Казачонок 1860. Том 3

Глава 19 Светлый праздник

— Открывай, — шепотом сказала Машка. — Это, наверное, они…

И тут же сама пулей к калитке рванула, сломя голову. Да так, что запнулась на середине дорожки, и ее пришлось из снега вытаскивать да отряхивать. Аслан, Аленка и дед, стоявшие на крыльце, от такой картины расхохотались.

Я выглянул следом.

За воротами стояла группа детей и подростков — от восьми до четырнадцати лет, в шапках набекрень, одетые кто во что горазд.

Один — в вывернутом мехом кверху тулупчике, рога из веток к мохнатой шапке бечевкой примотаны, на шее веревка, которую малец помладше держит — видать, это «коза».

Другой, с вымазанным сажей лицом и в старой дырявой бурке, «черта» изображает.

Третий, похоже, был «медведем» — какими-то шкурами замотан, неуклюже ноги-лапы свои переставляет, руки по-медвежьи держит да рычит во все стороны.

— Коляда, коляда! — гуртом завели они, едва я открыл. — Подавай нам пирога!

Сзади мелькнула знакомая физиономия Проньки. Он пристроился «атаманом» этой ватаги.

— Так, — сказал я, делая вид, что страшно серьезен. — А верное слово скажете? А то вдруг вы не настоящие колядники, а засланные врагами в станицу нашу, секреты выведывать пришли?

— Коляда!.. — на секунду растерялись они, но Пронька выкрутился:

— Мы не шпиены, мы честные певцы! Христа славим, тайн нам ваших не надобно!

— Пойте уж, — махнул рукой дед. — Пока рога не отморозили да медведю… уши!

Запели кто в лес, кто по дрова, но было весело, особенно Машке, которая аж подпрыгивала от удовольствия. Аленка за ее спиной улыбалась, поправляя девчонке платок.

Когда допели очередную колядку, я хлопнул в ладони:

— Любо, братцы, — сказал. — И голос у вас на загляденье, и коза первая на станице. А коли так… Алена, неси угощение для гостей, а то негоже колядникам в сочельник с пустым брюхом по станице балагурить.

— Бегу, — кивнула она и юркнула в хату.

Машка, стоя рядом со своей «козой», будто невзначай трогала ее за одежду — проверяла, настоящая ли.

— Я ж говорила, козочка, — шептала она. — У нас и пироги, и угощения разные имеются!

— Добре, — хмыкнул Пронька, поправляя козе рога.

Аленка вынесла большое деревянное блюдо-поднос. На нем лежали три пряника, что Пелагея испекла, орехи, горсть сушеной кураги да пара наливных моченых яблок.

— Угощения примите, колядники, — пригласил я.

— Вот это я понимаю, — довольно сказал Пронька и, не шибко стесняясь, стал складывать все угощение в один мешок, который затем за спину перекинул.

Машка, увидев пряники, которые до этого от нее держали подальше, рот раскрыла. Видать, и самой захотелось. Я не стал ее дразнить — достал из кармана пряничек в виде звезды, на такой случай припасенный, и девочке протянул.

— Благодарствую, Гриша! — запрыгала она волчком возле меня.

— Чего стоим, колядники? — громко продекламировал Проня. — Пора и в дорогу! Хорошего — помаленьку!

— Спаси Христос, благодарствуем, хозяева, за угощения! — хором проговорили они и вместе затянули:

Хозяину дома, доброму казаку,

Чтоб скотина паслась на сочном лугу,

Чтоб хлеба родили нивы до небес,

Чтоб сторожем верным был в доме пес,

Чтоб враг лукавый сюда дороги не нашел,

А кто с дурной думкой — тот мимо прошел!

— Любо! Ступайте с Богом! — перекрестил дед колядников. — Идите, робята, дальше, станичников радуйте. Бог вам в помощь!

— С Рождеством грядущим! — хором крикнули колядники и гурьбой повалили к воротам.

«Коза» на бегу чуть рогами за косяк не зацепилась, от чего «медведь», и без того неуклюжий в своем наряде, запнулся и навалился на нее. В итоге оба ряженых оказались в сугробе.

Все дружно рассмеялись, особенно Машка радовалась, жуя пряник.

Долго еще по станице раздавались песни и заливистый смех то с одного, то с другого конца — молодежь не спешила расходиться, да и угощений по дворам хватало.

К ночи подморозило, звезды на небе горели особенно ярко. Мы с дедом вышли на минутку — подышать да просто на небо такое полюбоваться перед сном. Аслан, поплотнее натянув папаху, стоял рядом.

— Вон, гляди, — дед кивнул на небо. — Видишь, Гриня, высоко там, прямо над хребтом? Три звезды в ряд выстроились, а сбоку четвертая?

