Казачонок 1860. Том 3

Глава 4 Капиталы в знания

— Ну ты… — речь атамана, если мягко сказать, вовсе не походила на его обычную манеру общения.

Я не перебивал. Да и длился разнос недолго. Насколько смог считать эмоции Гаврилы Трофимовича, больше всего его ошарашила не история, а сумма, с которой недоросль тринадцати лет от роду к нему явился.

— Рассказывай теперь подробнее, — наконец выдохнул он.

— Так чего рассказывать, атаман, — пожал я плечами. — Сказано уже все. Повиниться пришел. Подумал: на кой черт мне такие деньжищи, когда в станице после набега горского нуждающихся много. Счастья мне это богатство точно не принесет. А свое я еще добуду.

— М-да… Григорий… слов у меня нет, — протянул он. — По положению добыча, захваченная в бою, считается собственностью того, кто ее добыл, за исключением лошадей — те в полковую казну отходят. Однако коней ты, Гриша, не привел, да и не виню тебя за это. А того, что передали Пелагее в расчет не берем. Слава Господу, что сам из той мясорубки возвратиться сумел.

Я помолчал, перевел дух и кивнул.

— Я понимаю, как, по правде, да по уложению должно быть, атаман, — сказал я. — По закону все это мое выходит. Что в бою добыл — тому и принадлежит.

Я ткнул пальцем в мешки.

— Но чувствую, что сейчас так поступать неправильно будет. Ну что мне с такими деньгами делать, прикажешь? Заводчиком становиться? В купцы податься? В землю зарыть? Так я воин, а не торгаш. Хоть мысли кое-какие и есть, но они небольшие, и без этих денег справлюсь.

Строев сузил глаза, откинулся на спинку стула.

— Вон у нас детворы, атаман… сам знаешь, как селедок в бочке, — криво усмехнулся я. — А учиться им толком негде. У кого денег поболе — в Пятигорск отправить могут. Кто победнее — как Бог даст.

Я на миг замолчал, собираясь с мыслями.

— Думаю так, — продолжил я. — Давай, атаман, на деньги эти, что для разорения станиц наших по всей линии готовили, мы школу для детей казацких устроим. Да не простую, а такую, где на полном коште малоимущие учиться смогут бесплатно. А ежели деньги у кого имеются, так и добавить не грех на доброе дело. Надо чтобы вдовы сыновей своих отправлять могли и не переживать за них. И грамота там, и счет, и закон Божий само собой. Но первым делом — воинская наука. Чтобы выученики школы этой воинами добрыми стали. А так деньги можно, чтобы взамен той, что горцы пожгли, новую отстроить. Да и жалование для учителей хорошее положить. Глядишь денег то этих на несколько лет хватит.

Атаман приподнял бровь.

— Премудростям, наукам, говоришь?

— Ну а как же, — оживился я. — Не только считать да писать, а и все остальное, что казаку доброму знать положено. Воспитателей среди ветеранов подберешь. У кого походы позади — тем как раз науку передавать. И станицу так прославишь, Гаврила Трофимович, и дело богоугодное сделаешь. Отечеству нашему польза будет немалая.

Дед, слушавший молча, только крякнул в кулак. Видно, не ожидал такого. Мы с ним ничего из этого не обсуждали. Да и для тринадцатилетнего пацана такие речи, мягко говоря, не характерны. Хотя, по ощущениям, к моей «необычности» они уже начали привыкать.

— Я вот хоть годами еще и не велик, — продолжил я, — но понять успел: без доброго оружия да наставника учебы никакой не будет. И неужто казаки, головы свои, сложившие в служении Отечеству, — я перекрестился на образа, — не заслуживают того, чтобы сыны их достойными продолжателями рода стали, а не думали только о том, как на худой кляче в строй вставать? Вот эти деньги и потратить на обучение, да вспоможение таким хлопцам. Ну и учителям на содержание, конечно же.

