Казачонок 1860. Том 3

Глава 9 Рождественские приготовления

— Ну что, Гриня, к гуляньям-то готов? — Яков хлопнул меня по плечу.

— А? Чего? — я чуть не сверзился со Звездочки от такого дружеского хлопка и повернул к нему голову.

— Так до Николина дня меньше седмицы осталось, а там и Рождество скоро, — усмехнулся он. — Ты гляди, я к вам на рождественского гуся обязательно приду. Больно уж Игнат Ерофеевич его вкусно готовит, пару раз доводилось отведать.

— Ну, этому мы всегда рады, Михалыч, — сказал я. — Слава Богу, дело сладили, надеюсь, теперь до весны хотя бы все спокойно будет. Не думал я, что наш поход таким нелегким окажется.

— Ну а как ты хотел, малец, — фыркнул Яков. — В горах и летом-то не сахар, а уж зимой и подавно. Нам еще шибко повезло, что никто не пострадал. Особливо, когда с теми горцами возле аула пресеклись.

— А ты, Яков Михалыч, не слышал от урядника, о чем он с тем горцем балакал? — спросил я. — Все некогда было спросить, а интересно.

— Интересно ему, — хмыкнул Яков. — Да там, Гриша, ничего особливо интересного. Встретились, да и сговорились в этот раз кровь друг друга не лить — вот тебе и весь сказ. Вон, гляди, уже и крыши нашей Волынской видать. Слава тебе, Господи, сдюжили.

Я, глядя на приближающиеся очертания родной станицы, почувствовал, как по дому соскучился. Окинул взглядом строй казаков, груженных лошадей — по лицам станичников понял, что далеко не один об этом думаю.

Мы не торопились, хотя и тянуло рвануть к дому. Судя по тому, как взбрыкивала Звездочка, она была со мной вполне согласна. После гор и предгорий родная ровная дорога к станице казалась просто подарком.

Дорога вывела к знакомому оврагу, дальше — небольшой мосток, пара плетней. Из-за них уже выглядывала ребятня. Один пацан завопил, показывая на наш обоз, и в следующее мгновение кто-то дернул его назад за ворот.

Собаки залились лаем, станица ожила. Нас уже ждали. Урестов повел отряд сразу к станичному правлению, на другие улицы не сворачивали — сперва как положено отчитаться перед атаманом, а уж потом по домам.

На площади он развернул коня:

— Строй, равняйсь в линию! — прокатилось над нами.

Казаки выпрямились в седлах. Кто бурку, или папаху поправил, кто пояс подтянул, кто только плечами шевельнул да улыбнулся. Из дверей правления вышел атаман.

Черкеска на Гавриле Трофимовиче сидела как влитая, папаха сдвинута чуть на затылок, усы встопорщены. За спиной — писарь Гудка с папкой, поодаль у стены двое стариков раскуривали трубки, с интересом глядя на нас.

Гаврила Трофимыч неторопливо прошелся взглядом по строю, задержался на вьючных, потом перевел взгляд на Урестова и едва заметно кивнул. Егор Андреевич тронул коня, подъехал ближе к крыльцу. Соскочил на землю, стянул башлык на плечи и шагнул вперед.

Остановился в двух шагах, вытянулся, дернул рукой к папахе.

Голос прозвучал хрипло, но четко:

— Господин атаман, урядник станицы Волынской Урестов докладывает: по вашему распоряжению конный отряд в составе двенадцати казаков приказ выполнил. Груз доставлен полностью, в целости. Потерь в людях и конях не имеется, слава Богу.

Он опустил руку и замер. На площади стало совсем тихо.

Гаврила Трофимыч перекрестился, бросил быстрый взгляд вверх, шевельнул губами, а потом посмотрел на нас:

— Добре, Егор Андреич, — сказал он. — Принял.

Он повернулся к строю, оглядел нас еще раз.

— А вам, казаки, честь и хвала. Благодарю за службу.

Внутри у меня что-то приятно дернулось. После непогоды и аула эти слова дорогого стоили.

— Служу царю и отечеству! — гаркнули мы хором, будто и не провели несколько дней в седле на морозе.