— Вижу, — сказал я.

— Так вот, — почесал он в затылке, — дед мой сказывал: ежели в сочельник эту россыпь ясно увидишь, то год ждет непростой. На ус мотай и легкой дороги не жди — испытаний на головы наши еще с достатком хватит.

— Ну а когда просто было, деда? — пожал я плечами. — Может, тебе по молодости вольготно жилось, али пращурам нашим на этой земле что-то просто так давалось? Не думаю. Мне, если честно, тоже не верится, что покоя ждать стоит. Но и печалиться о том незачем. Просто будем жить, радоваться тому простому, что имеем. По совести, по правде, по укладу, что предками нашими заведен.

— Добрые слова, Гриша, верно, гутаришь, — улыбнулся дед. — Матвей бы тобой гордился, — вздохнул он.

Я посмотрел на ту россыпь еще раз, прокрутив в голове дедовы слова.

— Пойдем спать, хлопцы, — скомандовал старик, и мы следом за ним отправились на боковую.

Сон был крепкий, без сновидений. А разбудил меня колокольный звон — сперва тихий, будто издалека, потом все громче, настойчивее.

Я перевернулся на спину, прислушался и стал подниматься. Колокол на станичной церкви ни с чем не спутаешь.

У домочадцев настроение с утра было приподнятое. Аленка доставала из печи кутью, дед надевал ту же справу, что и на крещение Аслана.

Наступило Рождество: хоть праздник сегодня, а до службы — никакого разговенья. Поэтому утренний стол накрыли просто: глиняная миска с кутьей, постные пирожки, хлеб, кувшин узвара.

Аленка, сняв платок, переставила кутью к красному углу, под иконы. Дед встал, перекрестился и начал:

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Ибо Царствие Твоё есть и Сила, и Слава во веки веков. Благодарим Тя в сей рождественский день за мир и покой, за Рождение Спасителя. Храни род наш, станицу нашу и даруй нам, Господи, силы и мудрости. Аминь.

Мы все перекрестились и расселись к столу. Рядом с миской лежала лишняя серебряная ложка — для тех, кого с нами уже нет. Каждый по очереди взял по ложке кутьи — пшеница, изюм, мед, сладко-тягучая.

— Добре, — сказал дед. — Снедайте понемногу да собирайтесь на службу.

Я натянул рубаху, бешмет, черкеску. На поясе — один кинжал. Аслан тоже надел новую справу, что ему еще на крещение готовили.

— Ну что, Сашка-Аслан, — подмигнул я. — Первое Рождество твое.

Он только по-доброму улыбнулся в ответ, и мы всей семьей поспешили из дому.

Возле церкви было людно.

Казаки в парадных черкесках, у кого имелись — с орденами и медалями на груди; бабы в лучших платках, девки в цветных юбках. Станичники выглядели на диво празднично.

Отец Василий службу вел торжественно. Голос у него и так добрый, а сегодня словно еще крепче стал.

— Христос рождается!

— Славим Его! — в ответ разом откликнулись станичники.

Я стоял сбоку, ближе к стене. Глянул на Аслана — тот внимательно разглядывал иконы, губами шептал недавно выученную молитву и крестился.

После службы народ не спешил расходиться. Казаки прикладывались ко кресту, свечи ставили.

— Христос родился! — громко сказал дед, выйдя из храма и перекрестившись.

— Славим Его! — ответили со всех сторон.

Едва мы отошли от церкви шагов на двадцать, как из переулка показались первые христославы — с большой звездой на палке, обтянутой бумагой, раскрашенной ярко.

Впереди — казачонок лет пятнадцати. Звезда над его головой вращалась, переливаясь в лучах зимнего солнца.

Христославы стали полукругом и складно пропели еще одну песню — о Вифлееме, о Спасителе.

Маша подошла и угостила их напеченными с утра пирожками.

— Спаси Христос, девица, — ответил ей казачонок. — Пусть и в вашем доме будет радость, и в новом году стороной его беда обходит.

Они двинулись дальше по улице, и еще долго слышалось: «Христос родился… Славим Его…»

Дальше, по обычаю, носили кутью. Аленка заранее горшочки заготовила. Деда отпустили домой, а сами пошли по знакомым. Зашли к Пелагее Колотовой, угостили кутьей, да пряниками и леденцами ее детвору.

Проведали семью Савелия. Федька, уже оправившийся от недавней хвори, радостный выбежал навстречу, Машка подала ему пряник первым, а я торжественно вручил леденец на палочке.

Заглянули к одинокому казаку Михеичу, которому руку срубило лет десять назад.