— М-да… Не ожидал я от тебя такого, Григорий, сын Матвеев, — протянул атаман. — Верно говоришь. Складно. Думать только надо хорошо. Но дело доброе, богоугодное. И коли мы деньги эти, — он кивнул на мешки, — на такое пустим, то правильно будет.

Он на какое-то время задумался, глядя поверх наших голов. Видно, прикидывал и мои слова, и кучу дел, что свалится, если за это взяться.

— Вот что, Игнат Ерофеевич, Григорий, — сказал он наконец. — Давай-ка мы с вами все еще раз посчитаем. Учет тут вести надобно верный. А мне подумать нужно, как все это сладить по уму. С начальством посоветоваться, стариков, — он кивнул на деда, — собрать, выслушать, что скажут.

— Добре, Гаврила Трофимович, — кивнул я.

Мы с дедом направились домой. Деньги пересчитали еще раз — тут труда большого не было, я все заранее на бумаге вывел. Сейчас с атаманом, можно сказать, только сверку сделали.

По дороге дед молчал. Шел рядом, чуть сутулясь, он что-то усилено прокручивал в своей голове, это я отчётливо наблюдал. И, кажется, знаю о чем дед думает.

— Это ты что такое сейчас у атамана выдал, а? — наконец буркнул он, не глядя на меня. — Про школу эту.

Я пожал плечами.

— Да подумалось, деда, — честно ответил. — Раздать деньги — не велика наука. Разлетятся быстро, никто и не вспомнит. А так можно дело доброе сладить. Чтобы на годы вперед польза была.

Дед хмыкнул.

— Мало тебе того, что по горам ползаешь, так еще и начальству станичному вздумал советы давать да наставления, — проворчал он. — У-у, неугомонный.

— Ну а как иначе, — ухмыльнулся я. — Коли мысли имеются, как лучше сделать. Мне что, молчать? Я ведь только идею подал, а там атаману видней. Воплощать или нет — ему решать.

На это дед ничего не ответил.

До самого двора шел, глядя под ноги, лишь раз качнул головой.

Домой добрались уже после обеда. Решили с дедом чайку попить на веранде возле баньки. Аленка в хату звала, но нам хотелось именно на воздухе посидеть, свежим воздухом подышать.

— Тута посидим, — отмахнулся дед. — День нынче — загляденье.

И правда, день выдался удивительный. Солнце, по ощущениям, градусов на пять тепла грело. Вроде начало декабря, а зима совсем не та, к которой я привык на севере в прошлой жизни.

Я раскочегарил самовар. Он потихоньку начал пыхтеть и посвистывать. Дед устроился в кресле-качалке на веранде. Пока я щепу закидывал в пузатый самовар, старик чистил чубук, щурился, что-то бормоча себе под нос.

На нашем копанце появилась тонкая корка льда. Пока еще можно было нырнуть и проломить, но скоро придется прорубь рубить — когда встанет как следует. Ручей заметно обмелел, вода по трубам до сих пор бежит, но напор слабее, тоненькая струйка идет.

— Надо бы пройтись вдоль ручья, глянуть, — сказал я. — А то скоро совсем без воды останемся — снова к колодцу ходить придется.

— Не переломишься, Гриша, побегаешь, — фыркнул дед, усмехнувшись.

Самовар, наконец, закипел. Я в чайник положил немного того самого чая, что недавно у графа в горах добыл, и щепоть травы, собранной летом на склоне. Зизифора, если память не изменяет. В прошлой жизни я ее уже опознавал. Сильный аромат, в народе ее и от простуд, и от желудка, и для укрепления иммунитета используют. Чай с зизифорой, помню, и сердцу на пользу. В Тибете, вроде как, даже от лихорадки давали.

Когда чай заварился, я разлил по кружкам и одну сунул деду.

Он раскурил трубку, выпустил в сторону пруда облако дыма.

К нам присоединился Аслан. Сегодня он возился со Звездочкой и Ласточкой, проверял сбрую, обихаживал скотину.

— Чай без меня пьете? — улыбнулся он, поднимаясь на веранду.

