Казачонок 1860. Том 3

Глава 13 Тихая охота

Я шел из правления, домой не торопясь, и переваривал все услышанное у атамана.

Да и то, что вчера в балке приключилось, тоже в голове крутилось.

Прав Михалыч, ох как прав, когда говорит, что не след было мне лезть в самую сечу.

Голову сложить мог проще простого. Сейчас задумываюсь и понимаю, что так оно и есть.

Нет, то, что казака спас, — это хорошо, но действовал я тогда чисто на эмоциях. А головой думать надо прежде всего. Возможно, и нашелся бы другой способ, не настолько сумасшедший.

Холодный ветерок дул в лицо, стало ощутимо зябко. Небо сегодня серое, день считай почти самый короткий в году, солнышка уж больно не хватает. Шестнадцатое декабря на дворе — до Рождества всего ничего осталось.

В станице подготовка полным ходом идет. Сейчас пост, да и последняя неделя перед Рождеством самая строгая будет. Но готовиться к празднику вера не запрещает, вот и дымят трубы, щиплются гуси, подбираются горшки для кутьи.

Я свернул к нашему двору. Снег тут был потоптан, свежие следы отлично видать. Аслан, думаю, еще наших лошадок обихаживает.

Про них тоже надо хорошо подумать. Ведь по уму Аслану в войско на службу вступать. Если оружие я ему из своих трофеев собрать и смогу вполне годное, то вот с конем вопрос. Да и мне самому надо летом постараться взять жеребенка и начинать готовить его к будущей службе.

Глядишь, через три-четыре года у меня будет умелый строевой конь. Но уже сейчас понимаю, что труда в воспитание такого придется вложить немало. Хоть я и мечу в пластуны, а доброго коня, ученого по всей науке, завести всякому казаку следует.

А вот Аслану нужен уже, считай, готовый строевой. Это, конечно, будет не собственноручно выращенный, как его павший летом от пули непримиримых, но все равно лучше для службы, если сравнивать с Ласточкой и Звездочкой.

К этим лошадкам я уже привык за последнее время, почти полгода они со мной, но, как ни крути, не молодые уже кобылы, и выносливость не та, что потребна. В хозяйстве им место найдется, но не в походе долгом.

Во двор зашел — Звездочка с Ласточкой сразу повернули морды в мою сторону. В какой-то момент даже показалось, будто глаза прищурили. Словно чуяли, что их молодой хозяин как раз о их судьбе размышлял. Я не удержался, подошел, погладил обеих и угостил припасенными на такой случай сухарями.

— Управился? — Аслан вышел из хлева в рабочей одежде, с вилами, рукава по локоть закатаны. Видать, навоз чистит.

— Все в порядке, не переживай, — сказал я.

Он глянул на мой задумчивый вид и, наверное, понял, что все рассказать ему просто не могу. И настаивать не стал — эту черту я в нем давно приметил.

Бывают люди въедливые: хоть кол на лбу теши, пока их прямым текстом в пешее путешествие в неприличную зону не отправишь, не отстанут. А бывают вот такие, как Аслан, — думающие. Если бы он к первой категории относился, мы бы точно не ужились.

А так я к нему привык, тоже как-то прикипел — как к члену семьи. И на то, что в нем часть горской крови имеется, по большому счету мне плевать.

В прошлой жизни у меня друзья разных национальностей были, в основном, конечно, из стран бывшего Союза. Да и служили мы в полном интернационале и плечо друг другу подставляли одинаково, поэтому проблемой такую дружбу и в этой жизни не считаю.

Приходится, правда, так или иначе подстраиваться под нормы и правила, существующие в этом времени, с учетом того, что попал я в тело не кого-нибудь, а казачьего сына, да еще, по сути, на периферии Российской империи. И эти правила и уклад жизни в станице, мне кажется, в большей степени вполне справедливыми. Они ведь не на пустом месте возникли, а по крупицам веками складывались. И думается именно устои эти и позволяют казакам выжить в условиях практически постоянных боевых действий, охраняя при этом границы Отечества от супостатов. Жаль только, что очень многое мы растеряли в XX–XXI веке.