Атаман кивнул, уголки губ дрогнули.

— Распустить строй, — коротко сказал он Урестову. — Вьючных к амбару, казаков по домам. Егор Андреич, останься, обскажешь, как дело было в походе.

Прежде чем направиться в правление, Гаврила Трофимович задержал на мне взгляд, нашел глазами рядом с Яковом и подмигнул. Я понял: и со мной поговорить хочет, да только при всех на этом внимание не стал заострять.

Он повернулся и зашагал к крыльцу, тяжело ступая сапогами по скрипучему снегу. Здесь тоже успело намести, пока нас не было. Писарь Гудка поспешил следом, прижимая к груди папку.

— Разойдись, братцы! — прокатился над площадью голос Егора Андреича.

Строй зашевелился. Казаки стали прощаться и разъезжаться по домам. Зевак набежало немало — не каждый день в Волынской такое случается.

Я провел ладонью по шее Звездочки:

— Все, подруга, — прошептал я. — До весны, даст Бог, минуют нас такие приключения. Мне самому мерзнуть, поверь, не с руки. Давай, двигай к дому.

Проснулся я от запаха. Сперва решил — опять кулеш на костре варится. Сон еще не отпустил: в голове путалось, то ли палатка, то ли бурка под боком, а ветер тогда где?

Открыл глаза — потолок наш, родной. Печка потрескивает дровами, Алена на кухне чем-то гремит, негромко тянет незнакомую песню, даже с закрытой дверью слыхать.

Я перевернулся на спину, потянулся так, что кости захрустели. Тело ныло приятной усталостью. Поход выдался и правда непростым. Повторять такие зимние горные променады в ближайшее время ну совсем не хотелось. Но сейчас, лежа на своей постели, казалось, что все это будто в другой жизни было.

Запахи тем временем становились только ярче.

— Алена, ты чего там гремишь с утра пораньше? — крикнул я в сторону печки, еще не поднимаясь.

— Стряпню, что ж еще, — отозвалась она. — Подъем, Гриня. Кашу доварю — снедать будем, да деду тебе помочь надобно.

— Чего он придумал опять? — пробормотал я и сам же усмехнулся. — Ладно, иду.

Я влез в штаны, натянул сухие чесанки на печи нагретые, на них сапоги, накинул ватный, слегка потрепанный бешмет и овчинную теплушку, водрузил папаху и вышел во двор.

Дед сидел на низкой скамейке у сарая. Перед ним — таз, а в нем здоровенный гусь. Перья хлопьями летели в сторону, снег вокруг уже весь ими усыпан. На жерди рядом сидел Хан, видать, ждал свою законную долю.

— Дед, — вытаращился я, — так ведь пост, а ты гуся щиплешь!

Он поднял на меня глаза, фыркнул, встряхнул гуся за шею.

— Эх ты, Гриня, голова дырявая, — проворчал дед. — Кто ж его сейчас лопать собирается? Это к Рождеству, понимать надо. Так что пару седмиц будет дожидаться.

— Я, по правде сказать, не помню, дед, — почесал я затылок. — Расскажи хоть. А то и Яков в походе поминал, что ты гуся особого добре сделать можешь. Я только поддакнул, а у самого будто провал в памяти. Это, выходит, особенный у нас какой гусь будет?

— А ты как думал, — хмыкнул Игнат Ерофеевич. — Гусь праздничный, рождественский, по-казачьи. Его нынче начнешь, а к Рождеству как раз впору станет. Будет висеть да дожидаться, а ты ходи и облизывайся! — дед захохотал и снова принялся щипать, ловко вытягивая перо за пером. — Иди оправляйся по-быстрому да в хату. Каши с тобой поснедаем, а после я тебя этой науке обучу. Будешь и сам потом своим внукам рассказывать, — добавил он уже мягче. — Аслан твою Звездочку уж обиходил, не переживай за скотину.

Я кивнул, сбегал по своим делам, потом вернулся в избу. Горячую кашу Аленка уже разложила по тарелкам из чугунка. Рядом крутилась Машка, в хату зашел дед, вытирая руки тряпкой, за ним — Аслан. Как водится, непонятно, когда проскользнул Хан и тут же начал недвусмысленно намекать, что и ему пора чего-нибудь поклевать.

