Казачонок 1860. Том 3

Глава 18 Лета 7208

И вот наступил долгожданный сочельник. Дни до него пролетели в хлопотах — станица готовилась к Рождеству. И в доме у нас тоже все по заведенному порядку шло.

Аленка запасами ворочала, дед нам с Асланом разные задания по наведению порядка выдумывал. Мне уж казалось, что он где-то втайне список отдельный составил, дабы мы не расслаблялись и прочувствовали.

Пост рождественский продолжался, но я был уже в предвкушении. Очень уж соскучился по мясному. А если учесть, что тренировки мы не забрасывали, да почти каждый день по паре часов Семен Феофанович с меня семь потов на своих выселках спускал, то и вовсе без мяса тяжко. Благо с рыбой проблем не было.

Как-то я рыбалку все время, что нахожусь здесь, упускал из виду — надо будет наверстать. Но выручил Трофим Бурсак, наш сосед. Он седмицы три тому назад в Пятигорск катался и привез нам приличный бочонок соленой рыбы, которая в пост очень спасала молодой организм от недостатка белка.

Еще привез мороженой стерляди да осетра. Из последнего наша Аленка по моей просьбе пироги пекла.

В прошлой жизни я, уже будучи в зрелом возрасте, сам выпечку освоил неплохо. Помню, и булочки пек с маком, да с корицей, и хачапури, и пироги с разными начинками. Из последнего более всего нравился палтус — еще по маминому рецепту, из детства.

Делал пирог только из голов палтуса. Тесто дрожжевое ставил, головы с чуть обжаренным луком заворачивал — и в духовку. Филе тоже пробовал, но из голов почему-то лучше выходило. Главное — косточки вовремя в сторону откладывать, зато сочный такой пирог выходит, м-м-м… пальчики оближешь.

— Гриня, ты чего! Уснул, что ли?

— Что, деда?

— Сходишь, спрашиваю?

— Куда, дедушка?

Дед покряхтел, отпил из кружки горячего чая и продолжил:

— Елку, говорю, в дом надобно принесть. Да красивую, а не облезлую какую. Сочельник сегодня, самое время нарядить. Ты чего это ворон считаешь?

— А… елочку. Конечно схожу, дедушка. Да я просто задумался, не обращай внимания.

— Задумался он… Давай-ка сходи да выбери покрасивше.

— Добре, дедушка.

— С тобой пойду, — сказал Аслан.

В ответ я только кивнул.

— И Хана своего не тащи, — буркнул дед. — Нечего птицу морозить, пущай дома сидит.

Сапсан, будто поняв, что речь о нем, повернул голову и слегка наклонил ее, словно что-то спрашивая.

— Добре, — улыбнулся я.

Утеплились с Асланом как могли, про оружие тоже не забыли и, таща за собой санки, отправились в сторону перелеска.

Только отошли от станицы шагов на сто, как за спиной услышали крик:

— Гриша! Да стойте же!

Я повернул голову и увидел, как за нами, словно носорог, несется Пронька. Снег от его ног и санок, которые он тащил за веревку, разлетался в разные стороны.

— Ты чего это, оглашенный, несешься? — спросил я.

— Алена сказала, что вы за елкой направились, — насупился он. — Ну а мне что? Не надо, что ли?

Аслан, глядя на эту картину, хохотнул.

— Ну, Проня, давай, — сказал я. — Вперед пойдешь, дорогу протаптывать будешь. А то гляди, снегу намело, а у тебя вон как ловко по нему бежать выходит.

Мы улыбнулись и дружной компанией двинули дальше.

До ближайшего перелеска пришлось топать версты три. Не сказать, что уж очень далеко, но и не ближний свет.

Рядом со станицей тоже елочки попадались, да только не принято было их трогать: коли каждый год по елке под боком рубить, к следующему Рождеству и брать будет нечего. Да и от ветра лишнего прикрывают, и тень в жару дают — берегли их короче.

А вот в перелеске их с избытком. Главное — не в одном месте все под корень валить, а с умом выбирать, чтоб лес потом сам восстановиться мог.

— Пелагее тоже елка нужна, — сказал я, когда в лесок вошли.

— Найдем, — кивнул Аслан.

