Казачонок 1860. Том 3

Глава 16 Брат по вере

В церкви было непривычно светло и, как всегда в праздничные дни, многолюдно. Множество свечей озаряло небольшое пространство, да и солнышко, несмотря на утренний морозец, радовало — настойчиво пробивалось через запотевшие стекла маленьких окошек.

Сегодня, на Николин день, происходило таинство крещения Аслана. Не только для нашей семьи, но и для всей станицы событие это стало удивительным.

Нет, далеко не первый раз горцы принимают веру православную и начинают жить по нашему укладу. Но и не очень часто такое случается, потому каждый случай к себе внимание казаков привлекает.

Кто-то относится с недоверием к новым членам общины, кто-то, наоборот, с радостью принимает — так в любом обществе, вероятно, происходит, где устои и традиции поколениями чтут.

У казаков же с этим, думается, даже попроще немного. Веками пращуры наши жили на границах отечества, защищая его от бесчисленных врагов. Так уж вышло, что для окончательной защиты приходилось доходить до естественных географических рубежей. И казаки, живущие на переднем крае, сыграли в расширении государства немалую роль.

То же Войско Донское, что сейчас вроде бы уже и не на самой границе, несколько веков фронтиром было. А еще Забайкальцы, Амурцы, Уральцы, ну и Терцы, конечно. В какую точку границы ни ткни — почти с гарантией попадешь в казачье войско.

И вот в той службе у казаков потери были регулярные. Короток век наш, если в среднем считать. Я, Григорий Прохоров, последний в роду, живой тому пример. И если бы не принимали казаки достойных в свои ряды, неизвестно, заняли бы мы то место в истории государства, что занимаем сейчас. Смогли бы оставить след в покорении огромных территорий от северных морей до Тихого океана.

Вот и Аслан сейчас — живой пример той свежей крови, что вливается в наши ряды, начиная, конечно же, с искреннего принятия нашей веры. Даст Бог — появится в станице новый крепкий казачий род.

Я смотрел на происходящее таинство, а мысли бурной волной шли в голове.

Мы стояли ближе к клиросу. Справа от меня — дед, надевший сегодня парадную справу: бешмет и черкеску.

Аслан стоял посреди храма, перед купелью — в чистой холщовой рубахе, босой. Лицо немного встревожено от ожидания, но взгляд твердый и решительный.

Рядом с ним — крестный. Яков Михалыч вызвался. После боя в балке за Глинистой он стал с большим уважением относиться к нашему джигиту.

Как я уже говаривал, принятие православия иноверцем, а горцем-мусульманином тем более, — далеко не рядовое событие. Миссионерской деятельности в регионе Кавказских Минеральных Вод придавали большое значение. Потому для проведения службы в Волынскую специально приехал благочинный Пятигорского отдела, отец Павел, а наш станичный батюшка, отец Василий, ему сослуживал.

Ещё в 1845 году церкви Кавказского линейного казачьего войска, в том числе Пятигорского отдела, Синод отделил от Кавказской епархии и передал в подчинение обер-священнику Отдельного Кавказского корпуса. А с 1858 года он стал зваться главным священником Кавказской армии. Сейчас руководство наше церковное в Тифлисе находится — не ближний свет, увы.

Обо всём этом дедушка мне вчера и рассказал.

Высокий и сухой благочинный, отец Павел, негромким голосом начал таинство:

— Отрицаеши ли ся сатаны и всех дел его, и всех ангел его, и всея службы его, и всея гордыни его? — спросил он, глядя Аслану прямо в глаза.

— Отрицаюся, — тихо, но ясно ответил тот.

— Сочетаеши ли ся Христу? — отец Павел перекрестил его.

— Сочетаюся, — ответ последовал без паузы.

— И веруеши ли Ему, — продолжил отец Павел, — яко Царю и Богу?

— Верую, — сказал Аслан. — Яко Царю и Богу.

Я чувствовал, как по спине от этих слов пробегают мурашки, приходило умиротворение. Все события последних дней уходили на второй план.

Около солеи стояла большая деревянная бочка с освященной водой. Отец Павел прочитал молитвы, помазал Аслана маслом, и подвел к ней. Аслан по скамеечке-приступочке поднялся и спустился в бочку. У казаков крещение без полного погружения считалось не душеспасительным, поэтому для редких случаев, когда веру Православную взрослые люди принимали обходились именно так. А для младенцев была медная купель.

