Казачонок 1860. Том 3

Глава 3 Не в деньгах сила, внук

— Ну что, внучек, набегался? — нахмурившись встретил меня дед, когда я слезал со Звездочки.

— Гриша! — кинулась ко мне Аленка. — Да как же это… — спохватилась она, увидев руку в перевязи. — Ты где пропадал⁉ Мы тут с дедом уже что только не передумали. Ускакал на день, а от тебя ни слуху ни духу.

— Все хорошо, Аленка, не накручивай. Жив, здоров, а это так, мелочи. Поцарапался слегка — до свадьбы заживет.

— Ну-ка, внучек, погуторить надобно, — дед дернул усом. — А ты, девка, ступай на стол накрывай. Брат приехал, нечего тут сопли разводить. И эту сикуху забирай, — махнул он на вьющуюся под ногами Машку, которая тоже рвалась меня обнимать.

Аленка вздохнула и торопливо пошла в хату, держа дочку за руку.

Дверь за ними закрылась. Дед пару мгновений молча смотрел на меня, щурил глаза, топорщил усы.

— Ну, выкладывай, внучек, — буркнул он, кивнув на скамью у стены. — Где шлялся, что с рукой?

Я сел, оперся спиной о стену. Хан, будто чувствуя, что сейчас будет допрос, спланировал на чурбак рядом, повернул ко мне голову.

Я улыбнулся, покопался в большом подсумке, для приличия поискал и вытащил кусок мяса, положил перед соколом. Тот тут же забыл про нас с дедом и принялся за угощение. Вот уж кого ничем не прошибешь.

— Да все как обычно, деда, — начал я. — Штабс-капитан Афанасьев дело одно подкинул атаману. Строев сам людей отправить не мог, вот и попросил меня приглядеть за подозрительными господами в Боровской. Отказать никак нельзя было, деда.

Я вздохнул и продолжил:

— Уже там понял, что среди этих господ и граф Жирновский значится. Тот самый, что меня извести пытался уже не раз. Сообщить Гавриле Трофимовичу сразу не смог, пришлось самому следить за этим выродком. А потом так все закрутилось и завертелось, что граф тепереча больше никому, и особенно нашей семье, проблем принести не сможет. Да и вообще уже ничего носить ему не придется.

Дед слушал, не перебивая. Иногда усы приглаживал, да разок-другой «угу» ронял.

— Ну а рука? — кивнул он на перевязь.

— Уже под конец, — поморщился я. — Один из его людей. Я сплоховал, деда: не проверил как следует. А он, раненый, но живой, из пистоля меня и цепанул. Пуля вскользь прошла, шкуру только подрала да черкеску порвала. Вот и все, деда.

Старик фыркнул.

— «Вот и все», — передразнил он. — И когда ты уже остепенишься, внук?

Мы помолчали.

— Не мог я по-другому, дедушка, — тихо сказал я. — Никак не мог. Нужно было закончить с этим графом. Он же не пряники в горы вез. Оружие для непримиримых — винтовки английские нарезные. Крови те абреки казачьей немало бы пролили, попадись им это добро. Там и амуниция была: три десятка абреков можно было снарядить. А в предгорьях, сам знаешь, и малым числом эти ухорезы дел каких наворотят.

Дед еще немного помолчал. Потом отложил чубук, тяжело поднялся и прошелся по двору взад-вперед — как всегда, когда в голове что-то переваривал.

— Жирновский, значит… — пробормотал он. — Ну что, собаке — собачья смерть.

Сказал спокойно, без злорадства. Просто как факт.

— Ладно, внучек, понял я все, — повернулся он ко мне. — Сказано уже, сделано. Обратно не воротишь.

Он подошел, положил ладонь мне на здоровое плечо.

— Ты только помни, — голос стал жестче. — Не спеши под пулю да саблю свою башку подставлять.

Я молча кивнул.

