сжечь, но дело нужное — значит, надо озаботиться припасами. И думаю, дистанцию стрельбы после тренировок можно еще увеличить.

Пронька с Асланом смотрели жадными глазами.

— Дашь попробовать? — не выдержал Проня.

— Сейчас нет, братцы, — развел я руками. — У меня еще с десяток патронов на дорогу осталось — и все. Вот с Пятигорска вернусь с запасом — тогда каждому дам пострелять, — ухмыльнулся я. — Надеюсь, что у Петровича будут в достатке припасы для снаряжения патронов.

— Добре, — кивнул Аслан, не обижаясь.

Возвращались мы довольные.

Хотя друзьям стрелять и не случилось, они оценили превосходство такой винтовки над всем, что раньше в руках держали и видели.

— Да, Гриша, — протянул Аслан после раздумий. — Представляю, что будет, если в горах десяток стрелков с таким оружием засядут. Они ведь смогут безнаказанно на большом расстоянии палить.

— Так и будет, друг, — вздохнул я. — И гораздо скорее, чем ты думаешь.

Расстояния будут расти, скорость стрельбы — тоже. И кто захочет из похода домой живым возвращаться — понимать это должен, так сказать, идти в ногу со временем. Поэтому видишь, я для коротких дистанций револьверную винтовку пользовать буду, а если нужно дальше бить, то вот этот Шарпс в дело пойдет.

— Что ж, Гриша, — поморщился Проня, — а как же шашкой помахать?

— Ну ближний бой никуда не денется, — ответил я. — Но чем дальше, тем реже он станет возможен.

Будет исключением из правил — когда стрелять нечем или враг уже в шаге от тебя. Тогда и белое оружие в ход пойдет само собой. Ну и конечно пластуны, когда надо секрет по-тихому снять, или ежели в стан врага пошли.

Опять же, накоротке — револьверы будут. Там и вовсе шесть выстрелов можно сделать считай, что в упор.

— Да, Гриня, — покачал головой Пронька. — Жуткие картины ты рисуешь.

— Ну, Пронька, жуткие али нет — время покажет, — сказал я. — Только лучше правде в глаза смотреть и на авось не надеяться. Тогда, Бог даст нам, шанс, братцы, до старости дожить.