Казачонок 1860. Том 3

Глава 12 Крот в станице

Все произошло очень стремительно.

Я летел вперед без прикрытия, на скорости, чтобы предотвратить гибель раненого казака, и когда меня сбили с ног, толком ничего понять не успел. Будто самосвал, несущийся под горку, пронесся, задев незначительное препятствие и отшвырнул в сторону. Кратковременная дезориентация, провал в темноту и потеря сознания.

А когда очухался — было уже поздно.

Слова абрека, собирающегося насадить меня на кинжал, я разобрал отчетливо. Этот ухорез решил отомстить мне за смерть Умара, которого я подстрелил в предгорьях еще летом, когда ходил на охоту. Тогда мне удалось пленить молодого горца. После того на трех девок сменяли, включая Устинью Тарасову.

Мысли эти пронеслись в голове за какие-то доли секунды. Абсурдно, но это была обычная попытка моего сознания построить причинно-следственные связи. На «воспоминания перед смертью» все это никак не походило.

Не успел я додумать, как кинжал, продолжавший приближаться к моей груди, вдруг остановился в паре сантиметров от цели. Горец, сжимавший его, дернулся, потом еще раз, и еще. После чего повалился на бок.

Благо, что не на меня — а то своей массой вполне мог вогнать в меня.

Я повернул голову и увидел Аслана в облаке дыма. Странно, но звука выстрелов не разобрал — только непонятный гул. Аслан стрелял на ходу. Прямо в этот миг он выныривал из дыма, оставленного после трех выстрелов подряд из Лефоше.

В паре шагов справа от него несся Яков Михалыч, с шашкой и револьвером в руках. На ходу он окинул меня быстрым взглядом, понял, что срочной помощи мне не требуется, и ворвался в сечу, которая уже входила в завершающую стадию.

— Аслан, помоги нашим! — попытался крикнуть я, но голос звучал, будто из бочки.

Главное, что до адресата слова добрались.

Аслан развернулся к рукопашной, где в трех местах сцепились наши казаки с горцами, и сделал еще несколько выстрелов, по всему видно — опустошил барабан окончательно.

Я заметил, как абрек, что прорывался с левой стороны, сложился пополам и упал лицом в снег, так и не успев толком поднять ружье.

Яков тем временем добрался до оставшихся. Несколько выверенных, ударов шашкой — и бой был окончательно завершен.

Я попытался подняться на ноги. Сначала пришлось повернуться на бок, потом встать на колени. Где-то на этом моменте мне помог Аслан.

— Гриша, ты как? — расслышал я теперь уже вполне отчетливый голос.

Ну, слава Богу. Похоже, сбой со слухом был кратковременный — а то такого счастья мне ну совсем не надо.

— Нормально, Аслан, нормально. Жить буду, благодаря тебе!

— Да брось, Гриша! Давай вот сюда, посиди чутка, — с этими словами он подтянул меня к камню, рядом с которым валялась небольшая овечья шкура, и усадил так, чтобы я мог опереться спиной.

Я огляделся по сторонам и увидел, как в нашу сторону уже бегут казаки из основного отряда. Где-то поодаль, чуть выше, у ельника, еще раздались несколько последних выстрелов. На этом бой и завершился.

Рядом Аслан уже убирал револьвер в кобуру. Я разглядел фигуру атамана, раздающего на ходу приказы.

— Раненых перевязать и — к станице. Поспешать надо! — кивнул он на наших. — Горцы живые есть?

— Имеются, — отозвался кто-то. — Пока троих нашли. Все подранены, но живы покуда.

— Раны проверьте, чтобы кровью не истекли. И тоже в станицу их, — распорядился атаман.

Кто-то уже по его слову начал сбор трофеев, разбросанных вокруг. Тела убитых горцев стаскивали в ряд. Вышло их в конце концов без малого дюжина, включая того самого в более дорогих одеждах, которого я приметил, когда с Ханом разведку проводил.

Трофеи складывали в одну кучу, с убитых врагов тоже снимали все ценное.

Живых горцев так и осталось трое. Все подранены, но до станицы дотянуть шансы имели. Их оттащили чуть в сторону, у двоих раны перевязали, третий был совсем плох — только стонал сквозь зубы.

— Гляди, чтоб кровью не истекли, — напомнил Гаврила Трофимыч. — Они нам живыми нужны пока.

— Этому надо ногу перетянуть повыше раны, иначе не довезем, — я ткнул пальцем в самого тяжелораненого абрека.