— Иди уж, джигит, — махнул я. — Садись.

Аслан уселся, обхватил кружку ладонями, согревая руки. Мы какое-то время сидели молча, каждый в своих мыслях. Я глянул на деда: видно было, что он все еще переваривал сегодняшний день. Случай все-таки был не рядовой.

И тут со стороны ворот раздался стук.

Мы переглянулись. Аслан уже поднялся, но дед кивнул мне:

— Ступай, Гриша. Посмотри, кого там Бог послал.

Я пошел к воротам, искренне надеясь, что этот визит новых забот не принесет. И так уже утомился от беготни, да и рука после похода еще не зажила окончательно.

Подходя к воротам, узнал знакомца.

— Здорово дневали, Гриша!

— Слава Богу, Савелий. Заходите, гости дорогие. Как раз самовар поспел — в самый раз ты сподобился зайти.

Рядом с ним стоял Ванька, тот самый пацан, которого я вытаскивал из ледяной воды. Щеки порозовели, глаза живые. Мальчишка крепко держал за руку сестру. Девчонка — Настя — выглядывала из-за его плеча.

— Где Федю потеряла, Настенька? — спросил я с улыбкой, пропуская их во двор.

— Так хворый он, дядя Гриша, — печально покачала головой девочка.

Я перевел взгляд на Савелия.

— Да, Григорий, — кивнул тот. — Видать, Федька наш тогда застудился.

— Здорово дневали, Игнат Ерофеевич, — махнул рукой Савелий деду.

— Слава Богу, Савелий. Давай к столу, — откликнулся дед. — Гриша, кликни Алену. Пусть к чаю чего на стол соберет.

— Хорошо, дедушка, — ответил я.

Мы расселись за столом на веранде. Дед, как обычно, занял кресло-качалку во главе, я сел сбоку, Аслан — напротив гостей.

Савелий устроился на лавке у стены. Дети прижались к нему по обе стороны, настороженно косясь то на деда, то на меня.

— Не холодно вам? — дед оглядел гостей. — А то в хату пойдем. Мы-то с Гришкой нынче на воздухе почаевничать вздумали.

— Все хорошо, Игнат Ерофеич, — покачал головой Савелий. — Погодка нынче такая, что грех дома сидеть.

От самовара валил пар, пахло дымком.

Алена выскользнула на крыльцо, придерживая фартук. В руках у нее был огромный противень с пирогом — картошка с луком. Корочка румяная, сметаной да яичком смазана — загляденье.

— Ох, Алена… — присвистнул дед. — Да ты нас перекормить вздумала.

— Так гости же, деда, — улыбнулась она. — Я как знала, с утра стряпню затеяла.

Пирог поставили в центр стола. Я тут же взялся нарезать его ножом. Пахло так, что живот недовольно заурчал, поторапливая меня.

— Угощайтесь, гости дорогие, — сказал я.

Настя первая не выдержала. Сначала робко глянула на Савелия, тот кивнул. Девчонка взяла кусок, аккуратно двумя руками, и принялась есть, жмурясь от удовольствия. Ваня не отставал, и лопал молча.

— Спасибо тебе сказать хотел, Григорий, — начал Савелий, когда дети немного притихли. — По правде, спас ты нас тогда на речке. Все ждал, когда объявишься, да тебя не поймать. Сосед твой, Трофим, сказал, что ты домой вернулся — я сразу и поспешил.

Я отломил себе кусок поменьше.

— Брось, Савелий, — махнул я. — Сделал то, что и должен был. Да и как бы я иначе поступил, коли дети малые в беде?

Он перевел взгляд на Ваню и Настю.

— Если б ты, Гриша, тогда в баню вашу их свести не подсказал, — вздохнул он, — захворал бы, я думаю, не только Федька. Так и сказал наш лекарь потом: промедли еще немного — не вытащили бы. По гроб жизни теперь должником твоим ходить буду.

— Да ладно тебе, Савелий, — вздохнул я. — Сказано уже. Не мог я тогда по-другому. А что с Федей-то, рассказывай.