К Гавриле Трофимовичу, ну и, конечно, к моему боевому товарищу и наставнику Якову Березину.

Раньше в его доме бывать не доводилось — знал только, что у него жена Анфиса, две дочери да сын малой. Вот и познакомились по-людски, да и пригласили их к нам на гуся, а то Яков поминал помнится.

До дома добрались ближе к полудню. Аленка принялась за стол — сегодня, похоже, знатный пир намечался. Пост все-таки закончился.

Аслан принес из ледника большую миску с холодцом, который Аленка по моей просьбе наварила.

Помнится, когда я от ранения отходил и как болезный его ел, близкие только слюнки глотали — пост был. А теперь хватит всем. К нему — хрен и чеснок в мисочках.

— Аслан, еще узвар принеси да на стол поставь, — попросила Аленка.

Гусь копченый дошел, по словам деда, «до нужной кондиции» и занимал центральное место на столе. Золотистый, уже порезанный на крупные ломти, притягивал взгляд. Аленка испекла три круглика с мясом. Не обошлось и без кутьи.

Кувшины с узваром, в котором плавали сушеные груши да сливы, мед на блюдечке, хлеб праздничный, в форме конверта — «сгибушек Спасителя».

Стол вышел такой, что дед, улыбаясь, проворчал:

— Ну, слава Богу. Теперь можно и разговеться — все как у людей.

Аленка добавила миски с соленьями: огурцы, квашеная капуста с морковью, черемша.

— Самое время, — сказал я. — Подарками одарить. Дедушка, Алена, Маша, — вам тоже гостинцы к Новому году приготовлены.

Я достал кисет с табаком.

— Деда, это тебе. Табачок духмяный, с Рождеством Христовым!

Дедушка взял кисет, вдохнул запах, довольно хмыкнул.

— Спаси Христос, Гришка, — улыбнулся он. — Старика не забыл.

— Аленка, — я открыл аккуратную коробочку с иголками. — Это тебе. Немецкие. Говорят, по полотну идут, как по маслу. Такой мастерице без хороших иголок никуда.

— Ой… — только и сказала она. — Да ты что, Гриш… Они же… больно дорогие.

Аслан тут же подхватил:

— А это от меня, — протянул сверток поменьше.

Она развязала — внутри блестящие яркие шелковые и шерстяные нитки. В руки взяла, разве что на зуб не попробовала.

— Благодарствую, — тихо вздохнула, немного стесняясь, перекрестилась и убрала подарки подальше от любопытной Машки.

Я достал очелье. Машка как раз крутилась рядом, нетерпеливо выжидая.

Протянул ей бархатную ленту с бисерным узором.

— Это… мне? — прошептала она.

— А кому ж еще, — улыбнулся я. — Будешь настоящей казачкой в таком очелье.

Аслан не остался в стороне:

— А от меня, Машенька, тебе башмачки, — развернул тряпицу и достал аккуратную детскую обувку.

У девчонки глаза заблестели.

— Благодарствую! — она по очереди обняла нас обоих. — Я всем-всем покажу!

— Вот летом и будешь башмачки свои выгуливать, нынче холодно, — строго сказал дед девчонке, которая, радостная, уже подпрыгивала с подарками в руках.

Мы не садились за стол до прихода гостей. Сначала явился Яков Березин со своей семьей. Анфиса — жена его, невысокая, статная женщина с добрыми глазами. За подол ее держалась старшая девочка лет восьми; вторая, поменьше, из-за спины выглядывала. Сынишка Павел — совсем малой, года три, румяный с мороза, в новой рубашке, с интересом все разглядывал.

— Христос родился, Игнат Ерофеевич, — поклонился Яков.

— Славим Его, — ответил дед. — Проходите, Березины, без вас не приступали.

Следом пришли Бурсаки — Трофим, его жена да, конечно, Пронька.

Заглянули Сидор с Мироном — без жен, но с подарками. Сидор принес кувшин домашнего вина, Мирон — вязку вяленой соленой рыбки.

Хата наполнилась гулом голосов, стулья да лавки подвинули, кому-то и на сундуке место нашлось.

Дед перекрестился, поднялся:

— Ну, родные, — сказал. — Вот и дождались мы светлого праздника Рождество Христово. Слава Богу, что в этом году мы в тепле, под крышей да за общим столом. Благодарю Господа за тех, кто рядом. Не хватает нам сегодня Матвея, Настасьи, Вареньки и Оленьки. Пусть души их покоятся в Царствии Небесном…

Он на мгновение замолчал, никто его не перебивал, затем продолжил:

— Христос родился!

— Славим Его! — разом ответили и подняли кружки — кто с узваром, кто с винцом.

