Казачонок 1860. Том 3

Глава 8 Сквозь снег и напряжение

Я смотрел на несущихся всадников и предчувствовал скорую сшибку. И откуда только в этом заштатном ауле столько воинов набралось. Теперь этот вопрос уже был чистой риторикой. У горцев сейчас имелось как минимум двукратное превосходство по численности, что оптимизма точно не добавляло.

И тут я увидел, как один из джигитов, которых мы недавно отпустили, поднял обе руки и встал прямо перед скачущими на него во весь опор земляками. Один, другой, а потом и вся эта рать стала замедляться и, наконец, остановилась. В центре строя что-то выкрикивал горец в богато отделанном халате. Я его узнал: тот самый, что разговаривал с Жирновским, когда отряд «инженеров» проходил мимо.

Наш бывший пленник рванул к нему и стал что-то эмоционально рассказывать. Горец приподнял было клинок — по ощущениям, чтобы сейчас же срубить этого переговорщика. Но потом что-то его остановило. То ли прикинул, что может лишиться части своих людей, то ли увидел нечто, в его картину мира не укладывающееся.

А удивляться было чему. С неба прямо перед его носом спикировал сокол, сделал крутой вираж и ушел вдоль строя. Затем взял вправо и низко пронесся по дуге — в считаных шагах от линии всадников.

Я на каком-то интуитивном уровне понял, что сейчас мой выход. Звездочка сделала вперед четыре шага, на два корпуса выдвинувшись из нашего строя. Я поднял руку, и на глазах у ошарашенных горцев сапсан, только что выписывавший круги перед ними, сел на мою руку в кожаной перчатке. Я протянул Хану кусок мяса, с которым он тут же начал расправляться.

Неясно было, что именно их остановило. То ли слова их земляка, размахивающего руками, то ли сокол, летящий наперерез и спикировавший прямо под нос. Скорее всего, все вместе. И еще тот факт, что строй казаков упрямо продолжал стоять, не обнажая оружия.

Повисла тишина. Было слышно лишь всхрапывание лошадей в строю и далекие крики из аула.

Горцы застыл плотной массой напротив. У многих сабли и шашки были уже в руках, сталь поблескивала в тусклом зимнем свете.

Наши тоже не расслаблялись. Кто-то чуть подался в седле вперед, кто-то опустил руку на эфес шашки. Но оружие по-прежнему оставалось в ножнах, и ружья на неприятеля никто не направлял, урядник пока команды не давал.

— Гришка, в строй встань! — гаркнул Егор Андреевич. — Чего вытворяешь!

Я дернулся, пришел в себя и развернул Звездочку. Она нехотя сдала назад и заняла свое место в линии, рядом с конем Якова.

До горцев оставалось шагов сто. Скорость они уже сбросили, и конной сшибки на полном скаку теперь точно не будет.

Урестов внезапно поддал коня и выехал вперед. Не спеша он выдвинулся на середину между нами и горцами. Сидел прямо, руки держал на поводьях, к шашке не притрагивался.

Почти одновременно из их строя выехал всадник — тот самый в богатом халате. Он тоже вывел коня вперед и остановился напротив урядника, шагах в пяти.

Горец и урядник что-то выкрикивали друг другу. Слышно было плохо, хотя говорили они громко. Ветер, как назло, поднялся, дул нам в лицо, превращая их диалог в какую-то кашу.

Снегопад тоже усилился. Кони фыркали, перебирали копытами по мерзлой земле. Из этого гулкого шума иногда выныривали отдельные слова, но смысл беседы и так был понятен всем и не нуждался в пояснениях.

— Стоим. Не дергаться, — негромко бросил Яков.

Он даже голову не повернул, просто сказал куда-то в пространство.

Наконец оба переговорщика почти одновременно кивнули друг другу. Горец тронул повод и начал разворачивать коня. Егор Андреевич чуть задержался и тоже повернул назад.

Они разошлись, каждый к своему отряду. Горец, проезжая мимо своих, пару раз резко махнул рукой, подавая какой-то знак. В строю при этом никто с места не тронулся, только кое-кто стал убирать оружие в ножны.

Урестов вернулся к нам, окинул всех взглядом, задержался на вьючных, потом махнул рукой в сторону дороги:

— По коням, казаки, — сказал он. — Строй держать, не расслабляться. До дому двигаемся.