— Тебе род еще поднимать, — продолжил дед. — Сыновей народить надобно. Помни: это первое дело. А все эти графья, деньги, ружья твои винтовальные — дело важное, но второе. Сложишь свою буйную голову — и род пресечься может! — повысил он голос.

— Помню, деда, — ответил я.

Рука сама потянулась к уху, я нервно потеребил небольшое серебряное кольцо. Привычка странная, но за последнее время прилипла.

Дед заметил, хмыкнул, но на этот раз промолчал.

— Ладно, — отмахнулся он наконец. — Пойдем повечеряем. Сейчас Аслан поспеть должон. Трофим его подсобить позвал, что-то там делает, помощь понадобилась.

— Ага, — кивнул я.

— Вот те и «ага», — буркнул дед и махнул рукой.

Аленка хлопотала у печи, Машка крутилась под ногами: то ко мне тянулась, то к деду. Вскоре вошел запыленный Аслан. С порога улыбнулся, но, увидев мою руку, тут же нахмурился.

— Живой, Гриша?

— Живой, джигит, живой, — усмехнулся я. — Давай хоть ты не начинай ту же песню.

Дед покашлял, и Аслан сел за стол, больше вопросов не задавая. Видно было, что его распирает любопытство, но он сдержался.

Говорили про хозяйство, про зиму, про то, хватит ли дров. Я сказал, что привез из похода немало припасов и завтра все отдам Алене, чтобы она по уму разложила по полкам.

Вечер закончился баней. Оказывается, вчера ее протапливали, поэтому сегодня нагрелась быстро. Да и жар мне особо не нужен был с раненой рукой: главное — тепло и горячая вода.

Немного, но кости я все-таки прогрел. Ночевать-то приходилось почти на голой земле, а в это время в горах такое себе удовольствие. Смыл дорожную пыль, еще раз обработал руку.

Не хватало, конечно, нормальных антисептиков. Того же йода или зеленки. Про антибиотики и говорить нечего.

Уже неоднократно ловил себя на мысли, что вопросом медицины надо заняться всерьез.

Антибиотик я, понятно, не изобрету — только смутно помню, что в моем времени там что-то с плесенью мудрили. То ли тыквенной, то ли еще какой — черт ногу сломит. Хотя, если не ошибаюсь, в столице уже должен работать в Императорском Санкт-Петербургском университете Дмитрий Иванович Менделеев.

И вот если ему подкинуть саму идею, глядишь, что-то и выйдет.

Ну да ладно, время покажет.

Для начала надо вообще понять, что в Пятигорске по аптекам водится. Да еще знахарей поспрашивать.

Дед говаривал неподалеку живет бабка одна, к которой вся округа бегает, когда уж совсем плохо. Вот бы у такой науке этой хоть на самом простом уровне подучиться.

Даст бог, жизнь длинная будет — а от своевременно оказанной помощи и срок, и качество жизни зависят. Я уже молчу про то, когда в боевых условиях спасать приходится человека. Причем не только моей жизни касается, но и всей семьи. Осталось только узнать про нее поподробнее да съездить. Вдруг что и выгорит.

Я сидел на нижнем полке, слушал, как потрескивают камни.

За последние дни в горах вымотался знатно. Шанс сложить там голову был будь здоров — и дед, конечно, в своих наставлениях прав. Род продолжить мне нужно. А меня все носит из стороны в сторону, никак не попустит.

С тех пор как я попал в это тело, прошло уже почти полгода. Начало декабря на носу. Если прикинуть, сколько раз за это время я влипал во всякие истории, волосы на голове начинают шевелиться.

Я взглянул на руку, где на запястье пульсировали три черные точки. Еще там, в станице Волынской в XXI веке, дед дал понять: отправили меня сюда не просто так. Сама природа перемещения мне по-прежнему не ясна. И откроется ли эта тайна когда-нибудь — неизвестно. Но то, что все это напрямую связано с родом Прохоровых, — в этом я уже не сомневался.

Кто бы мог подумать: Жирновский гонялся за мной не только из-за той стычки в предгорьях, когда я упрятал в сундук Прохора и Еремея. Оказалось, он еще и искал оружие с определенным клеймом.