Паша кивнул, срезал с его рубахи кусок материи и перехватил как надо. Я уже хотел отойти, но краем глаза заметил у того в поясе что-то светлое.

Это оказался клочок бумаги, сложенный вчетверо и заправленный за поясной ремень.

Для обычного горца какие-то документы с собой — вещь не типичная. Я осторожно вытащил бумагу, развернул.

Несколько кривоватых, но вполне себе понятных слов: «Балка за Глинистой. Разъезд. На рассвете».

Видно было, что писал человек грамотный, пусть и не писарь.

— Чего там, Гриша? — Яков оказался рядом, как обычно подойдя тихо.

— Потом, Михалыч, — так же тихо ответил я и сунул бумажку во внутренний карман черкески. — Не сейчас.

Он чуть прищурился, но кивать не стал, только фыркнул.

Раненых наших аккуратно по двое подхватили и потащили к тому месту, где стояли кони. У нас таких оказалось пятеро. Один из них получил довольно тяжелое ранение в живот — шансов у казака выжить при нашем уровне медицины почти нет. Но как Бог даст.

Потом кто-то подогнал и трофейных коней — тех самых, что нашли у ельника, где сидели непримиримые. На них же погрузили собранные трофеи.

— Так, — подытожил атаман, оглядываясь. — Порядок такой. Впереди пара — Захар и Василий — разведкой идете. За ними — раненые, шагом, не гнать, не трясти лишка. Потом — трофейные кони. Остальные замыкают. Не дай Бог, чтоб по дороге никто из этих, — он кивнул на пленных, — не решился своих отбить.

Аслан подвел Звездочку, я взобрался в седло. В целом после того столкновения уже чувствовал себя нормально. Вот что значит молодой организм, да еще с возможностями регенерации и быстрого восстановления.

Жрать, правда, хотелось неимоверно, но это я собирался исправить прямо по дороге, пожевывать чего-нить в седле. Запасы-то имелись. Хан устроился в своем коконе, куда я забросил пару хороших кусков мяса из сундука.

— Молодец, Хан, — тихо похвалил я пернатого. — Добре сегодня поработал, отдыхай теперь.

Через пару минут колонна двинулась размеренным, осторожным шагом, как и было велено начальством. Лошадей горцев вели в поводу. Они фыркали, мотали головами, но в целом шли сносно.

Яков подъехал ближе, пристроился сбоку. Молча ехал рядом какое-то время, будто подбирая слова.

— Ну, выкладывай, — наконец проворчал он. — Что это ты там сегодня учудил? Не первый раз уж замечаю за тобой такое.

Я вздохнул, прекрасно понимая, что хочет выведать пластун, но место и время явно не располагали к таким разговорам.

— Не на ходу, Яков Михалыч, — честно ответил я. — Давай до дому доберемся, сядем спокойно — там и поговорим.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

— Добре, — буркнул только.

Повисла короткая пауза. Потом он вдруг дернул повод и глянул на меня по-другому.

— Ты мне лучше вот что скажи, герой, — в голосе чувствовалось раздражение. — Ты чего туда один без прикрытия попер, словно бешеный? Смерти своей ищешь?

Я поморщился.

— Там наш раненый лежал, — сказал я. — Сам же видел, прикончили бы его вмиг. А я был ближе всех, не мог иначе.

— Ближе всех, — передразнил Яков. — Ты хоть понимаешь, что тебя там и вправду могли жизни лишить? Ты пластунам стать собираешься — так что думать должен головой, а не сердцем. Иначе в следующий раз все дело загубить можешь.

— Понимаю, — ответил я. — Сейчас понимаю. А тогда будто бес вселился. Да и правда — убили бы казака.

— Ладно, — бросил он. — Ругать потом будем, сегодня ты уже свое получил.

— Чего там абрек тебе выкрикнул? Когда над тобой с кинжалом навис.

— Знаешь, за что он меня жизни лишить хотел? — спросил я Якова и, дождавшись, когда тот с вопросом переведет взгляд на меня, продолжил: — За Умара он меня хотел убить. Сказал: «За Умара ответишь, сын собаки».

— Какого еще Умара? — уточнил Яков.

— Помнишь, летом, когда я в предгорья на охоту ходил? — напомнил я. — Привел тогда двух коней, мальчишку-горца да Умара мертвого. На живого потом трех девок из станицы сменяли. Там еще Устинья Тарасова среди освобожденных была.

— А, — Яков кивнул. — Было дело: помню был такой. Огрызался все.