— Я тоже закончил, кажись, — сказал Аслан. — Навоз выгреб, воды в корыта подлил, овса подсыпал, сена в ясли положил. Сейчас заведу, и пусть отдыхают — поди уже проветрились на улице.

— Вот и славно, — сказал я. — Знаешь, чего мне сейчас больше всего хочется?

Он вопросительно глянул.

— Бани, — честно признался я. — Всю эту кровь, гарь, дурь вчерашнюю смыть.

— Так давай растопим, — тут же предложил Аслан. — Все одно холодно. Глядишь, и дед кости погреть сподобится — дело-то он это больно уважает.

— Давай, — согласился я. — Как лошадей заведешь, начинай растапливать да воду носить, а я сейчас до деда дойду и приду тебе помочь.

— Добре, — кивнул он.

— А, погоди, ты у Степана сапожника был?

— Да, все сделал. За работу попросил рубль с полтиной. То есть рубль еще должны будем. Обещал крайний срок 24 декабря отдать, так что загляну к нему 22 на всякий случай.

— Добре, Аслан. Хорошую цену Степаныч попросил, я примерно так и думал. На держи сразу, чтобы потом не бегать, — протянул ему рубль серебром.

— Благодарствую, Гриша!

— Ай, брось бы опять за свое, — махнул я рукой и двинул к дому.

В хату я зашел, стягивая с себя папаху. От печи приятно тянуло теплом и запахом щей.

Машка на лавке что-то снова лепила. Это я Аленке подсказал — в тесто соли добавлять. Вспомнил из прошлой жизни простенький прием для детских забав. Вот и Машенька теперь не унимается. Была бы ее воля — всю муку и соль на это дело перевела бы.

Зато потом бегает довольная, всем свои кулебяки да колбаски показывает. Но, по ее словам, это всегда разные животные. Надо бы еще краски ей добыть — чтобы свои творения раскрашивать. Тогда радости будет точно полные штаны, и рискуем ребенка вовсе потерять — до полного, так сказать, расходования тех красок, ну и соли с мукой в доме.

— Дедушка, ты дома? — спросил я.

— Дома, дома, — прокряхтел он. — Опять, что ли, Гриня, головой приложился?

— Есть немного, деда, — хохотнул я. — Но в этот раз легко отделался, не переживай.

Игнат Ерофеевич сидел, упершись руками в колени, оглядывая меня с ног до головы, будто проверял на целостность.

— Ну и добре, — проворчал он. — Чего опять задумал?

— Деда, баньку хотим сегодня с Асланом затопить, — ответил я. — А то вчера наползались вдоволь, поваляться пришлось и на снегу, и на камнях, а на ночь уж вовсе топить не с руки было. Ты как, погреться не желаешь?

Он усмехнулся краем губ.

— Готовьте да зовите, чего уж там. Похожу с вами малехо, — кивнул он.

— Сейчас исподнее чистое приготовлю, — сказала Алена.

— Не спеши шибко, часа через два не ранее поспеет, — сказал я девушке.

С паром мы сегодня не увлекались — все-таки дед с нами. Когда уж он свой моцион закончит, тогда и мы вениками в охотку пройдемся, да на камни поддадим как надо.

Дед выведал все о наших вчерашних приключениях. То, что меня могли прирезать, деду говорить не стали — незачем его лишний раз тревожить. Он калач тертый, однако возраст уже дает о себе знать, поэтому если есть возможность нервы ему поберечь — зачем ею пренебрегать.

Мысли мои тут плавно перешли к Егору Андреевичу. К уряднику я тоже проникся: как-никак под его командованием два раза в боевых операциях участвовал. И оба раза он себя с лучшей стороны показал.

Надо бы с Урестовым повидаться и с эскулапом по поводу раны поговорить. Вдруг там пригодятся какие мои немногочисленные знания по медицине из будущего.

