Казачонок 1860. Том 3

Глава 5 От отчаяния к надежде

Скрипнула дверь — в хату вошел запыхавшийся Савелий. В руках он сжимал горшок, видимо, с медвежьим жиром.

Тем временем я прикинул, что делать дальше. На одних лишь отварах и натираниях далеко не уедешь. Их ведь и без моего участия уже применяли, а помогало слабо.

Оставалась знахарка. Бабка сюда не телепортируется, пока доедет — время уйдет. Потому пока сам сделаю, что смогу, а после уж пусть за дело берется «профессионалка».

— Вода нужна для обтирания, — сказал я. — И уксуса туда плесни.

Марья кивнула и метнулась к столу.

— Никуда его сейчас везти нельзя, — сказал я Савелию, пока ждали. — Дорогу не выдержит. Ты, Савелий, знаешь, где знахарка живет?

— Прасковья Ильинична?

— Угу. У нас их тут не густо, — кивнул я. — Надо за ней отправить. Коли согласится — сюда привезти. Я ведь не доктор, кое-что знаю немного, но лучше, если она поглядит. Ты сам поезжай. В ноги падай, что хошь обещай, но привези ее. Расскажи, что с Федькой. Глядишь, — перекрестился я, — с Божьей помощью вытащим мальца.

Вернулась Марья с миской. Я намочил холстину и отжал лишнюю воду.

— Смотри, — показал я ей. — Обтираем шею, запястья, под мышками и под коленями. Так потихоньку жар снимаем. Сейчас ему перегреваться нельзя, дышать и так тяжело.

Мы вдвоем обтерли парня. Вскоре жар, кажись, немного спал. В этот момент из сеней послышались шаги — в дверь сунулся Аслан.

— Травы принес, — коротко сказал он.

— Ставь на стол, — кивнул я. — Марья, сюда подойди.

В корзине лежали пучки липового цвета, мяты и чабреца.

— Смотри, — я быстро перебрал траву. — Липа — чтобы с потом болезнь выходила. Мята дыхание облегчит. Чабрец от кашля поможет. По щепоти всего, залей кипятком и под тряпицей дай настояться.

— Поняла, — кивнула Марья и принялась заваривать.

— Аслан, жир медвежий к печи поставь, — показал я на горшочек. — Чтоб чуть подтаял, теплым был, а то на холоде он схватился.

Федя снова попытался кашлять. Я приложил ухо к спине — внутри грудной клетки по-прежнему хрипело, но дышать хлопец стал ровнее.

Через какое-то время Марья принесла кружку с травяным отваром.

— Не горячий? — спросил я.

— Нет, остудила. Попробовала — можно давать, — ответила она.

— Добре. Пои сына маленькими глотками. Пусть пьет, сколько сможет.

Когда напоили ребенка, мы вместе с Марьей смазали медвежьим жиром спину и грудь. Я еще раз напомнил ей про область сердца.

— Утром и вечером натирай, — сказал я. — Если жар сильно поднимется — только обтирания водой с уксусом и отвар травяной. Без жира.

Закончив, сменили ему рубаху и укрыли потеплее. К ногам Марья сунула многократно завернутый в тряпку горячий кирпич, нагревшийся у печи.

— Савелий, — повернулся я к хозяину, — Прасковья Ильинична уже в годах, верхом не поедет. Надо придумать, на чем везти. Можно к атаману сходить, а можно сразу к лавочнику нашему — у него кибитка добрая появилась. Попроси, думаю, не откажет. На ней знахарку довезти сподручнее.

— Думаешь, даст?

— Спросить надо. Если за провоз плату попросит — не торгуйся. Ежели не густо с деньгами будет — я помогу, об этом не переживай. Главное сейчас — поскорее все провернуть. Пантелей Максимович, — вздохнул я, — мужик вроде с понятием, должен пойти навстречу. Прасковье Ильиничне все как есть расскажи, что с Федей было. Надеюсь, не откажет. Уговори как сумеешь.

Я на секунду задумался и добавил:

— В ночь, может, и не стоит ехать. Лучше с утра, на самом рассвете. Обратно все равно засветло не успеете. Так что сейчас договаривайся с кибиткой, а с первыми петухами — в дорогу.

— Хорошо. Спасибо за помощь, Гриша, — почесал голову казак. — И откуда в тебе все это берется…

Не дожидаясь моего ответа, он вышел из хаты.

Ночь вышла длинной и беспокойной. Савелию удалось договориться с Пантелеем Максимовичем, и уехал он еще по темноте. Мы с Марьей по очереди следили за Федей, поили отваром, растирали руки и ноги. Состояние оставалось тяжелым, но дышать мальцу стало чуть легче — надежда на то, что выкарабкается крепла.