— Вот, а за убитого мною Умара, выходит, и мстили, — сказал я. — Меня тогда, помнится, предупреждали, что старшие братья живы и шибко неугомонные. Вот волна, гляди, как докатилась. Был ли этот, застреленный Асланом, братом тому Умару, или просто много знал — не ведаю. Но вот интересно, как он меня признать сумел. Я, например, его ни разу в жизни не видывал.

Мы пару минут молча ехали, переваривая сказанное. Снег тихо поскрипывал, дыхание лошадей шло в такт.

— Знаешь, что тут еще занятное, — добавил я. — Бумажку помнишь?

— Угу.

— Так на ней были сведения о нашем разъезде и времени. Худо дело — похоже, предатель среди наших. Я поэтому и просил тебя повременить. Надо сначала атаману сказать, а уже потом решать, что с этим делать. Иначе спугнем, и потом ищи-свищи ветра в поле.

— Сами бы они такое не написали, — хмуро сказал он. — И точное время не знали бы.

— Значит, в станице, либо рядом, завелся кто-то, кто горцам важные сведения сносит, — подвел я.

До станицы добрались уже затемно. Все вымотались, включая лошадей. Нас ждали, и, получив вести, что погибших покамест нет, многие облегченно выдохнули.

Раненых понесли сразу к избе эскулапа. Туда же атаман велел и абреков свести. Коней горцев, нагруженных трофеями, погнали к правлению. Порядок есть порядок.

— Гриша, — Гаврила Трофимыч глянул на меня. — Домой дуй. Отогрейся, голову прочисти, а как отдохнешь — с утра в правлении жду. Разговор у нас будет.

— Слушаюсь, атаман, — отозвался я.

Мы с Асланом отвалились от общей колонны у площади и шагом потянулись к нашему двору. Жрать хотелось зверски. Я на ходу схрумкал пару сухарей да хлеб с куском сала. В сундуке, конечно, запасов хватало, но не стану же я посреди дороги прям в строю пировать, невесть откуда взявшийся, устраивать — так что только червяка заморил. А организм молодой, да еще и усиленный способностями, все давно переработал. Желудок урчал.

Хан в своем коконе тихо ворочался, поскрипывая когтями. Нелюбо ему так путешествовать, но хоть обратно шагом двигались, а туда ведь и рысью, и галопом неслись. Я только сейчас по-настоящему понял, что бедолаге пришлось перенести в этой мохнатой клетке.

Аслан ехал рядом, молчал, только иногда ладонью по шее Ласточки проводил.

Он тоже устал, но держался бодро. Мы свернули за знакомый плетень, и Звездочка сама прибавила шаг, чутко чувствуя, что дом близко.

Алена, должно быть, услышала нас еще в хате. Дверь распахнулась, и она выскочила на крыльцо. Увидела меня, замерла на миг, будто не веря, потом почти бегом слетела со ступеньки. Машка следом выскочила и кинулась ко мне.

— Гриша! Живой!

— Живой, Маш, — ухмыльнулся я, слезая из седла. — Какой же еще, девонька!

Алена подошла медленнее.

— Напугали вы нас, — тихо сказала она.

— Доля такая казацкая, Алена. Некуда деваться. Не забывай, где живем и что казачка ты теперь, — ответил я. — Вот замуж выйдешь, да Аслана в войско примут — так и будете жить. Учись это принимать и головой, и сердцем. Нету у нас другого пути, и не будет, по всей видимости, на нашем веку.

Алена перевела взгляд на Аслана. Тот стоял, держась чуть поодаль. Она подошла, скромно его обняла и поцеловала в щеку.

Дверь хаты скрипнула. На пороге показался дед — Игнат Ерофеевич. Вышел не торопясь, в теплушке поверх ватного бешмета, будто и ко сну не собирался.

Он внимательно осмотрел нас обоих, задержал взгляд на моем лице, где наверняка было написано, что день вышел так себе. Потом перекрестил.

— Спаси Христос, — негромко произнес он. — Что вернул вас обоих. Заходите уже, нечего на дворе мерзнуть.

— Сейчас, деда, будем. Только лошадок на ночь пристроить надо.

Пока мы с Асланом устраивали коней, Алена унеслась накрывать на стол — повечерять.

Я вспомнил еще раз про записку, которая лежала за пазухой.

«Балка за Глинистой. Разъезд. На рассвете».