Баня прошла по плану, в общей сложности затянувшись часа на три. Так хорошо расслабились, что намного раньше обычного я завалился спать. Как, собственно, и дед с Асланом. Ну и не страшно — иногда можно себе такую слабость позволить, тем более в моем возрасте.

На следующий день с утра, сразу после тренировки и завтрака, я стал собираться. Дед глянул на меня с немым вопросом во взгляде.

— К эскулапу, деда, — сказал я. — Егора Андреевича проведать хочу, если добро дадут.

— Ну, ступай, с Богом. Только гляди у меня никуда снова не вляпайся, — напутствовал он меня.

— Понял, деда, — улыбнулся я в ответ.

До избы, где наш станичный доктор обитал, было недалеко. Этот дом все знали — туда лишний раз попадать никто не хотел.

Во дворе топталась пара казаков. Один, судя по туго перемотанной голове, был вчерашний легкораненый, второй — просто гостинцы кому-то из болезных принес.

— Здорово ночевали, казаки, — поприветствовал я станичников.

— Слава Богу, Григорий! — ответили они по очереди.

— Доктор наш у себя? Хотел Егора Андреевича проведать.

— А где ж ему еще быть, раз раненых столько, — ответил здоровый казак со свертком, начиная набивать трубку.

Я постучал кулаком и приоткрыл дверь.

Внутри пахло знакомым набором: дым, хвоя, какие-то травы, аптечные запахи, спирт или самогон.

Эскулап, невысокий, седой, с колючими глазами, как раз руки о тряпку вытирал.

— Здравия желаю, Семен Петрович, — поздоровался я. — Можно?

— Если по делу, а не языком чесать — можно, — буркнул он. — Ты-то чего приперся, вроде ж вчера обошлось? — оглядел он меня со всех сторон.

— Егора Андреевича проведать хотел, — сказал я. — Если позволите.

Он хмыкнул, глянул на меня оценивающе.

— Ладно, ступай за мной. Только шуметь не вздумай. Лучше вообще рот на замке держи.

Я не стал пререкаться, на кой оно мне. Урядник лежал в дальней комнате. Свет падал из маленького окна на столик. Рядом стояла свечка, таз, какие-то склянки, видимо с лекарствами.

Он был бледный, подбородок начала затягивать седая щетина. Услышав шаги, он чуть приоткрыл глаза. Я заметил, что дыхание у него частое и поверхностное.

— Здрав будь, Егор Андреевич, — я подошел к кровати. — Это я, Гриша.

Он моргнул, попытался повернуть голову.

— Живы все, кто отход ваш прикрывать остался, — продолжил я. — Раненые, правда, есть, в соседних покоях их врачуют. Вот зашел справиться, как вы.

— Спаси Христос, Гриша… — выдохнул он. — Поведали мне уже, без подробностей, конечно… Ну да ладно, главное — выручили казаков.

— Да что вы говорите такое, кто же в стороне останется, — я чуть улыбнулся. — Давайте и вы поправляйтесь уже. Глядишь, еще нас вместе куда Гаврила Трофимович отправит — дело-то нехитрое. А мне с таким командиром любо-дорого, — подмигнул я ему.

Он попытался рассмеяться, но закашлялся. Я взял со стола кружку с водой и дал уряднику промочить горло. Врач все это время стоял рядом.

— Как его рана, Семен Петрович? — повернул я голову. — Внутри ничего не задело?

Доктор удивленно глянул на меня. Никак он такого вопроса от тринадцатилетнего подростка не ожидал.

— Пуля ребра цепанула и на вылет. Крови много потерял, а внутренние органы, думается, не задеты.

— А промывали чем? — осторожно спросил я.

— Водкой, чем же еще, — фыркнул он. — Повязки меняю часто. Гноем пока не пахнет. Если бы не такая потеря крови, думаю бегал бы уже господин урядник.

Я задумался, потом рискнул.

— Семен Петрович, — сказал я, — вы руки перед перевязкой чем-нибудь обмываете? Ну, кроме воды.