Скорее всего, сам граф толком не понимал, зачем оно нужно. Но тот, кто дал ему задание, знал точно. И мне было бы совсем не лишним выяснить — зачем.

Пока же у нас только фамилия отправителя на конверте. Некто Рычихин послал графу письмо, к которому прилагался подробный рисунок моей шашки.

Сам рисунок — вроде обычный, но догадаться, что речь именно о моем клинке, можно было по нескольким приметам: по рукояти и по клейму в виде сокола. На рисунке этот сокол был отдельно прорисован.

Была и приписка, которая тайну почти не раскрывала:

«Дорогой граф, подтверждаю, что это именно то, что мы ищем. Как только клинок будет у вас, немедленно доставьте его по адресу лично. Рычихин».

Чертовщина какая-то. Ладно. Надеюсь, время все расставит по местам.

Утром, по привычке, проснулся рано. Тело само просило пробежку. Ноги зудели, как перед строевой, хотелось скинуть лишнее напряжение, разогнать кровь. Я уже натянул штаны и потянулся к сапогам.

Дверь приоткрылась, в проеме возник дед с охапкой дров.

— Ты куда это собрался? — прищурился он.

— Да так, — невинно сказал я. — Немного пробежаться. Легонько. Чисто размяться.

Дед повернул полено так, что оно вдруг стало похоже на очень веский аргумент сменить планы.

— Сдурел, Гриша? — рявкнул он. — Я тебе щас такую разминку задам, что потом вообще бегать забудешь как. Лечись, сказал!

Я поднял руки, насколько позволяла повязка, и улыбнулся.

— Понял, сдаюсь. Отбой физкультуре.

— Вот и добре, — буркнул он, убирая полено под мышку. — Успеешь еще свои версты наматывать. Сейчас выздороветь велено.

Вместо пробежки меня ждал сарай.

После завтрака я решил разобраться с трофеями, что приволок из гор. Начну с продовольствия.

— Ну, глянем, чем нас граф на зиму одарил, — пробормотал я.

Пара больших мешков — пшеничная мука. Еще один, поменьше, ржаная. На боку криво выведено «пш», но по виду и запаху все ясно.

Дальше пошли крупы. Мешок ячменя, мешок овса — этому я особенно обрадовался, лошадкам лишним не будет. Пара мешочков риса, еще один — с горохом. В одном тюке нашлась крупная соль, завернутая дополнительно в холстину.

— Неплохо, Жирновский, — буркнул я, внимательнее рассматривая трофеи. — Хоть напоследок пользу какую-никакую принесешь.

Вот и две сахарные головы, завернутые в белую холстину. Аленка с Машкой точно оценят — чай сладкий любят.

В стороне лежали три тугих свертка. Развернул — внутри сушеное мясо полосками, аккуратно пересыпанное солью. Пахучее, со специями, видать.

Нашелся и чай — в небольших деревянных коробочках. Прессованный, кирпичиками, каждый завернут в тонкую бумагу. В таких краях без чая совсем грустно, так что находка — самое то.

Все это я вытаскивал и складывал на настил вдоль стены сарая.

Дед заглянул через какое-то время, встал в дверях, почесал затылок и уважительно присвистнул.

— Да-а… — протянул он. — На одних нас жирновато будет.

— Так не только нам, — ответил я.

Рядом с основной кучей лежала другая поменьше: мешок муки, часть круп, горох и одна голова сахару. К этому добавил чая и небольшую связку сушеного мяса.

— Это для Пелагеи, — пояснил я. — Детям ее тоже зиму пережить надо.

Дед кивнул.

— Добре мыслишь, — сказал он. — Надо вдове помочь.

Я выпрямился, вытер лоб рукавом.

По всему выходило, что нам на зиму хватит, а если что — в лавке докупим. В итоге я освободил примерно две трети объема своего сундука.