Это был не Умар и не его братья. Этот его родственничек, возможно, и случайно в том отряде оказался, а не на меня конкретно охоту вел. Ведь то, что я там окажусь, вовсе не было предсказуемо. Да и глупо — можно придумать способ попроще, чтобы меня из станицы выманить, или подкараулить, где в дороге, коли уж решили твердо за родственничка отомстить.

Выходит, их грамотно навели именно на десяток Урестова.

— Гриша, — Аслан дернул меня за рукав. — Ты чего задумался?

— Да так, — отмахнулся я. — Кишка кишке бьет по башке.

— Чего? — вытаращился он.

— Вечерять, говорю, пошли, джигит!

Завтра надо обязательно обсудить все это с атаманом — может, у него какие мысли будут. Да и, возможно, Михалыч уже шепнул Гавриле Трофимычу насчет той бумаги — глядишь, это и было поводом меня утром в правление выдернуть.

Проснулся я какой-то разбитый, будто не спал, а мешки всю ночь ворочал. Но раз глаза сами собой открылись еще до рассвета — значит, организм по инерции уже привык просыпаться. Отменять пробежку из-за вчерашней замятни не стал.

Пронька уже ждал у ворот, как штык. Переминался с ноги на ногу, но виду, что мерзнет, не подавал.

— Ну что, Проня, побежим? — хмыкнул я.

— А то, как же, — кивнул он.

Не успели мы толком отдалиться, как в бешмете нараспашку нас нагнал Аслан.

— И я с вами, — выдохнул он.

— Сам напросился, — пожал я плечами.

Бежали по утоптанной улице к выезду из станицы. Снег поскрипывал под ногами, мороз щипал щеки. Пару первых минут дыханию привыкнуть было непросто, а потом ничего — в норму пришло.

Пронька дышал ровно, как положено. Как-никак с лета круги нарезает, почитай поболе моего. Аслан сначала держался вровень, даже на полкорпуса вперед вырвался.

Но уже к середине круга стал отставать, дыхание сбилось, пар валил, как от чайника. Пришлось сбросить темп, чтобы джигита не угробить.

Когда вернулись ко двору, Аслан, прислонившись к плетню, еще пару минут только воздух ртом ловил. Потом все-таки выпрямился, вытер рукавом лоб.

— Братцы, я с вами хочу бегать, ну и остальную науку воинскую постигать, — выговорил он наконец. — Негоже, чтобы я после какого-то круга вокруг станицы дышать не мог. Не дело это для воина.

— Добре, Аслан, — кивнул я. — Вон, Пронька уже все почитай освоил, так что, если меня дома нет — не отлынивай, к нему присоединяйся.

Он довольно улыбнулся, подмигнув Проньке.

— Идем в хату, согреемся.

Пронька отправился к себе, а мы с Асланом пошли домой. По дороге я протянул ему полтину.

— Держи, — сказал я. — Помнишь, вчера про Машкины башмаки говорили?

Он кивнул и вопросительно посмотрел на меня.

— Сходи сегодня к Степанычу-сапожнику, в лавке которого нас вчера пряниками угощали, — улыбнулся я, вспомнив ту картину. — Закажи для Машки башмачки, да чтобы к Рождеству стачать поспел.

Аслан кивнул.

— Мерки у Машки сам придумаешь как взять. Ну или что-нибудь из ее обувки прихватишь, чтобы новая как надо сидела, можешь чутка с запасом — девочка быстро растет. Сколько стоит, спросишь. Если полтины не хватит, скажешь: как готово будет — рассчитаемся. И скажи, что тебя Григорий Прохоров отправил, а то черт его знает, этого сапожника, что у него на уме.

— Добре, сделаю, Гриша, — коротко ответил Аслан.

— Здорово ночевали, Гаврила Трофимыч, — вошел я к нему.

— Слава Богу, Гриша, — поднял на меня глаза атаман. — Проходи давай, — он кивнул на лавку. — Садись. Сейчас Яков зайдет — и погутарим.

Я сел на край лавки, возле стены. Дверь скрипнула, и в горницу протиснулся Михалыч. Снял папаху, отряхнул снег.

— Здравы будьте. Вызывали, Гаврила Трофимыч? — спросил он.

— Вызывал, вызывал, — кивнул атаман. — Про дело вчерашнее говорить станем. Садись. В ногах правды нет.

Яков сел рядом, чуть ближе к столу. Атаман какое-то время молчал, перекладывал с места на место гусиное перо, потом кивнул мне.

— Давай, Гришка, показывай свою находку, — сказал он.