— А ты меня еще тут учить будешь, юноша? — Прищурился он. — Что за вопросы?

— Да нет, — поднял я ладони. — Просто… я когда в Ставрополе был, слышал разговор докторов в трактире.

Так вот, говорили они, что на руках у нас всякой грязи много скапливается, которой глазом и не видать. И что перед тем, как операции какие делать или перевязки, обязательно руки надобно обрабатывать. Лучше сначала с мылом в горячей воде хорошенько промыть, а потом водкой али самогоном протереть.

Тогда эта грязь больному в рану уже не попадет. А так, если зараза попадает, то все старания напрасны: и гной пойти может, и заживать худо будет.

Он молча перевел взгляд с меня на Урестова, потом снова на меня. Видно было, как в нем борется желание послать меня куда подальше с интересом. Ничего крамольного, по сути, я не сказал. О гигиене-то он, как человек образованный, знать должен был.

— Знаешь, что, Григорий, — проворчал он наконец. — Может, и брехали доктора те, а может, и не совсем. Я журналы разные выписываю бывает, и о таком слыхал. Ну вреда-то от горячей воды с мылом точно не будет, так что, пожалуй, попробую. Поглядим.

— Ну вот, — я пожал плечами.

— Ладно, — буркнул он, уголком губ улыбнувшись. — Еще что от докторов услышишь — сказывай. А господину уряднику спать пора. Так что ступай.

— Понял, — кивнул я.

Я еще раз взглянул на урядника.

— Держитесь, Егор Андреевич, — тихо сказал я.

Он моргнул в ответ, слегка дернув уголком губ.

На улицу я вышел уже ближе к обеду. Решил пройтись до правления — все равно по пути. Да и новости, может, какие появились после вчерашнего.

Во дворе перед крыльцом стояла подвода с лошадкой не первой свежести, но еще вполне рабочей. Рядом суетился парень лет тридцати, плечистый, в овчинном полушубке. Кучерской кнут намотан на руку, на ногах — добротные, хоть и немного сбитые сапоги.

«Это, кажись, и есть наш Семен-подводчик», — мелькнуло в голове.

Он как раз возился с мешками: два уже лежали на задке, третий поднимал. На одном из мешков я разглядел клеймо — купец Макаров.

Семен поднял голову, заметив меня. На лице отразилось что-то вроде вежливой готовности поклониться, но на миг, пока он думал, я успел увидеть, как взгляд его скользнул в сторону, словно он кого-то искал за моей спиной.

— День добрый, Григорий, — первым заговорил он.

— Добрый, Семен, — ответил я, подходя ближе. — Товар от Макарова привезли?

— Ага, — кивнул он. — По его поручению. Сахар, крупы, кое-что еще. К празднику же, — попробовал улыбнуться.

— Праздник праздником, а время неспокойное, — примирительно заметил я. — Слыхал ведь про разъезд в балке?

— Кто ж не слыхал, — Семен перекрестился. — Слава Богу, живыми вернулись.

Я внимательно наблюдал за его мимикой, и мне показалось, что взгляд его во время ответа снова дернулся в сторону крыльца правления, будто кого-то ждал оттуда.

— Чего, начальство ждешь? — спросил я, делая вид, что не замечаю его нервозности.

— Да… да, — запнулся он. — Оплатить должны. Да еще обещались мешок соли взять.

Я кивнул.

— Ладно, не буду отвлекать, — сказал я. — Бог в помощь.

— Благодарствую, — ответил он мне с видимым облегчением, хотя старался этого не показать, держась уверенно.

Я пошел дальше, проматывая в голове странное поведение подводчика. Нервозность в его действиях я почувствовал — а это, скорей всего, неспроста.

Поодаль, у коновязи, увидел Якова: он тряпкой коня своего протирал.

— Здорово дневали, Яков Михалыч, — окликнул я.

— Слава Богу, Гриша. Какими судьбами?

— Да вот, Егора Андреича проведывать ходил.

— И как он там?