— Давай лопай, воин, — улыбнулась мне Алена, — коли добавки надо — говори, осталось еще.

— А ты, сестренка, можешь сразу добавлять, — ответил я. — Мне наверстать надо, а то сколько уж твоей каши не едал.

— Ешь давай, балагур, — прокряхтел на меня дед.

Мы позавтракали быстро, без особых разговоров. Желудок благодарно заурчал, я взял в руки чашку с горячим травяным настоем.

— Давай пей и на двор! — велел мне дед, выходя из хаты.

— И чего это он с этим гусем так возится? — Алена пожала плечами.

— Вот и мне интересно, — сказал я, поднимаясь. — Пойду погляжу.

Во дворе дед уже справился с пером. Гусь, ощипанный почти дочиста, лежал на широкой доске.

— Ну вот, явился наконец, — проворчал дед Игнат. — Вон в тот большой чугун воды набери.

— Сколько воды? — уточнил я, прикидывая в уме.

— Да почитай две трети, — решил дед. — Чтоб гуся целиком накрыло. И соли… В сарае мешочек на столе, я его загодя оставил.

Пока я таскал воду, дед ловко обжигал над небольшим костерком остатки мелкого пера, бормоча себе под нос:

— Все как положено. Сначала, Гриша, ощипать, потом опалить, чтоб ни один волосок не остался. Гусь-то праздничный, к Рождеству, не на простой обед, понимать надо. Теперь в хату к печи чугун тащи и соль сыпь туда.

Я пересыпал соль, размешал длинной деревянной ложкой.

— Запоминай, Гриня, — сказал Игнат Ерофеевич, глядя, как вода начинает мутнеть от соли. — Гусю полпуда соли не надобно. Хватит и фунта, чтоб, значится, рассол вышел крепкий.

— А сколько варить-то его в этом рассоле? — уточнил я.

— Не спеши, всему свое время, — дед ухмыльнулся. — Как закипит вода, тогда разу от огня подальше ставим. И пусть томится час с лишком. Полтора, если гусь толстый, как этот. Не для того варим, чтоб до мягкости разварить, а чтоб мясо соль взяло да жир правильно разошелся.

Когда рассол зашумел, дед кивнул на тушку:

— Ну, берись, — велел он. — Аккуратно опускай.

Гусь ушел в кипяток почти целиком, только кончик лапы торчал, но дед и его утопил деревянной лопатой. Через некоторое время по хате пополз запах вареной птицы. Я невольно сглотнул.

— Не заглатывайся, — хмыкнул дед. — До Рождества терпеть велено, вот тогда и будешь глотать. Сейчас пост, только понюхать и дозволяется.

Мы уселись рядом, следили, чтоб вода из чугуна не убежала.

Дед рассказывал:

— Еще отец мой говаривал: как первый снег всерьез ляжет, можно гуся к Рождеству готовить начинать. Живность к тому времени жир нагуляет. Отварили, провялили, закоптили — и стоит потом мясо две, а то и три недели. К Рождеству как раз самое то.

— И все это время не портится? — удивился я.

— А чего ему портиться, — отмахнулся Игнат Ерофеевич. — Соль, мороз да дым — ничего с ним не станется, коли с умом делать, Гриша.

Полтора часа тянулись долго. Дед выспрашивал меня о походе. Скрывать особо было нечего, поэтому я почти обо всем и рассказал. Он только хмыкал да вздыхал в некоторых местах.

Наконец дед снял чугун с огня. Дал немного остыть, потом мы вдвоем вытащили здоровенного гуся.

— Теперь снеси под навес, — распорядился он. — Там доски найдешь, я приготовил.

Пар от птицы валил столбом, жир блестел на коже.

— Теперь пусть ветром его обдует, — сказал Игнат Ерофеевич. — День — другой повисит, зайдет как надо. Потом коптить.

— А что за коптильня? У нас вроде такой не было, — удивился я.