Трапеза была долгая и обстоятельная. Гусь пошел на ура, самым его ценителем оказался Яков. Холодец, пироги — все гости оценили.

Разговоры крутились вокруг событий минувшего года: кто чего посеял, каково уродилось, вспомнили погибших, помянули добрым словом.

Про найденный сундук, по негласной договоренности, никто не обмолвился — даже Пронька держал язык за зубами, хоть и видно было, что его распирает.

Когда все наелись, Сидор тихо затянул старую песню. Ее быстро подхватили, потом перешли на другую.

Голоса казаков были зычные, казачки отлично их дополняли звонкими переливами. Я слушал и в голове прокручивал картинки — вот такие же застолья в прошлой жизни.

Практически любой праздник раньше песнями заканчивался. Когда я был маленьким, после первого куплета вздыхал: «Ну, началось…», а повзрослев — понял всю прелесть таких посиделок.

Не заметил, как в этой домашней праздничной атмосфере, слушая старинные казачьи песни, стал вспоминать мелодии и слова.

— Чего ты там бурчишь себе под нос, Гриша? — толкнул меня Яков.

— Да… песня одна, — ответил я и осекся.

— А ну-ка, ну-ка, — прищурился он. — Давайте-ка, Гриша нас песней порадует! — громко объявил.

Я на миг замялся, даже растерялся: выступать не собирался.

Еще раз, почти в тишине, прокрутил слова — и затянул:

На горе стоял казак,

Он Христу молился,

Богородице, Святым

Низко поклонился…

Ойся, ты ойся,

За меня не бойся,

Я вернусь к тебе с войны —

Ты не беспокойся!

Станичники стали подхватывать, и скоро пели уже все вместе. Аслан же, уловив ритм, начал отбивать его — барабана под рукой не нашлось, так он ухватил Машину табуретку, зажал между колен и стучал, добавляя колорита.

Когда песня закончилась, на миг стало тихо, пока Яков не хлопнул меня от души по спине:

— Любо, Гриша, любо!

— Любо! — подхватили остальные.

— Эко ты завернул, — сказал дед. — Славная песня.

Я улыбнулся.

— Ну-ка, Гриша, — не унимался Яков, — может, еще чего споешь?

Я задумался, чтобы такое сейчас могло подойти, да из того, что я хорошо знал в прошлой жизни, и как-то в голове держалась песня «Казачья» Игоря Растеряева, который очень живо на гармони ее исполнял. А прокрутив слова и ритм понял, что она прямо про меня сейчас в этом мире.

Теплый ветер в поле летал, гулял, глядел, а потом

Этот ветер в окна влетел и мне рассказал он шепотом:

'Очень много смуглых ребят уже сегодняшним вечером

К нам придут рубить всех подряд крича на тюркском наречии'.

А я в свои тринадцать годков понюхал смерти и пороху,

Голову снимаю легко как будто шляпку с подсолнуха.

Не рискуй с такой детворой на саблях в поле тягаться ты,

Было выходил и один в соотношенье к двенадцати.

Я не заметил, как разошелся, даже глаза закрыл, полностью отдавшись песне.

А когда стих, увидел удивленные лица — для гостей, похоже, эти слова стали культурным шоком.

— Кхе-кхе… — прокашлялся дед. — Ну, внучек, ты дал…

— Это ты чего ж… про себя пел, что ли? — ошарашенно спросил Яков.

— Не знаю, Михалыч, — пожал я плечами.

Спасибо Сидору — он отвел внимание, тут же затянув очередную всем известную песню. Гости быстро подхватили.

Потихоньку стали расходиться. Сначала Бурсаки, потом Березины, за ними и остальные. Аленка убирала со стола, Машка ей помогала. Все разошлись по своим углам.

Я вошел к себе в комнату, притворил дверь — и только тут заметил, как с комода на меня внимательно смотрят знакомые янтарные глаза.

Хан весь вечер перед гостями не отсвечивал, сидел, лакомился мясом, что я ему пару раз приносил.

— Ну здравствуй, дружище, — тихо сказал я, подходя. — От песен устал?

Он чуть дернул головой, что-то прощебетал — словно соглашаясь.

Я аккуратно пригладил его по голове, он в ответ потянулся, как кошка.

— Спасибо тебе, Хан, за то, что ты есть, — прошептал я. — Не знаю, каким провидением Господь такого друга мне дал, но благодарю Его от всей души.

Сокол склонил голову набок, глядя почти прямо в глаза. Мне вдруг показалось, что он прекрасно понимает мои слова.

— Давай ко сну собираться, — сказал я. — Не за горами опять дорога, и пока совсем не ясно, что она нам сулит.