Отец Павел перекрестив, взял нашего джигита за голову и трижды погрузил в воду, с головой:

— Крестяхуся чадо Божье Александр, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Когда Аслан вынырнул в третий раз, вода стекала с него ручьями по рубахе, прилипшей к телу. Глаза его светились.

Отец Павел прочитал «Символ веры». Яков, как крестный, стоял рядом, дед тихо крестился.

Потом батюшка достал маленький крестик на шнурке. Перекрестил еще раз и, надевая, сказал:

— С сего дня, раб Божий Александр, ты брат нам по вере. Прежняя жизнь твоя позади. Впереди — путь тяжелый предстоит. Но Бог милостив.

— Аминь, — отозвался народ.

Машка выглядывала из-за Аленкиной юбки, широко раскрытыми глазами наблюдая за действиями батюшки — любопытно было девчушке.

После отслужили молебен Николаю Чудотворцу.

Выйдя из храма, я вдохнул свежий морозный воздух полной грудью. Такое ощущение, будто таинство крещения провели не с Асланом, а со мной.

— Ну, Сашка, — дед первым нарушил тишину. — С новою жизнью тебя.

Аслан, то бишь Александр, чуть растерянно улыбнулся. Он и сам, похоже, к новому имени еще не привык. Хотя при нашем первом знакомстве говорил, что так его иногда звала мама, царствие ей небесное.

— Спасибо, дедушка, — поклонился он. — Постараюсь не посрамить.

— Постарайся, постарайся, — проворчал дед. — Назад дороги нет. По любви, по доброй воле решение это принял — крест тебе нести с честью надобно.

Я хлопнул его по плечу.

— Ну что, Сашка, — сказал я. — Пошли домой, праздник сегодня у нас.

— А пост же… — осторожно напомнил Аслан. — Можно нынче?

— Никола, — усмехнулся дед. — На Николу рыба дозволена. Не мясо, конечно, но и не одна лишь квашеная капуста. Крещение все-таки сегодня у тебя.

Стол был скромный: пост мы блюли. Исключения могут быть только для малых детей, женщин на сносях да в походе.

В центре, на большом блюде, лежала запеченная в печи рыба, посыпанная луком. Рядом — парящая уха в чугунке, соленые огурцы, квашеная капуста с морковью.

Блюдо с мочеными яблоками, миска постных пирожков — с капустой и грибами. Свежий хлеб с хрустящей корочкой. Аленка киселя наварила с ягодой. А еще поставила на стол большой рыбный круглик. Этот пирог из-под рук ее любили все, уж больно она навострилась его стряпать.

— Садитесь, — хозяйка суетилась, раскладывая ложки.

Машка тут же заняла место рядом с Асланом.

— Сашка теперь звать тебя? — спросила она с улыбкой. — Или Аслан?

Он усмехнулся.

— Для батюшки — Александр, — сказал. — А для своих и Аслан можно. Я от имени не отрекаюсь.

Я поднял кружку с киселем.

— Ну что, — сказал я. — За новокрещеного, значит. Чтоб путь твой, Аслан, прямой был, голова — холодной…

— И сердце горячее, — добавил дед, поднося к губам кружку киселя.

Пока все потянулись к рыбе, я мысленно вернулся к событиям последних дней.

Мы с Рудневым сперва до тракта добрались, по дороге встретив спешащих по нашему следу казаков.

Информация о варнаках и роли Николая Львовича в нападении подтвердилась. Очную ставку, можно сказать, прямо на месте устроили.

До Волынской добрались уже затемно. Сразу направились к атаману — домой даже заглянуть не вышло.

С Гаврилой Трофимычем сидели долго. Я и Яков с самого начала картину произошедшего описывали, я докладывал, что Руднев поведал.

Он слушал, не перебивая, только иногда пометки делал на листе. В конце попросил изложить все на бумаге. Что-то вроде отчета составить. Я аж прошлую жизнь вспомнил — бумажную возню после каждой операции. Но сам прекрасно понимал, что без этого никуда.

На это бумагомарание ушло почти полтора часа. Ознакомившись, Строев сказал, что отчет сей обязательно Андрею Палычу покажет — там многое по его секретной части.

Смычка врагов государства с преступным элементом была налицо. Надеюсь, наверху правильные выводы из этого сделают, глядишь — и меняться что-то начнет.

К аресту информаторов меня не привлекли. Атаман рукой махнул: мол, ступай домой, отдыхай — дальше не твоя забота. Уже сегодня утром от Якова услышал, что всех троих, Семена, Харитона и Кузьму, взяли. Сейчас по очереди допрашивают, вытягивая все, что только можно.