— Ох, Гриня, Гриня! Видать, серьезно тебе холуи графские летом приложили по головушке. Как это не было — мы ведь в летней кухне коптили в печи, обгорело там все после горцев. Что не помнишь, как разбирали? Вон там стояла, — он махнул рукой в сторону. — Как уж до нее огонь тогда добрался, ума не приложу.

— Деда, а коптить-то где тогда станем?

— Дык я энто, с Трофимом соседом сговорился. Он каждый год такого же гуся готовит. А печка в стряпке у них большая, туда и три таких влезет. Так что дня через два снесешь к нему да поможешь, коли понадобится.

— Понял, деда.

— Все запомнил? — дед улыбнулся.

— Запомнил, — кивнул я. — Ощипать, опалить, отварить в соленой воде час — полтора, провялить, закоптить. И все это заранее, за пару седмиц до Рождества. Потом повесить и пускай своего часа ждет.

— Добре, внучек, — дед довольно хмыкнул. — Хоть чему-то тебя успел научить.

— Да ладно тебе, дедушка, — усмехнулся я. — Я у тебя и так всю науку с большим удовольствием перенимаю.

Мы оба засмеялись, и от этого смеха стало как-то особенно тепло.

— Ты мне вот что, — дед почесал подбородок, глядя на гуся. — До Рождества, Гриня, никуда не вздумай сматываться. А то знаю тебя, свербит небось уже где-то в заднем месте. Сиди дома. Тут дел хватит, хорош шарохаться. И без тебя дела сладят, понял ли?

— Да я, дед, и не собирался вроде, — пожал я плечами, и встретился с его суровым, вопросительным взглядом. — Да понял, понял! — поднял раскрытые ладони, успокаивая старика. — Разве что… думал было к празднику за подарками до Пятигорска съездить. Так, по мелочи.

— Нечего, — отрезал Игнат Ерофеевич. — И так всего понадарил уже. Коли неймется — в лавке станичной гостинцев каких прикупи девкам, и будет! А то уедешь — ищи-свищи тебя потом.

Я усмехнулся.

— Ладно, уговорил, — снова поднял руки. — Если чего совсем важного не случится — носа из станицы не высуну, обещаю, дед.

— Запомню, — прищурился дед. — Коли слово не сдержишь, спрошу по полной. На награды твои не посмотрю — выпорю… как есть выпорю! Так что сиди дома, по хозяйству помогай, больше толку будет.

Я только кивнул.

По правде сказать, после гор и вьюг никуда особо и не тянуло. Дома дел накопилось: вон, надо решать со льдом для ледника, глядишь, скоро можно будет его пилить, да таскать.

На следующий день морозец еще крепче выдался. Деревянные ступени крыльца скрипели под сапогами, изо рта пар шел, снег приятно похрустывал, скрипел даже. Так в горах было совсем недавно, ну и на севере, в прошлой жизни, когда в деревне жил.

Прикрыл глаза и вспомнил, как на лыжах за реку бегал на пару дней с ИЖ-27. В основном за зайцем тогда хаживал. Заимка у нас с соседом была на другом берегу Северной Двины. Бывало, и на лося ходили, ежели разрешение удавалось выправить. Вот там, в деревне и на заимке, снег под ногами скрипел так же, как сейчас.

А вот лыжи и здесь, думается, не помешали бы. Зима еще долго тянуться может, в охотку пробежаться, глядишь, и свежей убоины какой добыть случится. Надо подумать на этот счет. Ну и с буржуйкой постараться вопрос решить.

Дела по дому мы с Асланом раскидали быстро. Уже прикидывали с ним будущее житие-бытие. Ему ведь надо решить до свадьбы, как он дальше жить хочет в станице. Он же тума, смешанных кровей. Отец его горец, а мать похоже казачка из станицы. Хорошо бы еще родичей его найти по материнской линии. Авось признают, это бы помогло ему сильно. Ну и как примет Православную веру, на кругу сможет просить его в войско принять, тогда уже полноправным казаком станет. Да на казачке женится, а Аленка теперь после того, как дед её принял в род, именно таковой стала.