Савелий опустил глаза, крепче сжал кружку.

— До сих пор после того толком очухаться не может, — сказал он. — Уже больше двух седьмиц мается. Сначала думали — пронесет. День-другой полежал… а потом как началось.

Он помолчал, подбирая слова.

— Сначала знобить стало, — продолжил. — Колотило всего, зуб на зуб не попадал. Потом жар поднялся. Лицо красное, глаза горят. Ночами стонет, кашель сильный. По ночам весь мокрый, одежу хоть выжимай.

Я помрачнел.

— Лекаря звали? — спросил я. — Или фельдшера из лазарета?

— Звал, — кивнул Савелий. — Он послушал, в грудь постукал. Сказал, что застудился парень шибко. Приказал парить, растирать, липовым отваром поить…

— И что? Легче не становилось?

— Ну как тут сказать… — развел руками Савелий. — То полегчает чуток, то снова в жар кидает. Сил нет смотреть, как мается…

Я недовольно покачал головой. Картина, что описал Савелий, совсем не нравилось. Ладно бы, если острый бронхит у парня. Но, не приведи Господи, если пневмония — ее надо антибиотиками лечить, иначе последствия могут быть самые тяжелые. Но какие уж тут антибиотики… Даже слова такого пока не существует… Вся надежда — на собственный иммунитет да на то, что подручными средствами хоть немного помочь ему можно.

— Дышит тяжело? — уточнил я. — Задыхается или кашель мучит?

— Если бы только кашель, — вздохнул Савелий. — Лежит на спине, а грудь ходуном ходит. Иногда словно воздух ртом поймать не может. Тянет-тянет, а продохнуть до конца не выходит. И свистит в груди, как из щели. Кашляет тоже с хрипом.

В голове крутил обрывки знаний из прошлой жизни: обильное питье, жаропонижающее, банки, растирания, травы от кашля. Главное — облегчить дыхание.

Я отодвинул кружку.

— Ладно, Савелий, — сказал я. — Пошли к Феде. Дай мне на него глянуть.

Савелий вскинул удивленный взгляд.

— Так прямо сейчас?

— А куда тянуть? — пожал я плечами.

— Ступай, Гриша, — кивнул дед. — Аслан, ты с ним сбегай.

— Как скажешь, дед Игнат, — поднялся горец.

Дорога до дома Савелия много времени не заняла. Станица жила своей жизнью. Снег кое-где уже лежал по низинкам. В воздухе чувствовалась надвигающаяся зима.

Савелий почти не говорил. Ваня с Настей семенили рядом, стараясь не отставать.

Дом стоял ближе к окраине станицы. Небольшая хата, крытая потемневшей дранкой, рядом сарай. За плетнем куры копались в подмерзшей земле. Из трубы тянулся сизый дымок.

Жена Савелия, Марья, выглянула в окно, когда мы только заворачивали ко двору. Увидела нас и уже через минуту стояла в сенях, вытирая руки о передник.

В хате было тепло и душно. Пахло печью, тушеной капустой, лекарственными травами. В углу тускло горела лампадка перед иконой.

Федя лежал на широкой лавке у стены, застеленной одеялом. Под голову ему подложили свернутый тулуп. Щеки ввалились, губы пересохли, ресницы слиплись от пота.

Каждый вдох давался парню с трудом. Воздух входил с сипом, будто через тряпку. Иногда он пытался кашлянуть, но кашель выходил глухой, сдавленный.

Рядом хлопотала Марья. То тряпку на лбу сменит, то к кружке с отваром потянется, то ступкой траву растолчет. Видно было, что за эти дни она все это делала уже многократно.

— Жар не спадает, и озноб бывает — шепнула она, поглядывая на мужа. — Кашель этот проклятущий… Я уж и горчицу ставила, и грудь растирала, и ноги парила, пока силы были. Лекарь вчера сказал: ежели к концу недели на поправку не пойдет, то…

Она осеклась, прикусив губу.