Вот только тогда по-настоящему можно было выдохнуть. Случись бой — в станицу точно вернулись бы не все из нашего отряда. Мы направились вперед шагом. Звездочка мотнула головой, будто тоже нервничала, но послушно держалась в строю.

Слева, на расстоянии выстрела, горцы выстроились цепью. Они напряженно ждали, когда гости в нашем лице наконец покинут их землю.

Как назло, погода портилась. Ветер разошелся не на шутку. Похоже, вместо горцев нас теперь ждет встреча со стихией, и совсем не факт, что последствия этой встречи окажутся легче, чем честный бой лицом к лицу.

Я запахнул полы черкески поплотнее, поправил башлык и бурку. Оглянулся на казаков — те тоже утеплялись как могли. Мы едва отъехали от аула, и вставать лагерем в такой близости от селения никак не хотелось. Я был уверен, что Егор Андреевич поведет отряд до самой темноты, пока видимость хоть какая-то имеется, а ветер со снегом позволяют разглядеть дорогу.

Так и вышло. Урестов гнал нас, не давая расслабиться. Аул давно уже растворился за спиной — по моим прикидкам, верст пять, если не больше, мы отмотали.

Уже начинало темнеть, этому способствовал и сильный ветер со снегом. Лишь темная полоса скал по правую руку не давала сбиться с пути. Но двигаться дальше становилось все тяжелее.

Проблема была в том, что ни одного естественного укрытия до сих пор не попадалось. Мы-то этот маршрут совсем недавно проходили и более-менее помнили, что тут и как. Однако ветер словно озверел. Снег с бешеной скоростью хлестал в лицо, даже башлык толком не спасал.

Лошади от такой погоды, понятно, тоже были не в восторге. Стало ясно всем: дальше идти уже опасно. В любой момент кто-нибудь мог сорваться и улететь под откос.

— К скале прижаться! — проревел Урестов. — Ближе к правому краю, в один ряд!

Команда пошла по цепочке, кто-то перекрикивал ветер, передавая ее дальше. Колонна, поскальзываясь, замедлилась и поползла к каменной стене.

Там не то, чтоб было тихо, но хотя бы с одной стороны нас прикрывала скала, и ветер не так свирепствовал.

Тут я заметил, как идущие впереди стали втягиваться будто бы в саму скалу. Видимость была ни к черту, и даже с двадцати шагов разобрать толком, что происходит, было трудно. Оказалось, дальше скала чуть уходит внутрь, образуя вытянутую нишу.

Места немного, но лучше мы уже вряд ли найдем, да и темнота нещадно подбиралась.

— Тут становимся, — решил урядник.

Спорить с ним никто и не думал — все уже натерпелись от непогоды. Началась суета. Кони фыркали, крутили ушами, но командам подчинялись.

— Вьючных в середку, — скомандовал Урестов. — Верховых вокруг, плотным кругом.

— Понял! — отозвался Артемий. — Давай, хлопцы, шевелитесь!

Начали выстраивать живой заслон. Вьючных загнали в самую глубину ниши, туда, где ветер был потише. Наших коней ставили снаружи, бок к боку. Я потрепал Звездочку, накинул на нее старую овчинную шкуру и пошел помогать готовить место для стоянки.

Мы с Яковом взялись за первую палатку. Когда ее развернули, ветер норовил вырвать полотно из рук. Кое-как вбили колышки в мерзлую землю.

— Держи, Гришка! — рявкнул Михалыч, когда очередной порыв надул крышу, как парус.

Я вцепился что было сил. Казалось, что нас вместе с этой тряпкой сейчас унесет к чертовой матери. Но, с грехом пополам, справились. Крыша натянулась, боковины прижали камнями.

Рядом с нами Артемий и трое казаков колдовали над второй палаткой. Та была заметно больше, возни, соответственно, тоже. Ветром ее несколько раз срывало, колья с натянутыми стропами норовили разлететься в разные стороны.

— Держи край! — орал Артемий кому-то в полутьме. — Не стой, как истукан!

В какой-то момент порыв был такой силы, что казалось, сейчас всю эту конструкцию унесет в ущелье. Но, слава Господу, пронесло. Кое-как подперли стойки, закрепили стропы, и наконец вторая палатка встала.

Все мигом разошлись по двум только что возведенным укрытиям. Перед тем как залезть в свою, я увидел, как Урестов раздает команды. Непогода непогодой, а бдительность никто не отменял — как-никак на вражьей территории. По всему видать, он оставил пару казаков наблюдать снаружи. При такой погоде менять их надо каждые пятнадцать — двадцать минут.