Я вытащил из внутреннего кармана аккуратно сложенный клочок бумаги, расправил и положил на стол.

Атаман с Яковом наклонились.

— «Балка за Глинистой. Разъезд. На рассвете», — прочитал вслух Гаврила Трофимыч. — Етишкин корень…

— М-да… — тяжело вздохнул Яков. — Собаки.

— Вот это меня и грызет, — сказал я. — Знали они, что десяток Егора Андреича там будет, и поджидали.

Атаман потер ладонью подбородок.

— Кто у нас знал, что Урестов на рассвет разъезд поведет? — задумчиво проговорил он. — Яков, пиши, я по памяти сейчас скажу.

— Сам Урестов, дежурный по правлению, писарь мой, Дмитрий Гудка, который приказ написал. Я сам, ты, Яша, ну и пара стариков, кто график патрулей составляет. Да те, кому самим в разъезд идти, естественно.

— Еще ж бабы их, — вставил я.

— Бабы — то отдельно. Не принято у нас дома о таком болтать, — отмахнулся атаман. — Меня другое гложет.

Он ткнул пальцем в бумагу.

— Тут не просто «разъезд к Глинистой», — сказал он. — Тут именно сказано «на рассвете». И место указано верно. А про балку ту даже не все из наших знают, что там удобно засаду ставить.

Яков кивнул.

— Урестов про маршрут в правлении говорил, — припомнил он. — При мне. Писарю диктовал. Мы с тобой, тогда как раз карту смотрели, Гаврила Трофимыч.

— И кто еще при том был? — прищурился атаман.

Михалыч задумался.

— Кого-то еще помню, — сказал он. — У печи стоял, грелся, кажись. Не скажу точно кто. Тогда внимания не обратил — голова другим занята была, — он постучал пальцем по столу.

— Вспомнил, — хмуро сказал Яков. — Наш новенький подводчик, как его… Семен, что ли. Которого две седмицы назад появился.

— А откуда он вообще здесь взялся? — перевел я взгляд на атамана.

— А кто его знает, — ответил тот. — Товары от Макарова в станицу вроде как возит. Вот и отирается здесь частенько. Вот только ума не приложу, если это он как смог пронюхать про разъезд.

— Вот и первое совпадение, — пробормотал я. — Вполне его могли к нам отправить совсем для другой цели.

— Про братца Умара мне Яков поведал, да и сам я тело признал, — тихо сказал атаман. — Не думаю, что месть тебе с этой, — он постучал пальцем по бумаге, — бумагой связана. Но на чеку быть стоит. Сам чего думаешь, Гриша? У тебя башка всегда по-другому варит, для того и позвал.

— Крота искать надо в станице, — ответил я. — Вряд ли он из других мест. Семен — это подводчик или кто другой — то доказать надо. Не гоже ведь человека так, огульно, обвинять.

— Как ты его назвал? — не понял Гаврила Трофимыч.

— Крот. Смысл простой: свой он, да только яму под своими же роет. Одно слово — крот.

— Смысл понятен, хай будет крот, — буркнул атаман. — Не люблю, когда подо мной землю роют.

— Так, — он положил ладонь на бумажку. — Порядок будет такой. Про записку эту пока никто, кроме нас троих, не знает — и знать не должен.

— А дальше? — спросил Яков.

— А дальше, — атаман перевел взгляд на него, потом на меня, — вы вдвоем, как чутка отдохнете, глядите в оба по сторонам. Перехватить нам этого крота потребно. Сейчас так обошлось, а мог ведь и весь десяток полечь.

— Понял, — кивнул Яков.

— И еще, — добавил атаман. — Гриша, я об этом бумагу составлю для Андрея Павловича. Глядишь, у него соображения какие будут.

— Добре, все правильно, Гаврила Трофимыч.

Яков молча кивнул, подбородком дернул.

Я посмотрел на бумажку под широкой ладонью атамана.

В голове вертелась только одна мысль.

Если крот у нас и правда завелся, то он вполне может быть уже давно среди нас. За руки здоровается, в строй встает или делом каким в станице промышляет. Вспомнилось и то, когда Лещинского наши казаки вели, а тот через очень хитрую балку сбег. И Яков тогда сказывал, что помог ему видать кто-то из наших. В теории это мог быть один тот же человек, что и сейчас.

Если им окажется подводчик Семен — это еще полбеды, там проще все. Но что-то мне подсказывает, что собака зарыта гораздо глубже.