Я подошел ближе, присел на край лавки. Рука висела в перевязи и напоминала о себе, но сейчас было не до нее. Приложил ладонь ко лбу — горит. Аккуратно приподнял рубаху, наклонился и прижал ухо к груди. Потом совместно перевернули Федьку на бок — тщательно прослушал ему спину. Даже без стетоскопа было слышно, как справа, под лопаткой, то булькало, то хрипело. Слева было потише, но тоже не идеально.

Без снимка и дополнительных анализов не понять, это острый бронхит или уже все-таки воспаление легких. В девятнадцатом веке вместо флюорографии можно лишь молиться, чтобы все обошлось.

Я выпрямился и посмотрел на Савелия.

— Ну? — спросил он хрипло.

— Надежда на выздоровление имеется, конечно же, — без особой уверенности сообщил я. — Но времени у нас мало. Но если так дальше пойдет, до Рождества может не дотянуть. Надо усилить лечение.

— Так ведь растираем, как лекарь велел… — Марья всхлипнула и на секунду отвернулась к печке, вытирая глаза.

— Значит, мало этих растираний, — возразил я.

— Что делать нужно? — выдохнул Савелий. — Скажи только, я все сделаю. Может, в Пятигорск его отвезти?

Я покачал головой.

— Нельзя, — сказал я. — Дороги он не сдюжит.

Конечно, мой «план лечения» складывался, что называется, из «говна и палок». Без лекарств из будущего пневмонию (если это она) не вылечить. Повезет — молодой организм справится сам, мы лишь поможем ему бороться, не повезет — могут на всю жизнь остаться серьезные осложнения, а если уж совсем край… то жизни и вовсе можно лишиться. Но сидеть, сложа руки, и смотреть, как пацан задыхается, я не собирался.

Сначала — жар сбить до терпимого: отвары, обтирания, прохладные тряпки на лоб и на запястья. Потом — хорошенько прогреть грудь и спину, чтобы мокрота пошла. Обильное теплое питье с травами, что есть под рукой.

И тут вспомнил нашу недавнюю прогулку с Асланом к яблоневому саду. У нас же теперь запас медвежьего жира. Насколько помнил, в моем времени его как раз хвалили за помощь легким, за снятие воспаления, за то, что сил добавляет.

— Аслан, — повернулся я к горцу, — сбегай к нам, принеси медвежий жир.

— Хорошо, Гриша, — кивнул он и выскочил за дверь.

— Марья, подойди, — позвал я.

— Что, Гриша?

— Смотри. Когда жар немного спадет, нужно будет мазать Федю медвежьим жиром. Запоминай, — я указал ей на место на груди, — сюда не мажем, тут сердце. Жир нужен, чтобы согреть. Берешь понемногу и втираешь круговыми движениями в грудь и спину, вот так. Поняла?

— Поняла, сделаю, — кивнула она.

— Добре, — кивнул я в ответ. — Чистая холстина найдется? Пара полотенец, кусок старой простыни. И уксус есть? Хоть яблочный, хоть какой.

— Найдется… — Марья метнулась к сундуку.

— Савелий, — повернулся я к казаку. — Я Аслана за жиром послал, а ты сбегай к нам, догонишь его еще, думаю. Там в сарае в ящике травы сушеные лежат. Мята, чабрец, липовый цвет — я еще летом собирал. Скажи Алене, что я просил. Она знает, где все.

— Уже бегу, — Савелий исчез в дверях.

— Марья, — снова взглянул я на мать. — Сейчас выбор простой. Либо рискуем и пробуем тащить его, как я скажу, либо сидим и ждем, пока оно само «как-нибудь». Но глядя, как Федя дышит, ждать нельзя совсем. В таком состоянии он, дай Бог, пару дней протянет, — я перекрестился.

— Спаси Христос, — прошептала она, осеняя себя крестом. — Говори, что делать.

Я задумался. По уму — надо бы Федьку к знахарке везти. Да только не довезем мы его сейчас. Разве что наоборот — попробовать знахарку привезти сюда.