Вчера, заскочив к Колотовым, я забрал пряники, что Пелагее заказывал. Надо сказать, на загляденье вышли: медовые, с белой глазурью, узорами простенькими украшены — завитки, цветочки всякие.

Формы пряников хозяйка тоже постаралась разнообразить: звездочки, елочки, зверушки разные.

— Вон та, — Аслан показал чуть в сторону. — Красивая.

— Для Пелагеи возьмем, — прикинул я.

Срубил елочку топором. По высоте вышла около полутора метров. Себе и Проньке праздничные хвойные деревья сыскались тоже быстро.

Последнюю елку как раз для Проньки выбирали. Он сначала здоровую захотел, почти трехметровую, но я это желание пресек.

— Тебе, Проня, — сказал я, — зачем такая большая? Она и в хату вашу не войдет.

— Эх, ладно… тогда вон ту, — проворчал он.

В итоге сошлись на аккуратной елочке. Пушистая красавица стояла на опушке чуть поодаль. Я снял с пояса топор, примерился.

— Отойди подальше, Проня, не мешайся под ногами, — хмыкнул я.

Только он сделал шаг назад и чуть в сторону, как под ним что-то хрустнуло, и земля будто ушла из-под ног.

— Ой-еее! — успел только выкрикнуть Пронька — и провалился вниз, пропав из виду.

— Проня, твою душу! — выругался я, прыгая к провалу.

Глянул вниз:

— Живой там⁈ — рявкнул я, хватая его за шиворот и помогая подняться. — Не сломал ничего?

— Да не… не сломал, кажись, — прохрипел он. — Но я… Это че за яма, Гриша?

— А мне почем знать. Сейчас вытаскивать будем!

Обвязывать его не пришлось, просто бросили конец веревки, и он сам смог выкарабкаться.

— Ты как? — спросил Аслан, уже ощупывая его ноги.

— Да целый я, — выдохнул он. — Только… страшно было. Вообще не весело.

— А ты думал, — вздохнул я. — Хорошо, что шею не свернул, Проня — не мудрено ведь.

Аслан разглядывал провал, из которого только что вылез друг.

— Гриша, может, глянем, чего там?

— Интересно, Аслан? — повернул я к нему голову.

— Ну еще бы. Что за ямы в лесу такие?

— Тогда бери лопату, снег откидывай, поглядим.

Мы аккуратно начали расчищать края провала, снег отбрасывая в стороны. Вниз все равно насыпалось прилично, и теперь на дне ямы белым-бело.

— Аслан, давай я спущусь, а ты за веревку меня подержишь.

— Держи, привязывайся, — он протянул мне веревку.

Я привязал ее к поясу и стал спускаться, потихоньку стравливая — Пронькин метод «вниз головой» применять не стал.

Если Проньке яма была по грудь, то мне — по плечи. Что поделать — выше меня этот переросток почти на голову, но, думаю, скоро нагоню.

Ногами распинал снег и ничего подозрительного не заметил, кроме обломков старых досок и комьев земли. Видимо, они и треснули, не выдержав Прошиного веса.

Огляделся по стенам, машинально отметив, что они приблизительно правильной формы — значит, провал с большой долей вероятности дело чьих-то рук, а не природное явление.

Провел рукой по стенке, местами осыпалась земля. Перешел к другой стене — и пальцы наткнулись не на землю, а на что-то ровное, слегка шероховатое. Доски это.

— Аслан! — крикнул я наверх. — Топор подай!

— Лови! — откликнулся он.

Я перехватил топор поудобнее и начал тихонько поддевать доски. Они и правда оказались трухлявые. Пара легких ударов в стык — и первая отвалилась, рассыпавшись.

За ней вторая, третья. Земля осыпалась вместе с трухой, и постепенно открылась ниша, в которой я разглядел что-то темное.

— Да ну… — пробормотал я.

— Что там? — не выдержал Пронька сверху.

— А то, — отозвался я. — Сундук тут, братцы.

— Любо… сокровища… — протянул Пронька в предвкушении.

— Давай раньше времени не радуйся, — хохотнул Аслан.

Я ладонью смахнул землю с крышки. Сундук был небольшой, окованный железными полосами.

— Пронька, спускайся. Тут дурная сила твоя требуется.

— Чаво это «дурная»? — для вида насупился друг, но уже соскальзывал в яму.

Мы с ним вытащили сундук из ниши и вдвоем начали поднимать. Проня выше, вот он и подавал его Аслану.

