Казачонок 1860. Том 3

Глава 17 Тридцать ледяных плит

Разговор с Яковом Михалычем затянулся. Он долго молчал, крутил в пальцах кружку, потом кивнул.

— Прав ты, Гриша, — сказал наконец. — Тайну твою беречь надобно, а не на показ выставлять. Иначе быстро там, — он поднял палец вверх, передернув подбородком, — решат, что такому мальцу не место в глухом углу. И начнется тогда у тебя жизнь неспокойная. Скорее всего в клетку посадят — даже если и золотую, то для казака хуже нету. Клятву тебе даю: ни одна живая душа о тайне твоей от меня не узнает.

— Спаси Христос, Яков Михалыч, — перекрестился я.

А сам внутренне выдохнул. Я почти наверняка ожидал, что именно такие слова от него услышу, но все равно до этого момента напряжение не отпускало.

Потом, подлив горяченького чайку, перешли к насущному.

— Весной, — напомнил Яков, — как только земля подсохнет, начну учить тебя как меня учили, и уже не отвертишься. В бою оно хорошо, да всего не расскажешь.

А по уму науку ту нужно сначала головой понять, а уже потом в деле испытывать. Иначе если ты в бою что-то сделал, да у тебя получилось, то навык этот с тобой на всю жизнь останется, даже если он и не совсем верный, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я.

— Не так, как сейчас, когда мы то в засаду лезем, то из засады выскакиваем, — продолжил он. — А по уму надо. Будем учиться как ночью действовать, как следы читать, как в секрете сидеть, как языка брать… Много всего, Гриша, и все это нужно правильно уметь делать. Тогда ты станешь не везучим самоучкой, а воином с умениями верными, что поколениями передаются.

— Я только «за», — ответил я. — Сам прекрасно понимаю.

Он кивнул, потом вдруг хлопнул себя по груди.

— Ты вот чего, — сказал. — В Пятигорск поедешь — закажи-ка мне у шорника того портупею, как у тебя. Я уж в бою на тебя поглядел — толковая вещь. Все при себе, и двигаться удобно.

— Разгрузку, что ли?

— Угу, ее.

— Добре, сделаю, — усмехнулся я. — Сейчас мерки снимем, чтоб не забыть.

Нашел обрывок бумаги и карандаш, померял обхват груди бечевкой, пояса, плеч, длину ремней примерно тоже прикинул — все аккуратно записал.

— Только вот дело какое, — добавил я. — Там же кобуру одну или две надо, а они под револьвер делаются. Помнишь, я тогда свои оставлял, пока ты мне их с Пятигорска вместе с разгрузкой не привез?

— Угу, — почесал Яков затылок, сбив набок папаху.

— У меня сейчас один такой «Кольт», который ты подарил, — добрая вещь.

— Давай так, — сказал он. — Я в Пятигорск поеду, у оружейника попрошу такой же на время, пока шорник не сошьет. Мы с нем неплохо ладим, думаю выручит.

— Ну, если так, то и вовсе отлично.

— Договор, — протянул я Якову руку.

— Договор, — пожал он.

Пошутили еще, допили чай, разошлись. У крыльца меня уже поджидал Аслан.

— Гриша, Алена зовет, — сказал он. — Вечерять пора.

— Сейчас, — кивнул я. — Только дело одно сделаю.

Я зашел в свою комнату, открыл сундук, достал «Кольт», снятый с Руднева. Машинка была в хорошем состоянии, как и «Шарпс», что с него же снял. Хоть подонок этот Николай Львович, а за оружием своим следил — сразу видно.

Кобуру с него тогда я тоже взял, поэтому сейчас вложил в нее ствол и пошел к столу, где родные собрались.

В руках лежал револьвер с тяжелым барабаном, удобной рукоятью и проверенной временем конструкцией.

— Аслан, держи, — сказал я. — Это тебе подарок от меня. Владей, джигит. Тебе ж в войско готовиться надо. А то из этого Лефоше французского — почти как серебром палить.

— Чего это? — удивился Аслан, бережно беря «Кольт» и еще толком ничего не понимая в моих словах.

— А то, — усмехнулся я, глянув на деда с Аленкой, внимательно за нами наблюдавших. — Я тебе не говорил, чтоб не расстраивать, да ты и так без дела из него особо не палил. Патроны к Лефоше больно дорого выходят, да еще и достать их задача не из простых.

Признаться, такими в основном офицеры да дворяне небедные владеют — кто, если и серебром палить станет, не обеднеет от того.