Осталось оружие, собранное с бандитов, и деньги в отдельном ящике.

— Деда?..

— Чего ишо?

— Дело такое, — почесал я затылок. — У Жирновского я деньги нашел. Все оружие, которое он горцам хотел отдать, я для атамана приготовил. А вот про деньги ему не сказал. А сейчас подумал — денег там шибко много. У меня еще руки до них не дошли, не считал даже.

Дед крякнул, потом прокашлялся в кулак.

— Дед, ты чего? — я хлопнул старика по спине.

— Ну ты, внук, и выдал, — отозвался он. — «Денег у него много!» Мыслишь, впрочем, верно. Надо атаману про это поведать. А то, что сразу не сказал — не страшно. Молодой ишо, горячий. Главное, что сам решил рассказать. Мог бы и заховать куда.

— Да куда мне столько, — пожал я плечом. — У меня еще с варнаков трофеев полным-полно. А тут подумал — может, у станицы и правда нужда какая есть. Что я буду, как Кощей, над златом чахнуть, когда летом столько казацких семей крова лишились. Всем помогли, конечно, но ты сам говорил, посевов много супостаты сожгли. Да и строились погорельцы на скорую руку.

— Добре, — сказал дед. — Рад, что у меня такой хлопец растет, — он хлопнул меня по здоровому плечу.

Меня чуть с места не снесло.

— Запомни, Гриша, — продолжил он. — Поступки неправильные каждый совершает. А вот признать их — далеко не каждый может. Вот и в тебе сейчас правда победила. Верно все рассудил. Мы и так не бедствуем, не грех и станичникам, которые нужду имеют, вспомоществование оказать.

Он замолчал, на миг задумался.

— Богатств там много?

— Не считал еще, дедушка, — признался я. — В горах точно было не до того — там бы шкуру живую донести. А здесь, сам видишь, только разгребать начал.

— Ну дык чего ждешь? — дед повел усами. — Считай давай. Чтоб не вслепую языком молоть.

Я кивнул и сделал вид, что иду в угол сарая.

Откинул старую мешковину, нагнулся — а сундук в этот момент, конечно, из моего хранилища уже лег на землю.

Тот самый — окованный по углам полосами железа, увесистый.

Я потащил его к грубому столу, что летом служил нам обеденным. Одной рукой было несподручно, дед помог водрузить.

Замок щелкнул, и я распахнул крышку.

— Мать честная, Гриша! — дед отвесил челюсть и икнул.

Сверху лежали деньги, собранные в мешочки с тел горцев и бандитов-«инженеров». Их я сразу отложил в сторону.

— Это, деда, с бою взято. Все по правде, — сказал я.

Он не ответил, только громко крякнул.

Дальше все лежало ровными рядами, словно в лавке.

Сверху — несколько холщовых мешочков, потемневших от времени и от рук. Ниже — уплотненные пачки кредитных билетов, перевязанные бечевкой. Между ними угнездились бархатные и кожаные кисеты.

— Ого… — только и выдохнул дед.

Я взял первый мешочек, развязал.

— Серебро, — сказал я. — Рубли. И помельче есть. — В бархатных империалы.

Высыпал горсть, машинально пересчитывая. По привычке откладывал по десять в столбик.

— Ну? — нетерпеливо дернулся дед. — Сколько в одном?

— В этом сто восемьдесят рублей.

— Таких сколько? — дед наклонился ближе.

— Раз, два, три, четыре… — пересчитал я. — И пятый поменьше.

Начался долгий и довольно утомительный процесс.

Пришлось вспоминать и таблицу умножения, и сложение в столбик. Хорошо, что тут же нашлись карандаш и блокнот в кожаном переплете.

— Значит, в кредитных билетах выходит примерно две с половиной тысячи, — произнес я вслух. — А в серебре и золотых империалах — полторы тысячи.

Дед закашлялся, пришлось снова похлопать его по спине.

Сумма по местным меркам выходила астрономическая.