Но есть и вариант, конечно, ему не просится в войско, а иногородним в станице обитать. Промыслом каким заняться или тем же сельским хозяйством. Вон на обработке тех же садов работы будет много. Но зная Аслана, думается, что все-таки тот выберет путь воина. Правда, может статься, что столкнуться ему придется со своими бывшими единоверцами, но от этого уже никуда не уйти. Пусть своей головой думает, не маленький уже.

Звездочку я проведал, дал овса, почесал за ухом. Та довольно прикрыла глаза и тихо фыркнула. Надо для скотины хлев летом по уму перестроить, попросторнее сделать. Да про амбар не забыть, где хотел организовать переработку яблок. В общем, покумекать еще предстоит и, как водится, руки приложить. Но время пока есть. Все равно все эти дела начинать не раньше весны придется.

Тут я вспомнил взгляд атамана, которым он меня проводил, когда мы вернулись из похода. Видать, есть у него что мне поведать — нечего ждать приглашения, самому надо к Гавриле Трофимовичу заявиться.

К полудню я накинул на бешмет черкеску, поправил папаху, подтянул башлык и пошагал к станичному правлению. На поясе в этот раз были только кинжал да «Ремингтон». Солнышко светило ярко, снег поблескивал, добавляя настроения этому декабрьскому дню. На улице попадались знакомые: кто кивком, кто парой приветственных слов обмолвился со мной.

У правления было не особенно людно. У коновязи — пара казаков, на лавке — три хорошо утепленных старика, что-то живо обсуждали, дымя трубками. Я поднялся по ступенькам, стряхнул с сапог снег и отворил дверь.

Писарь Гудка, сидевший у окна, увидев меня, вскинул брови.

— К атаману, Григорий? — переспросил он, хотя и так все ясно было.

— Здорово дневали, Дмитрий Антонович, — ответил я. — Ага, к нему. Коли не занят.

— Занят-то он всегда, — буркнул писарь, но уголок губ дернулся. — Погоди тут малясь.

Дверь в кабинет атамана приоткрылась, оттуда донесся знакомый голос:

— Зови уж.

— Ступай, — кивнул Гудка.

Я вошел. Гаврила Трофимович сидел за столом, рядом с самоваром лежало несколько аккуратно сложенных бумаг.

— Здравия желаю, господин атаман, — я вытянулся, стянул папаху.

— Брось, Гриша, — махнул рукой Строев. — Не на плацу. Присаживайся. Чай будешь?

— Не откажусь, — признался я. — Кто ж от доброго чайку по такому морозцу откажется.

— Слыхал я про твои штуки с соколом возле аула, — сказал он, подавая мне стакан. — Полстаницы уж рассказывает, будто ты там орду горцев одной птицей остановил.

Я поперхнулся.

— Там, Гаврила Трофимович, больше случай, чем умысел, — замахал я руками. — Хан сам по себе, я только вовремя руку подставил. Да и не орда там была, так, отряд крепкий — сабель с три десятка.

— Ага, — усмехнулся атаман. — Случай, говоришь. Ладно. Это, если честно, меня меньше всего заботит. А вот вопросы от станичников будут, ты уж подумай, что им отвечать станешь. А то знаешь, как у нас бывает: на одном конце станицы про отряд сказывают, а на другом уже выйдет, что ты целый полк своим соколом развернул. Но сейчас есть дело поважнее.

Он потянулся к бумагам, выбрал одну, разгладил ладонью.

— Письмо из Пятигорска, — проговорил Строев. — От Андрея Павловича Афанасьева.

«Вот, значит, по какому поводу он мне тогда подмигивал.»

— О чем пишет? — спросил я.

— Сейчас сам поймешь, — атаман пододвинул лист ближе, но читать стал вслух. — Не все тут для твоих ушей, а основное перескажу.

Он пробежался взглядом по строкам, хмыкнул.

— Пишет, что следствие по тому делу, о котором вы с ним говорили, сдвинулось, — поднял на меня глаза поверх бумаги. — Помнишь ваш разговор про утечку? Про то, что кто-то приказы да маршруты наши горцам передает?

Я кивнул. Такое не забудешь.