Я показал ему, как капсюли вставлять в барабан, как взводить курок, ну и остальное. Он слушал внимательно, как всегда, когда дело серьезное.

— Спаси Христос, Гриша, — перекрестился он.

— Снедать уже садитесь, аника-воины! — заворчал дед с улыбкой. — Стынет ведь все. Вам лишь бы пострелять, да железом погреметь.

За ужином доедали оставшуюся со вчера рыбу и пирожки. Аленка разогрела их на противне в печи, да чесночком сдобрила, ну и постные щи были.

Когда все доели, я отодвинул кружку с чаем и сказал:

— Завтра, Аслан, попробуем лед заготовить для ледника. Я недавно проверял: над нашим водопадом, где мы водозабор в глиняные трубы ставили, лед уже вот настолько схватился, — показал ладонью сантиметров двадцать. — Короче, примерно с ладонь.

— Добре, скажешь, чего делать — натаскаем, не проблема, — ответил Аслан.

— Гришка, — вставил дед, — ты лед этот укладывать станешь — не забудь между слоями мелкой соломой просыпать. Или опилками.

— Помню, деда. С опилками сложнее — это до Сидора идти. Думаю, и соломы хватит. Порубаю мелко, да и хорош.

— Добре, Гриша.

— Чего, Аленка, глядишь так? — спросил я, увидев, что она явно хочет что-то спросить, но стесняется.

— И лед этот, Гриша, — неуверенно спросила она, — холод летом держать сможет?

— Ой, Фома ты неверующая, — хмыкнул я. — Я ж сказывал уже: для этого и делаем. Летом спустился, квасу холодненького налил — лепота. Да и мясо, сало, много чего хранить можно, долго портиться не будет.

— Чего это сразу «неверующая», — глянула на меня Алена, наполовину в шутку, наполовину всерьез. — Я же вживую такого не видывала.

— Пойду тогда Проньку еще предупрежу — он тоже, думаю, поможет, — сказал Аслан и стал одеваться.

С утра, отменив привычную пробежку — точнее, заменив ее тяжелой работой, — мы втроем, я, Аслан и Пронька, пошли к ручью.

Взяли двуручную пилу, еще одну, которой и один сладит, лом, веревку, санки. Дед еще дал два крюка, чтобы из воды тянуть было удобнее.

Я снова ступил на лед. Прошло несколько дней, а по ощущениям он еще сильнее окреп.

Я привязал веревку к поясу, взял одноручную пилу и двинулся к середине. Там нашел лунку правильной квадратной формы. Ее, естественно, замело снегом, пришлось поискать, но в итоге справился.

— Аслан, будь добр, сбегай за деревянной лопатой, — сказал я. — Надо сперва снег в сторону убрать, а то, как намокнет, липнуть будет к ледяным блокам, да и неровные выйдут. А нам-то поровнее нужны.

— Ага, скоро буду, — отозвался Аслан и потрусил в сторону дома.

Пронька пока стоял на берегу и держал меня за конец веревки. Черт его знает — если провалюсь, хоть сможет вытащит. Так-то глубина тут вроде небольшая, но лучше перебдеть.

Еще Аслан сегодня раньше всех встал и баню затопил. Тоже по моей просьбе: вдруг искупаемся — сразу возможность согреться будет.

Я ткнул ломом в лунку и убедился, что снизу уже корочка подмерзла, но ломом это быстро исправил. Потом опустил в прорезь пилу и попробовал пилить.

Дело, скажу я вам, не простое. Пила гуляет, лед скрипит. Варежки быстро мокнут, руки сводит от холода.

Аслан вернулся с лопатой и принялся сгребать снег, а я отошел ближе к берегу, растирая руки.

— Так, братцы, — сказал я. — Отмечаем блоки примерно четыре на пять четвертей. Толщина будет, как лед намерз, примерно с ладонь. Так и тащить можно будет, и на санках сподручнее.

Концом лома на расчищенном льду прочертил прямоугольники нужного размера. Потом опустил пилу в лунку и повел по линии.

Сначала пилил я. Аслан, тоже веревкой за пояс прихваченный, держал рядом лом и вставлял его в распил, как клин, чтобы пилу не закусывало.

Когда рука у меня стала ватной и околела, он меня сменил. Потом и Пронька подошел на смену — у этого увальня лучше всех выходило. Здоровый чертяка, не зря, видать, я его к физкультуре приучал.