— Даст Бог, на ноги встанет, — ответил я. — Эскулап наш хоть и не семи пядей во лбу, но дело свое знает. Думаю, все обойдется. Но не об этом сейчас, Михалыч, — добавил я уже тише.

Яков выпрямился, оперся ладонью о круп лошади и уставился на меня.

— Семена видишь, — продолжил я. — Нашего подводчика. Мотается у правления, товар Макарова привез. И вроде все, как всегда, да только дерганный он какой-то. Особенно когда я спросил, слыхал ли про разъезд в балке.

— Это как? — прищурился Яков и будто невзначай глянув в сторону Семена.

— Да так, — ответил я. — Меня увидел — лицо дернулось, глазами по сторонам — кого-то все за искал. Говорит, кажись, ровно, но взгляд бегает.

Яков задумчиво потер подбородок.

— Мог просто нервничать.

— Мог, — согласился я. — Потому я тебе и говорю, а не к атаману иду. Но одно к одному, кажись, складывается. Он про разъезд знал, в дороге часто бывает, весточку кому надо легко передать, мог.

— Добре, — сказал пластун. — Надо пригляд за ним держать и на чеку быть.

— И как приглядывать станем? — спросил я. — Спугнуть нельзя.

Яков улыбнулся своей фирменной волчьей улыбкой.

— Во-первых, — продолжил он, — узнаем у Макарова, сколько тот ему платит. Сколько у Семена в кошеле водится, по средствам ли семья живет.

Он говорил негромко, не глядя на меня, словно сам с собой, тряпкой по шее коня водил, будто его сейчас больше всего интересовала лошадиная шерсть, и ничего более.

— Во-вторых, — он повел плечом, — глянем, куда он по вечерам бегает. Кто к нему в хату ходит, с кем по углам шепчется. Тут уж мои люди пригодятся, — усмехнулся он.

Я кивнул.

— А, в-третьих, — Яков наконец поднял голову и посмотрел мимо меня, через плечо, — ты сейчас держись так, словно мы тут лошадей обсуждаем или охоту.

В голосе у него что-то поменялось, я непроизвольно дернул бровью.

— Это еще зачем? — спросил я.

— Затем, — протянул Яков, уголком рта показывая в сторону ворот, — что наш подводчик уже который раз сюда зенки таращит.

Я медленно, насколько мог, обернулся, стараясь сделать вид, что просто оглядываюсь.

У входа во двор, у самого столба, стоял Семен, делая вид, что поправляет подпругу у своей клячи, но при этом все время косился в нашу сторону. Когда заметил, что я на него смотрю, резко дернул головой и попытался натянуть улыбку.

Я боковым зрением видел, как Яков, не глядя в его сторону, снова принялся тереть коню бок, будто его и правда только шерсть интересовала.

— Так вот, Гришка, — совершенно будничным тоном произнес он, — значит, говоришь, жеребца тебе к лету доброго подобрать?

— Да, надо бы. И дед поминал, — подыграл я.

Семен еще немного помялся у столба, потом все-таки дернул кнутом, прикрикнул на лошадь и покатил телегу. Но, отъезжая, все равно оглянулся — на нас.

— Видал? — спросил Яков.

— Видал, — ответил я. — И что думаешь?

Он положил тряпку на ограду, потер пальцами переносицу.

— Думаю, — произнес он медленно, — что наш крот либо очень труслив, либо очень уверен в себе.

Я хмыкнул.

— Значит, план меняется? — уточнил я.

— Нет, — покачал головой Яков. — План остается. Просто времени у нас, похоже, чуть меньше, чем думали. Чует опаску, похоже. — Он оглянулся по сторонам.

— Ты это пойми, Гришка, — сказал он, — сегодня он просто уши тут грел. А завтра решит, что ему опять пора кого-нибудь в засаду завести. Вопрос только — кого выберет: купцов каких или разъезд казачий.

До Рождества оставалось всего ничего. Праздник обещал быть веселым. Вот только перед этим у нас с Яков Михалычем похоже намечалась еще одна «служба» — тихая, но очень важная.