Я еще раз огляделся — больше ничего интересного не заметил и по веревке выбрался наверх, за мной и Проня.

Втроем уставились на находку. Замок на сундуке был такой ржавый, что казался прикипевшим к железным полосам. Доски кое-где уже крошились, сама обивка покрылась рыжей коркой.

— Откроем? — прошептал Пронька.

— А мы, что, зря тут копались? — хмыкнул я. — Открывать сейчас станем, конечно, только аккуратнее надо.

Я уложил сундук на бок, прижал ногой и пару раз ударил обухом топора по дужке замка. Железо сперва только звякало, но потом сдалось — дужка треснула.

Загнав топор под крышку, удалось ее приподнять — полосы так проржавели, что почти срослись.

В нос ударил запах старого дерева и ржавого железа. Все внутри было в многолетней пыли.

Первое, что бросилось в глаза, — монеты, видимо просыпавшиеся из истлевшего мешочка. Это были мелкие серебряные «чешуйки» с отчеканенным кривоватым профилем, да более крупные — тоже серебро, и золотые разглядел. Я отложил их в сторону — потом рассмотрим внимательнее.

— Да ну его… — выдохнул Аслан. — Это ж сколько тут лет лежит?

— Судя по виду, — пробормотал я, — сотню точно, а то и больше.

Рядом с монетами лежал кремневый пистоль. Ствол в рыжих пятнах, дерево потемнело, но форма узнаваемая, и даже клеймо какое-то видно.

Чуть в стороне — нож с широким, чуть загнутым лезвием, что-то среднее между нашим тесаком и восточным клинком. Рукоять обмотана потемневшей кожей, на металлической головке — едва заметные завитки, как на старых кавказских ножах.

На самом дне лежала небольшая икона в потемневшем окладе, завернутая в грубую, осыпающуюся холстину. Лик почти стерся, но по силуэту коня и копья я узнал Георгия Победоносца.

Рядом с ней — что-то вроде деревянной шкатулки. Крышка отвалилась сразу, как я ее взял.

Внутри лежал какой-то старый пергамент. Он прямо крошился под руками. Я развернул его максимально аккуратно. Чернила почти исчезли, но кое-где строки еще можно было разобрать.

Сначала удалось прочесть: «Лета 7208…» — дальше клякса.

Ниже сложилась фраза: «…казна сторожевой… при реке Тере…»

Еще ниже, уже обрывками: «…на сохранение…» и цифры — «20… сребр… 5 червонцев з…», да размазанная подпись: «сотни…» — и дальше каша.

— Это же какой год выходит? — вытаращил глаза Пронька. — Коли сейчас 1860?

— Проня, — вздохнул я, — 1860 год от Рождества Христова. А до 1 января 1700 года на Руси лета считали от сотворения мира.

— Тебе-то откуда ведомо? — удивился он.

— Да какая разница, откуда, — отмахнулся я и прикинул.

«Если 7208 лет по старому счету, а отнимать нужно 5509… выходит 1699».

— Проня, 7208 год от сотворения мира в звездном храме — это 1699-й от Рождества Христова. Получается, сундучок этот в земле без малого сто шестьдесят один год пролежал.

— Ничего себе… — протянул Пронька. Аслан тоже глаза выпучил.

— Вот тебе и себе, — сказал я.

— Это что ж получается, — уважительно протянул Аслан, — казачья казна, выходит?

— Выходит, что так, — кивнул я. — Только казна эта не наша, а тех, кто до нас тут службу нес. Поэтому сперва деду Игнату покажем — посмотрим, что старик скажет, а там решим.

Я еще раз окинул взглядом содержимое сундука. Помимо монет, пистоля, ножа, иконы и пергамента в углу лежала какая-то книга в кожаном переплете да пара круглых потемневших свинцовых пуль.

— Все, сворачиваемся, — решил я. — Остальное дома, при свете, глянем.

Пергамент аккуратно сложил, сделал вид, что сунул за пазуху, — на деле убрал в свой сундук-хранилище. Он хрупкий, так надежнее.

Монеты, нож, пистоль оставили внутри сундука, крышку прикрыли.

Поставили находку на санки и сверху одну елочку прихватили веревкой. Оставшиеся две легли на вторые сани.