Первый блок вышел тяжелый. В итоге тащили его вдвоем, крюками — я с Пронькой, а Аслан на берегу веревку страховал. Не помешает — чем черт не шутит, риск искупаться все же был.

— Ого, — выдохнул Пронька, глядя на глыбу, вытянутую на лед. — Вот это штука.

— Давай, здоровяк, не отлынивай, к санкам тащи, — хохотнул я.

На небольшие санки сделали настил из нескольких досок, прихватив их тремя гвоздями, чтобы лед не свалился. Уложили первый блок — и вернулись к процедуре.

Когда набиралось три штуки, мы, с шутками-прибаутками и околевшими руками, перли санки к леднику, а там складывали рядом. Пусть немного полежат да окрепнут.

Один блок Аслан вместе с Пронькой спустили в ледник, положили на нужное место.

Я прикинул: чтобы один слой застелить, надо шесть таких блоков. Дальше — по шесть сверху, просыпая соломой, как дед велел.

Сделаем высотой примерно в метр. Выходит, пять рядов по шесть блоков, итого тридцать штук.

До полудня мы натаскали к леднику пятнадцать блоков. Между пилкой забегали в баню, руки отогревать. Аслан подкидывал в каменку дров, температура была что надо.

После плотного, но как водится постного обеда, и частичной смены одежды на сухую продолжили работу.

Ну а уже к вечеру, вымотавшиеся, но довольные, завалились в протопленную баню.

Сапог резиновых у нас не водилось в станице, думаю, как и в столице, поэтому ноги были сырые. Не насквозь, конечно. Мы по совету деда Игната еще с утра сегодня старые сапоги рыбьим жиром знатно смазали. Воняло теперь от них, конечно, знатно, но хоть немного, да защитил от воды этот дедовский прием.

За день, сколько бы ни грелись, но при таком занятии промокли и продрогли все знатно, так что баня с веничком сейчас была спасением.

Озерко после наших стараний было не узнать — лед весь в квадратах, как перепаханное поле. Но думаю, ненадолго: за ночь при таком морозце снова коркой стянет.

Утром я открыл глаза и понял, что вставать совсем не хочется. Руки, ноги, спина — все ныло, будто я вчера не лед на санках таскал, а с Пронькой на закорках по станице бегал.

Не особо, видать, свой молодой организм к таким такелажным работам подготовил.

Шашкой махать — одно, а ледяные блоки из озера тянуть — совсем другое. Группы мышц разные работают.

«Главное, чтобы не застудились, — подумал я, осторожно шевеля ногами. — Насмотрелся уже, как Федьку недавно вытаскивали, чуть не с того света. Ни себе, ни близким такого развлечения не желаю».

Все же поднялся, оделся, пошел оправиться да утренние процедуры принять. Холодная вода из рукомойника окончательно выбила остатки сна, зато голова прояснилась.

На календаре уже двадцать второе декабря. Скоро праздник, надо дело перед ним закончить.

Лед вчера мы оставили под открытым небом у ледника, только на ночь укрыли старой рогожей, чтобы снег лишний не налипал.

За ночь он должен был как следует схватиться — сегодня уже можно укладывать.

На кухне парила каша, Аленка с утра хлопотала. Я сел, отпил из кружки чай, морщась от ноющей спины.

— Как руки? — спросил Аслан, хлебая постную кашу.

— Да умаялся что-то, — признался я. — Сам как?

— Тоже, — усмехнулся он. — Если б не баня вчера — я, пожалуй, с постели не встал бы.

— Это верно, — дед, пододвигая к себе миску, кивнул. — Баня после такой работы обязательна, иначе никак.

Он обвел нас взглядом.

— Давайте, заканчивайте уж, — сказал. — Праздник скоро, осталось-то совсем немного.

Мы сразу отправились к леднику. Как ни странно, заранее говорить, что тренировку отменяем не пришлось — Проньки на горизонте не было. Думаю, после вчерашнего он тоже не готов был круги вокруг станицы наматывать.

Ледяные блоки, что мы вчера стаскивали, за ночь и правда окрепли. Поверхность стала сухой, не липкой — таскать сподручнее.

Я сперва занялся соломой. Поставил чурбачок, взял топор и нарубил целое корыто мелкой резки — почитай, сечка для скотины.

— Так, — сказал я, вытирая пот со лба. — Теперь, Аслан, таскать будем.

Сегодня решили Проньку не звать. Самое тяжелое сделали вчера, а втроем в леднике все равно не развернешься.