В палатке со мной оказались Яков, здоровяк Артемий и Мирон Зубов. Поначалу было холодно, но хотя бы от шквального ветра мы были защищены — и на том спасибо. Вскоре мы вчетвером надышали, стало получше. Керосиновая лампа, которую я сразу запалил, давала немного света и совсем чуть-чуть тепла, но и то было в радость.

Я огляделся по сторонам и вздохнул:

«Вот был бы тут нормальный обогрев. Ведь думал же заранее, да все никак не сподобился — теперь хлебай. Ладно, выберемся в станицу, надо будет заняться, а не оттягивать», — проворчал я про себя.

— Чего, Гришка, нос повесил? — спросил меня Мирон.

— Да вот думаю, братцы, печурки малой не хватает, — не выдержал я вслух.

— Опять чего удумал? — Яков приподнял бровь. — Ну давай, выкладывай.

— Да я, Яков Михалыч, все думаю, что надо на такие случаи, как сейчас, печурку разборную иметь, железную, — сказал я. — Вот так бы мигом собрали ее, запалили — и палатку сразу прогрели. Для похода в зимнее время, по ранней весне и поздней осенью — милое дело, скажу я тебе.

— Ой, чудишь, Гриня, — махнул рукой Яков.

— А зря отмахиваешься, — заступился за меня Артемий. — Любо-дорого сейчас бы в тепле сидеть, а не зад морозить.

— Ну, может, и так, — усмехнулся пластун. — Вот как сварганишь такую — тогда видно будет. Только думается, это тебе в Пятигорск ехать придется. Наш кузнец в станице с такой работой не справится, да и не возьмется, поди.

— Может, и не возьмется, — вздохнул я. — Тогда в Пятигорске поищем. Есть там у меня один армянин на примете, тот справится, думаю. Не такая уж и мудреная задача.

— Ты сначала до станицы доберись да нос себе не отморозь, энженер, — буркнул из угла Мирон. — А там уж печки выдумывай.

Я только рукой махнул. Ветер выл снаружи, полог дергало, снег шуршал по брезенту. Ночь выдалась та еще. Меня, как самого молодого, в караул на сей раз не ставили. Яков, когда я было подорвался выйти, только ткнул в бок:

— Спи, казак. Придет еще твое время.

Я хотел было возмутиться, но вышло только широко зевнуть. В следующий миг уже отрубился, уткнувшись носом в бурку, укрывавшую могучую спину Артемия.

Просыпался несколько раз. То полог распахнет — задует снегом в лицо, то голоса снаружи.

— Давай, вылазь, Артемий, твоя очередь, — ворчал Яков. — Рот закрыть не забудь, а то снегу в пасть набьет.

Сквозь сон доносились чьи-то шаги, звон стремян, приглушенная ругань. Потом снова темнота и вой ветра. Я слышал, как казаки уходят в караул, возвращаются, сопят, отогреваются.

А я снова проваливался в сон. Видать, мозг решил, что с меня на сегодня подвигов достаточно. Да и в окружении станичников чувствовалась какая-никакая, а безопасность.

Проснулся, когда за пологом было уже довольно светло. Я приподнялся, сел, чувствуя, как затекла спина. Казаки вокруг шевелились: Мирон уже натягивал сапоги, кто-то рылся в поклаже, ища рукавицы.

— Который час, Гришка? — подал голос Мирон, потирая уши.

— Сейчас, — пробормотал я, выуживая из внутреннего кармана трофейные часы. — Почти десять, — выдохнул.

Я выбрался наружу и тут же закашлялся от морозного воздуха. Поправил на голове башлык и огляделся. Снега навалило — мама не горюй. Еще немного, и палатки бы окончательно скрыло. Придется теперь потрудиться, чтобы все это добро откопать.

Сугробы до колена и выше. Лошади стоят плотным кольцом, от них валит пар, будто от чайников. Спины, крупы, гривы — все покрыто настом и наледью.

Вьючные, втиснутые в глубину этого живого круга, выглядели получше, но тоже явно были не в восторге от такой ночевки. Кто-то из казаков обметал коня веником из сухого кустарника, кто-то проверял подпруги.

Я направился к Звездочке. Та, завидев меня, недовольно мотнула головой и выразительно фыркнула.

— Знаю, знаю, виноват, — проворчал я. — Но выбора особо не было, Звездочка, вот так!