Под утро я сидел на табурете, привалившись плечом к стене. Головой клевал от усталости, но стоило Феде тяжело вздохнуть или шевельнуться, я тут же дергался и снова тянулся ухом к его груди.

Когда окончательно рассвело, во дворе послышался топот. Я увидел в окно, как к крыльцу подкатывает кибитка.

Марья пошла встречать, а я поднялся, разминая затекшую спину.

В хату вошла невысокая сухонькая бабка в темном платке. Лицо морщинистое, глаза живые, цепкие. За ее спиной стоял уставший Савелий.

— Здравы будьте, хозяева, — негромко сказала она и перекрестилась на образа в красном углу. — Показывай, дочка, где у тебя малец болезный.

— Вот, Прасковья Ильинична, — Марья отступила в сторону.

Знахарка подошла к лавке, окинула быстрым взглядом Федю, меня, таз с тряпками, горшочек с жиром.

— Умно, — буркнула себе под нос.

— Жар ночью сбивали, — сказал я. — Обтирали водой с уксусом, отвар давали. Мокрота отходить начала.

Она только хмыкнула, отодвинула меня плечом и нагнулась к мальчишке. Послушала дыхание, постучала по спине, приподняла веко, потрогала живот.

— Жить будет, — наконец произнесла. — Но за ним глядеть надо. И делать все, как скажу.

— Это уж конечно, — горячо сказал Савелий. — Все, как велите, матушка.

— А ты, хлопец, — Прасковья повернулась ко мне и всмотрелась пристально, будто насквозь видела. — Ты за дитенком ходил?

— Я помогал Марье, Прасковья Ильинична.

— Добре все сделал. Дальше я погляжу, а ты ступай отдохни, вижу, уже с ног валишься.

— Есть такое немножко, — вздохнул я. — Лишь бы Федю вытянули.

Она кивнула и снова занялась делом. Достала из своей котомки тряпичный мешочек, оттуда — корешки, какие-то листья, маленькую банку с тёмной мазью.

— Марья, воду вскипяти. Вот это — в отвар добавь, и по ложке давать кажный час. Грудь ему ещё погреем, но, по-моему, я покажу как. И пар сделать надо, да не простой. Слушай внимательно…

Я чуть отступил к стене и сел на край табурета.

Вмешиваться дальше смысла не было. Всё, что мог, я для Федьки сделал. Теперь дело за Прасковьей, у которой вся вековая мудрость поколений собрана в голове.

Хотел спросить у неё и про травы, и про отвары, и про припарки. Да много чего хотел. Но тут же сам себя одёрнул — не до этого сейчас. Сначала пусть мальца на ноги поставят, а уж потом я и на выселки сам съезжу. Там спокойно и потолкуем. Если, конечно, бабка не пошлёт меня куда подальше.

— Пойду домой, — тихо сказал я. — С Божьей помощью Прасковья Ильинична выходит Федьку. Если буду нужен — зовите.

— Спаси Христос, Григорий, — выдохнула Марья, перекрестившись. — Храни тебя Господь. Век будем благодарить за помощь твою, — всхлипнула она.

Я только кивнул — лишние слова не требовались.

Солнце уже выглядывало из-за облаков и немного прогревало воздух, но с утра было морозно, декабрь как-никак. Я шёл по улице и чувствовал, как накрывает усталость, а внутри появляется пустота.

Последние дни меня так потрепало, что, если честно, самому бы не помешал хороший отдых. Рука хоть и лучше с каждым днём, но до полного восстановления ещё пару дней, думаю, пройдёт. Это если я ничем особо активным заниматься не стану.

Аслана я ещё ночью отправил домой, чтобы деда с Аленкой успокоил. Поэтому сейчас шагал один. Земля местами была покрыта ледяной корочкой, как и редкие лужицы. Я шлёпал, похрустывая льдом, и поймал себя на мысли, что этот звук даже успокаивает.

Во дворе меня встретил дед.

— Ну, чего там, Гриша? — спросил он.

— Жить будет, — ответил я. — Прасковья Ильинична с выселок приехала. За ней Савелий на кибитке Пантелеича ездил. Надеюсь, она уж вытянет мальца.

Дед молча перекрестился, глянул в сторону дома Савелия.

— Дай-то Бог, — сказал он. — Пошли в хату, а то вид у тебя, внучек, краше в гроб кладут… Перекусишь и отдыхать тебе надо.