Мы с Асланом ухватили первый блок с двух сторон за края и осторожно стали спускаться по ступеням вниз. Внутри было ощутимо теплее, чем на улице.

Аслан заранее запалил и подвесил керосиновую лампу — видно было все неплохо.

— Сюда его, к стене, — показал я. — В самый угол.

Поставили глыбу вплотную к стенке, поправили. Бросил пригоршню соломы, забивая щель между льдом и камнем.

Следующий блок лег рядом, опять солома в швы, чуть утрамбовал ногами.

Так, не торопясь, выложили первый ряд из шести блоков. Еще раз просыпал сверху соломой.

Принялись за второй. Таскать все равно тяжело, но не так, как вчера: теперь не мерзнешь, да и варежки сухие.

Ряд за рядом ледник потихоньку наполнялся. Каждый новый слой — шесть блоков, сверху тонкий слой соломы, следующая шестерка наверх.

К полудню управились. Получилось — по-моему — отлично.

Высота, как и прикидывал, около метра. Теперь и на лед уже продукты складывать можно, и все помещение, мощеное песчаником, он охлаждать должен неплохо.

Мы выбрались наружу, размяли спины.

— Ну вот, молодец, Аслан, — сказал я. — Возьми с полки пирожок.

— Какой пирожок, Гриша? — спросил он, разминая спину.

— Шутка такая, — усмехнулся я. — Молодцы мы с тобой, большое дело за два дня сладили. Летом знаешь, как эти дни вспоминать будем, когда в жару холодненького кваса доведется попить…

Я представил себе эту картину и аж зажмурился от удовольствия.

Весь день сегодня, кто мог отвлечься от домашнего хозяйства, занимался общественно полезным трудом.

Несколько станичников лавки у церкви ставили, площадь лопатами очищали, кое-где песком присыпали, особенно деревянные ступени, чтобы на праздник без травм обошлось.

Нас не позвали, про помощь заранее не объявили, а я с ледником переносить не стал, потому участия мы не приняли.

Бабы по домам шуршали, порядки наводили, дворы к празднику готовили. Многие уже успели еловыми ветками украсить.

— Аленка, надо ли чего еще к праздничному столу прикупить? — спросил я, когда мы сели вечерять.

— Нет, Гриша, все уж есть, — ответила она. — Что-то из запасов, кое-что в лавке прикупила, так что не переживай. Стол добрый выйдет.

— Да, Гриша, пока ты носишься невесть, где, — хохотнул дед, — мы с Аленкой уже все обсудили.

— Ну и добре, хоть об этом голова болеть не будет. Гусь-то наш дошел уже, деда?

— Ну а что ему станется, — засмеялся он, — боишься, что улетит?

Он засмеялся и закашлялся, Аслан, сидящий рядом, не сильно хлопнул его по спине ладонью.

— Благодарствую, — хмыкнул дед. — Не боись, Гришка, копченые гуси летать не могут, — поднял он палец вверх и снова расхохотался.

Повечеряли — и разошлись кто куда.

Дед — к себе, Аленка — посуду домывать да прикидывать, что с утра к столу готовить.

Аслан свой «Кольт» достал, любовался, как пацан новой игрушкой. Стал разбирать, чистить. Ствол, правда, был в отличном состоянии — я бы сказал, почти новый.

Я проверил, сыт ли мой «боевой попугай». Хан от мяса, как обычно, не отказался, но голодным тоже не назовешь — ел не спеша.

В комнате был полумрак. Я сел на край кровати, стянул сапоги и задумался о будущей поездке.

«Чего ж ты, Андрей Павлович Афанасьев, там задумал и почему именно пятого числа? — подумал я. — Что такое важное, что два раза весточку прислал».

Значит, либо дело нестандартное, либо какое-то событие к дате привязано.

А еще — то, что мы целую сеть варнаков накрыли вероятнее его планы скорректируются по месту. Остались сами кукловоды, и совсем не ясно, как высоко они сидят.

В голове промелькнуло описанное Рудневым лицо Волка, а следом — Рубанский.

Тот самый владелец заводов, газет и пароходов, который в Ставрополе, возможно, вес имеет не сильно меньше, чем генерал-губернатор.

Я лег, укрылся, прислушался — в доме было тихо, только дед в соседней комнате покашливал.

«Ладно, — сказал я себе. — Вот съездим и узнаем. Надо лишь подготовиться к поездке основательно».

И где-то на середине этих мыслей меня незаметно вырубило.