— Так вот, — продолжил Строев, — один из подозреваемых офицеров уже под стражей. Подтвердилось, что через него сведения и уходили. Не один он, ясное дело, и ниточка дальше тянется. Отстранили от службы, ждут указаний сверху.

Я выдохнул.

— Значит, все-таки правы мы тогда с Афанасьевым оказались? — вырвалось.

— Так выходит, — коротко подтвердил атаман. — Андрей Павлович прямо пишет: «Подозрения наши подтвердились». Но, — он перевернул лист, — дело на этом не кончилось. Уж больно в высоких кабинетах недруги те сидят, и добраться до них непросто. Думаю, и у Афанасьева руки коротки, если только покровитель его из столицы что не решит.

— А он… про Лагутина что-нибудь пишет? — тихо спросил я.

Строев задержал взгляд на строчке, кивнул.

— Пишет, что жив, — сказал он. — Жив, но положение у него несладкое. Ищут его, видать. Он же у этого Рубанского секретов немало вызнал. А ходу делу тому не дают никак, все еще в розыске ваш Лагутин. На благо, пишет, уже на поправку идет, глядишь, к лету очухается.

— Так, может, его к нам, в станицу? — ляпнул я.

— Ой, Гриша, тебе вечно неймется. Проблем тебе мало? — фыркнул атаман. — Коли нужда будет, Андрей Павлович чай не дурак, сообразит и сюда его отправит. А пока он, думается мне, в Пятигорске сил набирается. По всему видать, дорога летом ему в Санкт-Петербург предстоит. Свидетель он, как я понял, важный. В общем, на этот счет дергаться не велено, вот и сиди, — Строев поправил усы.

— Вот еще какое дело, Гриша, — продолжил он. — После Рождества Христова Андрей Павлович просит тебя прибыть в Пятигорск. Не знаю уж, для какой нужды, но пятого января просил быть. Встреча на том же месте.

Я молча кивнул и вздохнул, задумался:

«Никак большое начальство не угомонится. Что штабс-капитану теперь в голову взбрело? Может, в тех бумагах, что от Жирновского я добыл, такое нашлось, к чему и я боком отношусь. Но это уже только в январе ясно станет».

— Не дергайся ты так, — будто мои мысли прочитал атаман. — До Рождества тебя никто не тронет. Делами своими занимайся, по хозяйству там. А из станицы лучше носа не высовывай.

— И не собирался, — усмехнулся я. — И деду своему про это сказывал. Коли слово нарушу, так он выпороть обещал.

— Игнат Ерофеевич может, — хохотнул атаман. — Рука у старика еще крепкая!

— С этим ясно, Гаврила Трофимович, — сказал я. — А что по грузу, который доставить смогли?

— Это да, — кивнул Строев. — Добрые винтовки вы привезли, и припасу к ним в достатке. Надо по уму все оформить, но думаю, в станице нашей их оставить удастся. А начальству все равно сообщать положено, как ни крути. Крепко бы наших казаков усилили тремя десятками таких новых аглицких винтовок. Думаю, всех пластунов ими вооружить, да еще останется, там уже решим. Дальность боя у них не чета нашим ружьям, да и скорострельность куда лучше штуцеров будет, — атаман сделал глоток из чашки, от которой шел пар.

— И еще, — продолжил он, — насчет денег, что ты на нужды станицы даровал. Решаем пока. Но, думается, как снег сойдет — начнем работы по твоей задумке. Я со старейшинами уже поговорил, все поддерживают. Так что, глядишь, за лето что-то и успеем сладить.

Это и правда были отличные новости. Значит, не зря я тогда своей шкурой рисковал в горах.

— Ладно, Гришка, — подвел итог атаман. — Вроде все тебе поведал. Так что гуляй праздники и потихоньку готовься в Пятигорск скататься.

— Добре, Гаврила Трофимович.

— Ступай, казак!

Я вышел на крыльцо правления и выдохнул большой клуб пара. Благо хоть Рождество дадут дома, с родными встретить. А что там снова Афанасьев задумал — это только ему ведомо, время покажет. Раз уж Андрей Павлович меня дергает, значит, дело непростое. Поживем — увидим.