Я начал сметать варежкой снег с ее холки и шеи. Местами снег съезжал пластами. Звездочка дернула ухом, терпеливо перенося процедуру. Морду очистил особенно тщательно — возле ноздрей и глаз. Потом протер сухим куском войлока. Присев, осмотрел копыта, прочищая их от снега и наста.

Овечья шкура на спине, хоть и промокла, и подмерзла, свое дело сделала. Под ней шерсть оказалась влажной, но не ледяной. Я похлопал кобылу по шее:

— Держись, подруга. Еще немного, и будем спускаться с гор, станет теплее, — сказал я ей.

Она в ответ фыркнула, будто соглашаясь и поторапливая.

Тем временем в лагере закипела работа. Пара человек сгребала снег у скалы, расчищая место под костер. Мирон с Павлом доставали из вьюков хворост и поленья, что с нами еще с самой Волынской путешествовали.

Скоро над наспех сложенным очагом уже клубился дымок. Сверху подвесили котелки. В одном будет вариться кулеш, в другом топили снег для чая.

Казаки, закончив возиться с лошадьми, один за другим тянулись к огню, грели ладони, подставляли к жару сапоги. Я еще раз глянул на часы. Урядник, заметив мой взгляд, сказал:

— Поспешать надо, братцы. Как только перекусим да лошадей обиходим — сразу в дорогу. И палатки откапывайте не тяните. — Он потер усы и продолжил: — И не расслабляться. Мы на горской земле. Кто его знает, что ждать от тех басурман из аула, вдруг за нами каких ухорезов отправят — с них станется. Яков, ты замыкающим пойдешь с Захаром, да в оба глядите. Всем добраться до дому надобно.

Пластун в ответ лишь кивнул.

Я снова нырнул в палатку. Хан сидел в своем меховом коконе, нахохлившись. Достал из сундука пару кусков свежего мяса и положил перед соколом.

— Давай, разведчик, завтрак подоспел, — буркнул я.

Сапсан вытянул шею и принялся за угощение, придерживая кусок лапой. На все про все ушло несколько минут. Он встряхнулся, будто только теперь окончательно проснулся.

— Вот теперь другое дело, — пробормотал я. — Сейчас и поработать не грех.

Я выбрался наружу, прижимая полог локтем, чтобы лишний снег внутрь не набилось. Поправил на руке кожаную перчатку, расстегнул тесемки на коконе и вытащил Хана. Птица вскочила на кулак, когти ухватили толстую кожаную манжету.

— Смотри, друг, — тихо сказал я, добавляя к словам мыслеобразы. — Летишь к аулу, глядишь что там. Тропу от него до нас внимательно осмотри, а потом вниз по дороге верст на пять возьми. Если что подозрительное почуешь — дай знать.

— Пошел, — выдохнул я и поднял руку навстречу ветру.

Хан пару раз тяжело хлопнул крыльями, быстро набирая высоту, и вскоре превратился сначала в темную точку, а потом и вовсе исчез в белесой дымке над ущельем. В режим полета на этот раз не входил — позовет, если будет нужда, не раз уж так бывало.

Пока ждал возвращения пернатого товарища, помогал станичникам. Палатки уже наполовину откопали: снегом их за ночь завалило будь здоров. Лошадей готовили к переходу, кормили овсом, проверяли сбрую.

Минут через десять вернулся Хан. За все время разведки он мне ни разу сигнала не подал, и я сделал вывод, что в сторону аула и по нашему маршруту пока чисто. Вернул его в меховой кокон и закрепил тот на луке седла Звездочки. Птица пару раз дернулась, но быстро угомонилась.

— Добре. Значит так, казаки, — оглядел готовящихся к пути станичников урядник. — По коням. Вниз идем не торопясь, но и не зеваем.

Я еще раз глянул на часы. До полудня оставалось полчаса. Сегодня уже двенадцатое декабря. Несколько дней, как мы влезли в это горное путешествие, а вымотались по ощущению так, будто неделю по этим скалам шастаем.

— Ну что, Гришка, к обеду на ровную дорогу выйдем? — буркнул Яков, затягивая подпругу.

— Дай Бог к двум часам, если тропу совсем не задует, выйдем, Михалыч, — ответил я. — А там, глядишь, к вечеру до Боровской доползем. Но чтобы в станицу даже по темну войти, нам поспешать надобно.