В хате было тепло, пахло щами и свежей стряпнёй. Машка, увидев меня, кинулась было к ногам, но дед рывком притянул её к себе.

— Дай Гришке пройти, егоза, — буркнул он.

Аленка тут же стала расспрашивать, что да как с Федей.

У меня не было сил всё это по второму кругу пересказывать.

— Потом, Ален, — попросил я. — Голова вовсе не варит. Жить Федя будет, а там как Бог даст. Накорми-ка меня лучше, да я спать завалюсь. Устал шибко.

— Ладно уж, — смягчилась она. — Садись.

Меня усадили за стол, пододвинули миску, хлеб, кусок вчерашнего круглика с капустой. Я особо вкус не разбирал — как в топку еду закидывал.

Дед пару раз пробовал завести разговор, но, глянув на меня внимательней, махнул рукой.

— Доест — и спать пусть идёт, — сказал он Аленке, та только кивнула.

Поснедав, я отправился в свою комнату и плюхнулся на кровать. Голова коснулась подушки, и перед тем, как провалиться в темноту, я успел подумать:

«Вот бы часов двенадцать меня никто не тормошил».

Три дня пролетели незаметно. С той ночи, когда я сидел у Феди и не давал ему за край уйти, будто целая неделя минула.

Вчера заглянул к ним — мальчишка уже дышал ровнее, щёки чуть-чуть порозовели. Савелий наконец выдохнул. Переживаний на них с женой, конечно, навалилось за ребёнка, что врагу не пожелаешь.

Прасковья Ильинична пробыла у них два дня. К тому времени, как я наведался, Савелий уже отвёз её обратно на выселки. А кибитку лавочник, как оказалось, вообще без вопросов дал со своим человеком и денег никаких не взял, узнав, что за беда с ребёнком приключилась. Марья всё крестилась, повторяя, что и меня, и бабку до конца жизни, благодарить будут.

Сегодня на дворе уже пятое декабря 1860 года. Начало зимы, самое настоящее, хоть снега пока маловато, но это Кавказ, как ни крути.

Рука за эти дни покоя практически пришла в норму. Регенерация своё дело делала, да и я помогал чем мог. Главное, как я понял, — правильное питание наладить. Я попросил Аленку холодца наварить. Она сделала большую бадью, на морозце тот схватился как надо, что можно на куски нарезать. Точно знаю — это самое то для костей, суставов и связок. А с хреном да чесночком — так вообще объедение.

Как-то здесь казаки обычную картошку не особо уважают — давно уже это приметил. А у меня с прошлой жизни потребность в этом овоще была на высоте. Вот и сейчас наворачивал варёный в мундире картофель с холодцом. А дед, Аленка, да Аслан кушали щи постные. Как никак пост Рождественский. Мне как болезному можно, а им никак нельзя. Но дед, глядя на мою довольную моську Аленке велел сразу как пост закончится и его таким блюдом накормить.

Я глянул на руку, сгибая и разгибая пальцы, пытаясь выполнить разные движения. Если так и дальше пойдёт, скоро можно будет и тренировки полноценные возобновить.

Через пару дней, когда я во дворе разминался, к нам заглянул Яков.

Рука к тому времени почти совсем пришла в норму. В быту я её уже и не замечал. Разве что гирю пудовую дергать пока не решился бы, да и то — таких железяк в станице всё равно не имелось.

— Ну что, калека! — усмехнулся он, разглядывая меня. — Шашку-то теперь держать сможешь?

— Сам погляди, — ответил я и пару раз провернул привычные движения.

Шашка легла в ладонь, кисть работала как надо, только лёгкий дискомфорт в области ранения немного присутствовал.

Яков, конечно, пришёл не только из вежливости. Уже через пять минут он выпрашивал принести мою разгрузку, что не так давно сам из Пятигорска привёз.

— Ты мне вот лучше это ещё раз покажи, — ткнул он пальцем. — Как ты там все раскладываешь. Револьверы свои… Я как тогда увидел, всё опосля думал — не дурь ли это твоя. А гляжу — жив остался. Да! Знаю, что в горах с абреками знатно порезаться тебе случилось.

Пришлось надевать на себя разгрузку. Я привычно затянул ремни, поправил подсумки, показал, как всё лежит под рукой — и барабаны снаряженные, и патроны россыпью, и нож, и прочая мелочь.

— Смотри, — пояснил я. — Ничего не болтается, не звенит, за кобылу на ходу не цепляется. С коня сиганул — и сразу всё при тебе. Если надо, то и с двух рук палить можно, и почитай у тебя по шесть выстрелов на ствол под рукой.