Я так задумался над всем этим, что даже рыбу перестал есть, уставившись в одну точку.

— Ты чего уснул, Гриня? — ткнул меня в бок Михалыч, выводя из задумчивости.

Утро 20 декабря выдалось снова ясным.

Мороз слегка покрепче, чем вчера, но зато бодрит отлично. Мы привычно выбежали на пробежку: я впереди, рядом Пронька. Аслан теперь наших с ним тренировок не пропускает.

Сначала тяжеловато дышал, а сейчас уже держится вполне ровно. Конечно, примерно версты через три дыхание у него сбивается, но прогресс виден.

А вот времени перенимать науку пластунов у Якова Михалыча пока постоянно не хватает. Мы с ним чаще в последнее время вместе в каких-то заварухах участвуем.

Знания и навыки, полученные в боевой обстановке, очень ценны, но зачастую не системны, а мне хотелось бы получить именно общую картину. Потому с ним сговорились, что по весне постараемся сделать учебу нашу регулярной.

Еще вчера успел смотаться на выселки к Семену Феофановичу.

Сначала мастер подробно расспросил про последние события: как в балке было, как купца сопровождали.

Я, конечно, не все выкладывал, кое-что по просьбе атамана при себе держал. Но в общих чертах картину обрисовал. Да и интересовали его более всего не заговоры, а боевые навыки, которые я применял: как, откуда к врагу подбирался, как схватки происходили.

Он подмечал, комментировал, ценные советы давал.

— Не зря, значит, Гриша, я тебя гонял, — буркнул он, улыбнувшись. — Тяжело в учении — легко в бою! Знаешь ведь, как Александр Васильевич сказывал?

— Знаю, Семен Феофанович, благодарствую!

— Ну раз знаешь, так пошли, — усмехнулся он. — Помогу тебе пот проливать, глядишь, кровушку лить не придется.

После этих слов началась разминка, работа с шашкой. И когда я вымотался до состояния «более не могу», он начал ухватки для рукопашной показывать. Повалял меня в снегу знатно.

Не знаю, как выдержал, но домой Ласточка меня несла сама, видимо, поняв состояние хозяина.

История с нападением на купца Сапрыкина уже гуляла по станице, да обрастала небылицами — до смешного доходило.

Кто-то рассказывал, будто варнаков было чуть ли не полсотни, и мы с Яковом вдвоем их порубили.

Кто-то добавлял, мол, купец Сапрыкин — дальняя родня генерал-губернатору, и потому теперь нам высоких наград ждать надобно.

Особо впечатлительные казачки уже шептались, перемывая косточки одному чересчур неугомонному казачонку. А когда вспоминали, как я со своим соколом целую орду горцев в горах развернул, начинались и вовсе сказки.

Признаться, плевать было на досужие домыслы — люди в отсутствие сериалов развлекаются как могут. Вот только одно «но». Хоть доля правды, да в историях тех присутствует, и все это ведет к повышенному вниманию ко мне.

И черт бы с ним, если бы только в Волынской шептались — так ведь молва начала расходиться по округе.

Сам не знаю, с чего все началось, но припомнили мне все мои приключения, и даже те, с которыми я и рядом не стоял. Вот так вот.

И поделать, увы, уже ничего с этим не смогу — остается только быть аккуратнее.

Всякий раз, когда я напрямую или косвенно наступаю на хвост личностям вроде Жирновского, количество врагов вокруг меня множится. А самое неприятное, что враги те весьма влиятельны.

— Десять, одиннадцать, двенадцать… Ну! Давай, Гриша, знаю, что и два десятка ты влегкую! — весело прикрикнул Пронька.

— Легко! — добил я до пятнашки и спрыгнул с перекладины. — Руки, зараза, мерзнут на железяке, а в варежках соскальзываешь. Чего с ума сходить — вот потеплеет, тогда и рекорды ставить станем, Проня. А пока так, кровь разогнали и будет. Чего рот разинул — давай, боров, теперь залазь ты!

Аслан, стоящий рядом, заржал, а Пронька, скорчив рожицу, полез подтягиваться.

Он и вправду после тренировок сильно изменился. И походка, и поведение другое, не говоря уже о приобретенных навыках, для будущей службы очень полезных.

До обеда день пролетел незаметно в хозяйственных делах.

Только я поснедав, на двор вышел, как увидел парнишку с красным носом в папахе набекрень.