Я прикинул: дальше дорога пойдет вниз, без таких уж козьих троп. Шанс переночевать в соседской станице все же имелся. А там, глядишь, поутру и до Волынской выдвинемся.

Но загадывать тут сложно. Это по степи еще можно рассчитать. А у нас горы, снега намело немало и ветер, который будто нарочно в каждую складку одежды норовит залезть.

— Егор Андреич, — окликнул я урядника. — Если без завалов и новых сюрпризов, к ночи шанс до Боровской добраться есть.

Он оглядел небо, скалы, дорогу, пожал плечами:

— Если Бог даст — будем. Господь не без милости — казак не без счастья! — Ответил Урестов. — Нет — значит, встанем раньше. Нам сейчас не скорость важна, а груз сохранить да всем в здравии домой вернуться.

Я кивнул в ответ.

Колонна потянулась по маршруту. Вьючных выводили осторожно, чтобы, не дай Бог, никакая животина с грузом в ущелье не сверзилась. Я выехал считай последним с Яковом и Захаром, придерживая Звездочку. Та, почуяв, что стоянка закончилась, оживилась, но все равно осторожно переставляла копыта по обледенелым камням.

Сперва шли почти шагом. Справа скала, слева обрыв, под снегом — черт его знает что. Ветер налетал порывами, швыряя в лицо пригоршни снега.

Постепенно тропа стала шире, склон ушел в сторону, можно было чуть перевести дух. Сзади доносилось сопенье лошадей, бряцанье сбруи, приглушенные реплики казаков. Впереди по-прежнему ехал Урестов, время от времени оглядывался, проверяя хвост колонны.

Чем ниже спускались, тем чаще под копытами попадался не голый камень, а утрамбованный наст. Где-то под снегом треснул лед на замерзших лужах. В одну такую промоину мы со Звездочкой чуть сами не угодили — вовремя она сообразила, что пора ускориться.

К середине дня сделали короткий привал — дать лошадям дух перевести. Все уже изрядно проголодались, и жевали в сухомятку сухари и вяленое мясо. На полноценный отдых до Боровской не рассчитывали.

После полудня небо посерело. Свет, казалось, кто-то понемногу убавлял. К трем часам стало ясно: посветлу до станицы не дотянем.

— Хлопцы, шагу не сбавлять, — бросил Урестов. — До нормальной дороги добраться надобно, пока совсем не стемнело.

К вечеру снег почти сошел на нет. Когда окончательно стемнело, мы все еще были в пути. Небо слилось со склонами, мир сузился до нескольких шагов перед мордой коня.

— Лампы давай! — скомандовал урядник.

Через пару минут в голове колонны и ближе к середине вспыхнули два желтых пятна — керосиновые лампы, их подвесили повыше. Свет, конечно, так себе, но на безрыбье и рак рыба.

Последние версты двигались почти на ощупь. Лошади давно перешли на осторожный шаг. Разговоров было мало, в основном вполголоса ругались, когда кто-то цеплял стременем соседа или спотыкался.

Я уже еле чувствовал пальцы ног, хотя и пытался по очереди шевелить ими в сапогах. Похоже, чесанки свои успел промочить, хоть поутру и сухие натягивал, так пропотели видать.

Где-то впереди вдруг мелькнула полоска света. Один, второй, третий огонек — из небольших окон хат.

— Станица, — выдохнул кто-то впереди.

Сначала я еще не верил. Но чем дальше продвигались, тем четче вырисовывался силуэт знакомого частокола, крыши хат, редкие фонари у крайнего двора.

Боровская встретила нас тихо. У самого частокола отряд остановили двое казаков на посту. Один тут же вызвался проводить нас к атаману. Где-то залаяла собака, ей вторила другая. За забором заржала лошадь, почуяв незнакомые запахи.

Звездочка ступила на укатанную станичную дорогу, и я почувствовал, как потихоньку отпускает напряжение, накопившееся за последние два дня.

— Ну, братцы, слава Богу, — негромко сказал Урестов. — В Боровской. А главное — все добрались. Завтра, глядишь, и в Волынской ночевать уже станем.

Казаки молча переглянулись: кто-то крестился, кто-то просто глупо улыбался в усы. Голоса стали громче, зазвучали привычные шутки. Все радовались, что в последнем, не простом переходе нам помогла и погода, и горцы — точнее, их полное отсутствие.

Завтра, если ничего не случится, будем уже в Волынской. А там и другие заботы навалятся, как водится. Но это все — уже завтра.