— Никогда, внук, — вздохнул дед, — не думал, что буду стоять в своем сарае и глядеть, как такие деньжищи считают.

Он помолчал, потом добавил уже тверже:

— Ладно. Порядок ясен. На бумажке толково выведи. Ну и к атаману надо снести. Глядишь, всей станице такие деньги помочь смогут.

Я кивнул.

— Добре. Себе вот эти, — я показал на разнокалиберные кошели, — оставим.

— Так и должно быть, коли, по совести, Гриша, — кивнул дед.

— Во! — он стукнул кулаком по столешнице, монеты звякнули. — Так и надо. Не в деньгах сила, внучек, хоть и без них никуда.

Я глянул на аккуратные кучки серебра и бумажек. Четыре тысячи рублей. По местным меркам — целое состояние.

— Надо снести атаману, — наконец сказал дед. — И я с тобой пойду. Дело серьезное.

Спорить я не стал. Сам только что к тому же выводу пришел, а дедушка в таком деле ой как не помешает.

Мы еще раз пробежались глазами по разложенным деньгам, после чего принялись раскладывать добро по мешкам.

— Эти сюда, — дед подтянул поближе прочный мешок. — А серебро с золотом — вон в ту, поменьше.

Главное было не по красоте разложить, а по весу, чтобы тащить удобно. Я перекладывал пачки, прикидывая, чтобы оба мешка по тяжести более-менее равными вышли.

На конец закончили. Я затянул горловины, перевязал веревками и перекинул связку через плечо. Дед прикинул взглядом и кивнул:

— Снести осилишь?

— Осилю, деда, — хмыкнул я.

Он буркнул что-то себе под нос, вышел из сарая и глянул в сторону хаты.

— Алена! — крикнул он.

Она высунулась в проем, вытирая руки о фартук.

— Мы к атаману, — сказал дед, скользнув взглядом по мешкам у меня на плече.

— Поняла, дедушка Игнат, — ответила, тревожно посмотрев на меня.

Мы двинулись к правлению.

По дороге я прокручивал в голове, как лучше начать разговор со Строевым и чего ждать от него в ответ.

— Здорово дневали, Гаврила Трофимович! — поздоровался я, переступив порог.

— Слава Богу, — отозвался атаман, поднимаясь из-за стола и приглашая нас в кабинет. — Проходите, Прохоровы, садитесь.

В углу сидел писарь Дмитрий Гудка, склонившись над бумагами. Перо поскрипывало, в комнате пахло чернилами и табаком.

Дед хмыкнул и едва заметно дернул подбородком в сторону писаря — мол, разговор будет не для лишних ушей.

Атаман взгляд уловил.

— Дмитро, — сказал он вполголоса, — вот тебе дело. — Отнеси-ка эти ведомости к уряднику, разберитесь, чего там с дровяными подвозами.

Писарь быстро собрал бумаги и выскользнул за дверь. В кабинете повисла тишина.

— Ну, выкладывайте, Прохоровы, — Строев перевел взгляд с деда на меня. — Что у вас? Неугомонные вы родичи, чего теперь?

Я выдохнул.

— Атаман, повиниться пришел, — начал я. — Не все я тебе поведал про то, что в горах было.

Брови у Строева чуть приподнялись.

— Ну, давай, — сказал он. — Коли решил — не тяни.

Я шагнул к столу и аккуратно опустил на него оба мешка.

Дерево глухо бухнуло.

— У Жирновского, — сказал я, — были еще и деньги. Видать, это была заготовленная помощь для непримиримых. А может, и плата за набеги. На оружие, на подкуп — на все, что тут, на Кавказе, державе нашей вред приносит.

Атаман чуть подался вперед, но лицо почти не изменилось. Похоже, чего-то подобного он ждал.

— И много там? — спокойно уточнил он.

— Четыре тысячи рублей, — ответил я. — Монетой и кредитными билетами.

Строев пару мгновений смотрел то на мешки, то на меня.

Потом медленно выдохнул и хрипло выругался:

— Ну ты, Гриша…