— Доброго здравия, Григорий Игнатьич, — выдохнул он. — Атаман велел к себе, как сможешь.

— Добре, — кивнул я. — Скажи, буду скоро. Да и по отчеству меня необязательно, Никита, — хохотнул я. — Ишь, усы еще не выросли, так что просто Григорий зови, пока усы на физии моей не увидишь. А вообще я Матвеевич — это батюшка мой, царствие небесное, был Матвей Игнатьич.

— Благодарствую за науку, — на автомате улыбнулся Никита и поспешил вернуться к правлению, видимо недавно только перевели его в подготовительный разряд, теперь вот начинает с несения сиденочной службы, но дело тоже ответственное и важное.

Я сменил сапоги, накинул черкеску и потрусил к правлению.

У Гаврилы Трофимыча за столом сидели мой боевой товарищ Яков и хорунжий Данила Сидорович Щеголь, с которым мы под Пятигорском варнаков гоняли.

— Здорово дневали! — поклонился я.

— Слава Богу, Гриша, — атаман поднял глаза. — Проходи, садись.

Я присел на край лавки, ближе к стене.

— Значит так, — начал Гаврила Трофимыч. — По твоему Рудневу и прочим ухарям ночью кой-чего узнать удалось.

Он глянул на Щеголя.

— Семен сознался, — сухо сказал тот. — Не сразу, конечно, но, когда с Харитоном да Кузьмой рядом посадили — деваться было некуда.

Оказалось все почти так, как Руднев и говорил. Семен поначалу «просто весточки» передавал: кто в разъезд, кто в дозор, кто в секрет али пикеты, ну и какие обозы мимо идут.

А потом аппетит вырос. Информация про наши передвижения к нему нечасто попадала, как в тот раз, когда по его указке десяток Урестова в замятню угодил.

Вот между делом они, кроме заработка за сведения, наладили еще и за долю наводки варнакам давать на «жирных гусей». Да только на Сапрыкине, благодаря вашей смекалке, споткнулись.

— Харитон подтвердил, — продолжил Строев, — что Семен у него не раз бывал и про разъезд он от него слышал. Дальше эти вести уже по их линии ушли.

— Кузьма тоже недолго молчал, — добавил Яков. — Особенно когда мы ему пару писем с его каракулями показали — запел, как соловей.

Выяснилось, что Кузьма в лавке еще и товары в долг давал, ну а потом должники те новости разные ему носили. Так некоторых крепко на крючке и держал. С ними теперь местные станичники решают, как быть.

— В общем, — подытожил атаман, — с этими супостатами, считай, разобрались. Семена под суд пойдем отдавать — он на военный суд отправится. Харитона и Кузьму — по гражданской линии. В Ставрополь отправим со всеми бумагами — там пусть судьбу их решают.

Он тяжело вздохнул.

— Теперь о другом, — Гаврила Трофимыч придвинул ко мне лист. — Тут, Гриша, от Афанасьева весть пришла, он еще раз про пятое января напомнил — чтобы непременно был, просил.

— Так я и помню, атаман, — кивнул я. — Недавно ведь обсуждали.

— Так-то оно так, — продолжил он. — Да только после того, как Руднева энтого в Пятигорске поймали, думается мне, и по этой линии Афанасьев копать начнет. И вот неспокойно мне за тебя. Я сам с Львовичем, дворянчиком этим, гутарил, так он бает, что лютый этот Волк.

— Ну лютый и лютый, Гаврила Трофимович, — пожал я плечами. — Куда ж деваться, разберемся, не впервой. Ты уж раньше времени не переживай.

— В Пятигорск в январе я с тобой поеду, — сказал Яков.

— Никак нельзя, Яков Михалыч, хоть я только за, — развел я руками. — Приметны мы больно вдвоем будем. Тот Пятигорск же — большая деревня. На одном конце чихнули — с другого орут: «Будь здрав!».

— Я будто за покупками поеду, как и раньше ездил. И то ко мне, в последнюю седмицу, у наших станичников Волынских отношение явно поменялось.

— А истории эти про казачонка? — хмыкнул Яков.

— Угу, — отозвался я.

— Да, Гриня, будь уверен, — вмешался Данила Сергеевич, — что басни те, не важно, правда это али нет, и до Пятигорска, и до Ставрополя доскачут скоро. Язык-то у люда нашего такой — на пуговку не пристегнешь, — пожал он плечами.

Мы вышли на крыльцо правления вдвоем, с Яковом.