— Слушай, Гриш… — понятное дело, первым не выдержал Пронька, когда мы волокли сани обратно. — А что мы с этим… ну… с сокровищами делать станем?

— Сначала старших спросим, — улыбнулся я. — А там решим. Если добро дадут — поделим. Все-таки, похоже, это не варнакам каким принадлежал схрон, а служилым людям. Может, и казакам.

— Думаешь? — насторожился он.

— А почему нет? Торопиться не станем — все решится. Икону, думаю, отнесем отцу Василию, будет церкви нашей на Рождество подарок.

— А монеты? — сразу, конечно, к главному.

— Да что ты заладил — монеты, монеты… — я чуть помолчал. — Разберемся. Сначала пусть дед да атаман слово скажут, а там и решим.

— А если скажут, что станичное? — не унимался он.

— Ну, все забрать точно не должны, — пожал я плечами, — но часть могут и в казну прибрать. Если на дело доброе, то все по укладу выходит.

Аслан шел рядом и улыбался, слушая наш диалог. Пронька парень простой, но как сокровища увидел — зуд начался. Забавно за этим наблюдать. Вот думается, именно такие товарищи первыми неслись в любую погоду, когда начиналась золотая лихорадка. В Сибири у нас и сейчас моют не мало, а в Америке, если правильно помню она только начинается.

Он какое-то время молчал, потом нахмурился и выдал:

— Добре, — сказал. — Икона — в церковь, это дело богоугодное. Ну а насчет остального… посмотрим, что дед Игнат и атаман решат.

Станица уже виднелась впереди, из многочисленных труб тянулся дымок.

Сначала мы с елками разобрались. Аслана я попросил на санках отвезти елочку Колотовым. Свою же сразу занесли в дом и поставили в какую-то колоду, что дед неведомо откуда выволок.

В хате сразу запахло хвоей, и Машка, довольная, стала вместе с Аленкой украшать ее яблоками да орехами, привязывая их на бечевки.

— Во как… а мне нравится, любо! — Сказал дед, глядя, как у них ладно выходит. — Батя твой Матвей, царствие небесное, в Ставрополе украшенную елку увидел два года назад, да и нам в хате поставил.

Я поначалу не понимал, зачем. Слыхать-то слыхал, что в городах ставят, да у нас в станице не особо принято было. А потом поглядел — и правда глаз радуется.

— Да, деда, а запах какой! — поддержал я.

— Вот считай, Гриша, — вздохнул старик, — что елочкой этой мы и батюшку, и матушку, и Варю с Оленькой вспоминаем. Больно они нарядную елочку на Рождество любили.

Ком к горлу подкатил, когда понял, что для деда эта елка прежде всего память о недавно потерянных близких.

Я подошел и хлопнул старика по спине.

— Спасибо, деда. Все правильно ты говоришь.

— А это что вы приволокли эдакое? — спросил он, обратив внимание на сундук, который мы с Асланом без лишних комментариев поставили у стенки.

— Деда, — улыбнулся я, — а это дело интересное. Представь: когда елочку рубили, наш Пронька под землю провалился. Мы, значит, смотреть стали, что за яма такая.

И вышло, что это не просто яма али овражек какой, а кем-то давным-давно вырытый схрон. Вот, гляди.

С этими словами я достал пергамент из-за пазухи (на самом деле — из своего сундука-хранилища) и аккуратно развернул его на столе.

Старик подошел, прищурился, попытался разобрать надписи.

В дверь кто-то постучал и сразу стал отворять. Вошел Пронька, а за ним его батя, Трофим.

— О, скорые вы, Бурсаки, — хмыкнул дед. — Хоть одежу скиньте, а то снег с вас во все стороны летит.

— А как тут не спешить, Игнат Ерофеевич, — развел руками Трофим. — Сочельник, а мой примчался, аж язык на плече. Гутарит: «Казну старую нашли!» — вот я и поспешил узнать, правда ли.

Мы с Асланом переглянулись, я только плечами пожал, а он улыбнулся.

Дед оставил пергамент на столе, глянул на сундук. Я понял его без слов, открыл крышку и принялся рассказывать, что мы там нашли, да свои догадки насчет записей.

Все находки разложили на столе и каждую внимательно рассмотрели.