Яков хмыкал, щупал ремни, дёргал за пряжки.

— Дай-ка примерю, — не выдержал он.

Я помог ему влезть в разгрузку, подтянул лямки, подогнал под его плечи. Да и подгонять, по правде, почти не пришлось — на максимальном размере она даже чуть маловата для него была.

— Ну? — спросил я.

— По себе не скажу, — он повел плечами, присел, выпрямился. — Сидит ладно. Только не побегаешь сейчас толком. В черкеске шубной жарко, а без нее зябко.

— Ну, если бегать начнешь, глядишь, и согреешься. А так весной испытания устроим, — усмехнулся я.

Он еще немного покрутился по двору, сделал пару резких взмахов револьверами, вынимая их из кобур на груди и боку, потом все же сдался холоду и начал торопливо стягивать разгрузку, чтобы снова влезть в тулуп.

— Ладно, потом допытаю, — сказал он на прощание. — Надо до хаты бежать, да лошадей проверить сегодня. Морозец сей день хоть и не сильный, но все одно…

Не успел Яков уйти, как во двор вошел вестовой.

— Григорий Прохоров, — козырнул он деду и глянул на меня. — Атаман к себе велел явиться. Как будешь свободен.

— Свободен уже, — вздохнул я. — Сейчас оденусь.

Шашку я теперь старался носить постоянно, хотя казаки дома носили только кинжал. Я даже в станице старался всегда быть при своем родовом оружии. Накинул портупею с шашкой, поправил ремень на черкеске, поправил башлык и пошел к станичному правлению.

У атамана в кабинете было тепло, пахло печью, бумагой и табаком. Гаврила Трофимович сидел за столом, что-то помечал в журнале.

— Здрав будь, атаман, — я переступил порог.

— Здравствуй, Григорий, — Строев поднял на меня взгляд, окинул с головы до ног. — Ну как рука?

— Терпимо, — ответил я. — В быту не мешает, в седле тоже держаться могу. До тяжелой работы еще денек-другой, и можно будет.

Атаман кивнул.

— И то хорошо. Помнишь, о чем сговорились? — он чуть наклонился вперед. — Про проводку в горы, за тем грузом, что ты схоронил.

Как тут забыть. Винтовки, патроны, прочее добро, что тогда с таким трудом мне досталось.

— Помню, Гаврила Трофимович, — кивнул я.

— Вот и ладно. Время пришло, — сказал он. — Пока дороги еще не совсем перемело и буря не разгулялась. Надобно забрать все, а то не дай Бог, кто чужой нос туда не сунет.

Он отложил перо, откинулся на спинку стула.

— Пойдешь с небольшим отрядом, — продолжил атаман. — От тебя, Григорий, самое главное — путь показать да ухоронку свою. А людей я подберу сам.

Он начал загибать пальцы.

— Якова пластуна отправлю. Казак башковитый, да и в передрягах с ним ты уже успел побывать успел. Захар пойдет, как следопыт. Еще двоих пластунов, с которыми вы за лавочником Костровым тогда следили, помнишь? Они тропы те знают. Ну и парочку из тех, с кем вы под Пятигорском к варнакам наведывались, — он усмехнулся краешком рта. — все казаки толковые, с пониманием.

Я вспомнил изрезанные ветром склоны, ночевки под открытым небом, тот самый схрон, который тогда устраивал.

— Тропа на месте, — сказал я. — Если снегом сильно не занесло, найдем без проблем. Место я запомнил.

— То и хорошо, — кивнул Строев. — Выходить завтра поутру будете. Чтоб засветло по более переход сделать. Лошадей подберут к горам годных.

Он еще немного говорил о мелочах: кто за провиант в ответе, сколько везти овса, как лучше груз вязать, чтобы на спусках не болтался. Я запоминал, задавал вопросы, уточнял, прикидывая в уме маршрут и возможные проблемы.

В конце атаман посмотрел на меня пристально.

— Справишься, Гриша? — спросил он негромко.

— С Божьей помощью справимся, — ответил я. — Тропа знакома, казаки пойдут справные. Главное, чтобы погода сильно не взбрыкнула.

— Погода — на то воля Господа нашего, — хмыкнул Строев. — А мы должны свою работу сделать. Ступай, готовься. Завтра, как только светать начнет, чтоб был здесь.

Я кивнул, поклонился и вышел на крыльцо.

Морозный воздух хлестнул по лицу, где-то за станицей протяжно заржал конь. Я поправил на плечевой портупее шашку, машинально проверил пояс.

Завтра утром снова предстоит непростой путь в горы.