— Ты домой, Гриня? — спросил он будто между прочим.

— Угу, — кивнул я, шагнул к ступеням… и осекся, заметив его цепкий взгляд с прищуром.

Я усмехнулся.

— Пойдем чайку попьем, — сказал я. — Заодно и поведаю историю ту, что тебе покою не дает, Яков Михалыч.

— Пойдем, — коротко ответил он. — Чаю мы завсегда.

Я быстро раскочегарил самовар. Щепой-то всегда нетрудно, да и приловчился уже. Трубу сверху поставил — споро закипел.

Мы накинули на стулья две овечьих шкуры, чтобы чего ненароком не отморозить. На стул рядом в коконе я Хана посадил. Налил две кружки чая, чтобы не бегать туда-сюда. Там и сушеная малинка была — аромат на загляденье.

— Ешь мед, — двинул я ближе к Якову плошку. — Гречишный. Семен Феофанович угостил. Сказал, для ума больно полезен.

— Благодарствую, — он зачерпнул деревянной ложкой, помолчал, потом глянул прямо. — Ну, Григорий Матвеевич, давай уже.

Я сделал пару глотков, подбирая слова.

— Сразу скажу, Михалыч, — начал я, — то, что сейчас расскажу, звучать будет, мягко говоря, странно. И если бы сам через это не прошел, ни за что бы другому не поверил. Но у тебя со стороны убедиться возможность уже не раз была.

Он молча кивнул, внимательно глядя на меня, грея руки о горячую кружку.

— То, что я Хана чувствую, ты, думаю, уже понял, — сказал я и задумался, как правду поведать, да лишнего не сболтнуть.

— Началось это летом еще. С чем связано — не ведаю, но вроде как в роду нашем Прохоровых, бывало, уже. Легенду дед рассказывал: пращур мой далекий кипчакского хана полонил, а тот за данную свободу откупился соколом.

Сказывал, что сокол тот служить будет потомкам до скончания рода. Вот только последний до меня, к кому он являлся, был Алексей Прохоров, что под Полтавой погиб в 1709 году, когда царь шведа бил. Почитай, сто пятьдесят лет назад.

Яков удивленно кивнул, намекая: продолжай.

— Сначала я думал, что мне показалось, — продолжил я. — Ну мало ли, с башкой проблемы. Меня ведь летом у Жирновского в гостях знатно отходили — чуть Богу душу не отдал, — перекрестился я.

— А потом… потом понял, что через него могу сверху на все смотреть. Вот только в это время, что вокруг моего тела творится, я не чувствую. Особенно сложно на ходу это делать. Помнишь, как я заваливался на шею лошади и болтался на ней, словно мешок с овсом?

— Помню, — кивнул Яков. — Теперь, гляжу, много чего из таких случаев вспоминается.

— Ну вот, Михалыч, — сказал я. — Был бы враг рядом тогда, меня голыми руками брать можно — делай что хочешь. Потому как видел я не то, что за спиной делается, а куда Хан глядит.

Яков слушал, не перебивая. Только пальцем по кружке водил.

— И это не только в бою, — добавил я. — Я и в станице порой знаю, где он, даже если не вижу. И он меня тоже чувствует. Не как собака хозяина по запаху, а… — я поморщился, — будто нитка, между нами, натянута.

— Нитка, говоришь, — тихо повторил Яков. — Интересная нитка.

Он замолчал, потом спросил:

— И давно ты так, Гриня?

— Летом началось, — ответил я. — На охоту я тогда ходил. Кажись, в одно примерно время Хан ко мне прилетел, и Аслана я спас.

— Помню, помню, — кивнул Яков. — Тогда еще двух абреков через седло переброшенных ты в станицу привез.

— Именно так, — подтвердил я. — Летом началось.

Хан все это время тихо сидел на соседнем стуле — туда я его кокон поставил, декабрь на дворе как-никак, зачем пернатого морозить.

Я только подумал, что неплохо бы показать Якову нашу связь, как он вдруг сам выпрыгнул на стол, взмахнул крыльями, чуть не опрокинув кружки, и клюнул плошку с медом, отчего весь клюв стал липким и сладким.

Видать, понравилось, потому как он повторил процедуру.

— Гриша, — негромко сказал Яков, улыбаясь. — А ты точно уверен, что это ты им командуешь, а не наоборот?

— Михалыч, да мы с ним давно уже как боевые товарищи, — серьезно сказал я.

И мы вместе с Яковом расхохотались.