— Так, — медленно сказал дед. — По уму, конечно, сейчас бы к атаману идти. Да только праздник на носу. Не дело нам, станичникам, в сочельник золотом, что уже былью поросло, глаза застить.

— Верно, — кивнул Трофим. — Народ, ежели узнает, болтать начнет, не успокоится.

— Потому и предлагаю, — продолжил дед, — сундук этот придержать. Лежал более ста лет — еще пару деньков полежит.

А сразу после Рождества мы Гавриле Трофимычу все покажем и вместе решим.

— Добре, — вздохнул я. — Мне, признаться, так даже спокойнее. Станичники гулять скоро начнут, и не хотелось бы, чтобы в гуляниях тема находки главной стала.

— Я тогда тоже молчать стану, — выдал Пронька.

— Добре, — усмехнулся дед. — А ты, Трофим, жинке своей скажи, чтоб помалкивала, коли уже чего услыхала, понял ли?

— Скажу, — кивнул сосед.

Бурсаки отправились к себе, а сундук мы убрали под мою кровать.

День зимнего солнцестояния уже миновал, но солнце все равно уходило рано. Правда, каждый день оно чуть раньше встает и позже садится — день прибывает, медленно, но верно дело движется к весне.

Мы сели вечерять. Стол хоть и постный, но глаза радовались. Поели молча, потом разговор сам собой вернулся к сундуку — случай все-таки не рядовой, а новостей не так уж и много.

— Деда, — начал я, — как думаешь, чья это казна могла быть? В те годы тут что было?

— Станицы нашей еще не было, — старик задумался. — Тогда тут, по рассказам моего деда, только сторожевые казачьи станы да острожки стояли.

Кизлярскую, Моздокскую, Кубано-Черноморскую линии вместе объединили меньше ста лет назад. Раньше ведь как: кордонная линия по Кубани, Малке да Тереку проходила.

Казачьи поселения были, но не объединены под одним начальством, как сейчас. А появляться они в этих краях стали, почитай, двести-триста лет назад.

Кто схрон этот зарыл — думается мне, никогда и не узнаем. По бумаге этой мы разве что год понять можем, ну а книга, вишь, вся ссохлась. Прочитать хочется, да можно и повредить, так ничего и не поняв, — вздохнул дед.

— Не спеши, внучек, — добавил он. — Коли тайну эту узнать суждено, никуда она от тебя не укроется.

Он отпил чаю.

— Лета 7208… — продолжил он. — Это конец семнадцатого века выходит.

Тогда Петр еще только с турком да шведом воевать собирался, а здесь казаки по Тереку дозоры держали. Горцы набегами ходили: кумык, чечен. Не простая жизнь тогда была у нашего брата.

— То есть сундук этот, — осторожно уточнил Аслан, — могли те сторожевые тут закопать?

— Могли, — кивнул дед. — Или коли тревога была — спрятали, да вернуться не смогли.

Болезнь ли, в бою перевелись ли… все могло случиться. Земля наша таких историй много хранит, коли копнуть.

Он задумался.

— Дед мой, — добавил он, — сказывал, что прежде, чем нашу станицу ставить, здесь маленький острожек был. Его в один из набегов разворотили да пожгли.

Может, наш схрон как раз с тех времен остался. По надписи выходит — казна, а значит обществу принадлежало.

— Значит, — сказал я, — по совести оно станичное выходит. Только станицы тогда не было…

— Зато казаки были, — отрезал дед. — А казаки, где бы ни жили, все равно родня нам.

Вот потому я и говорю: не будем сейчас руками махать. Рождество встретим, а там уж с атаманом решим, как память о тех служилых почтить.

Икону их Георгия в нашей церкви повесим.

— Хорошо, деда, — кивнул я.

Поели, убрали посуду. Аленка с Машкой к печи перебрались — тесто месить, чтоб к утру подошло.

Мы с дедом и Асланом вышли во двор — воздухом подышать да на небо глянуть. Оно сегодня было чистое — звезды, будто золотые монетки, по полотну разбросали.

Постояли, каждый о своем подумал.

— Ладно, — вздохнул дед. — Пора в хату…

Он не успел договорить.

С улицы, от ворот, донесся шорох и скрип снега, а за ним уверенный стук в ворота.

Машка, будто что-то почувствовав, выскочила на крыльцо и зашептала:

— Гриша! Это, наверное, они…