Ключи от бездны

Биргер Алексей. Ключи от бездны

В ту апрельскую ночь 1946 года в кремлевскую программу кинопоказа (а крутили обычно по два фильма) неожиданно был включен «Голем», классика еще немого кино. И все смотрели, как глиняная кукла, оживленная человеком, разгуливает по золотому городу Праге, совершая убийство за убийством. Участники просмотра то и дело исподтишка поглядывали на Хозяина, пытаясь разгадать, что у него за настроение, почему именно сейчас и именно такой фильм пришелся ему по сердцу. Но Хозяин оставался бесстрастным — внешне, во всяком случае. Никто из Политбюро не мог раскусить, что означает его внезапное желание посмотреть этот фильм: приговор кому-то определенному или хитроумное руководство к действию — из тех руководств, которые надо правильно понять, если не хочешь кувыркнуться с вершины власти.

И лишь потом, в начале четвертого ночи, когда из кинозала перешли к столу, уставленному бутылками красного вина и коньяка, фруктами и всеми полагающимися закусками, включая цельных молочных поросят, расположенных по разным его концам — особое пристрастие Хозяина — он сказал, обгладывая поросячье ребрышко:

— А такая кукла, которая ходит и убивает, очень нам пригодилась бы. Может, производство таких кукол получилось бы и пострашнее любой атомной бомбы, а? Кстати, — он резко повернулся к Берии, — как продвигается наше дело с атомной бомбой?

Берия ждал этого вопроса. Быть не могло, чтобы Хозяин не поинтересовался проектом, и все документы были у Берии под рукой. Он готов был уже предъявить их и сделать полный доклад, но вдруг ему почудилось, что Хозяин в неплохом настроении — в том настроении, когда можно затронуть и скользкие темы. Берия решил рискнуть, пользуясь моментом, и заговорил об откровенном саботаже со стороны знаменитейшего академика. Он никак не мог взять в толк, почему Хозяин бережет этого академика. Ну, лауреат Сталинской премии, герой Труда, тремя орденами Ленина награжден, один из ближайших кандидатов на Нобелевскую премию, друг всех виднейших ученых мира, которые по отношению власти к нему, этому академику, делают для себя выбор, как им самим относиться к Советскому Союзу — и все равно, не таких обламывали и убирали. И почему-то Хозяину неприкрытое хамство академика нравится, нравится, когда он заявляет, что те, кто в ядерной физике смыслят как свинья в апельсинах, пусть в физику и не суются, даже если в политике они гении. Любого другого за такое хамство Хозяин сгноил бы, а тут — лишь посмеивается в усы. И ище больше посмеивается в усы, когда академик прикладывает самого Берию. Словно говорит Берии: мол, смотри, ты у меня всемогущий ровно настолько, насколько я тебе дозволяю, а если перестану дозволять — так тебе любой в морду наплюет, и ты у меня утрешься. Любит Хозяин стравливать людей, только им от этого не легче…

Набравшись духу, Берия заговорил о том, что академик явно саботирует ядерный проект.

— Вот посмотрите, — тихо говорил он Хозяину, предварительно оглянувшись и убедившись, что все другие члены Политбюро сидят не ближе, чем в трех метрах от них, — по нашим данным, агрегат для производства чистого кислорода, который наш академик должен был создать, выходит в два с половиной раза дороже, чем уже существующий английский агрегат. Это же никаких народных денег не хватит, если за кубометр кислорода мы будем выкладывать в два с половиной раза больше, чем англичане! А академику, замечу, были созданы для работы все условия, твори не хочу, чтобы сделать лучшее в мире…

— Ты мне скажи, — перебил его Хозяин, — для производства нам нужен совсем чистый кислород?

— Да, — подтвердил Берия, — совсем чистый.

— И с этой установкой кислород выходит чище, чем у англичан и американцев?

— Ну… — Берия задумался. — Во всяком случае, не хуже.

— Значит, выходит еще лучше, раз ты так говоришь, — рассмеялся Хозяин. — А теперь подумай. Наш народ — великий народ. Погляди, как он напрягся, чтобы Гитлера одолеть. Так неужели он не напряжется еще немного, чтобы у нас была атомная бомба? Одна дорогая установка — это не потеря Донбасса и не вывоз заводов на Урал. А? Как-нибудь народ оплатит. А за ценой нам стоять нельзя…

Он покачал головой. Берия понял. Еще бы, прошло немногим больше месяца с Фултонской речи Черчилля. Выстраивалась новая система взаимного страха, и Хозяин считал необходимым, чтобы в этой системе последнее слово оставалось за ним.

Конечно, зерно сомнений Берия заронил, и оно дало свои всходы. В августе Совет Министров примет решение о нецелесообразности созданной академиком установки, и его подвергнут некоей мягкой разновидности домашнего ареста. Большего Хозяин сделать не разрешит, и все доводы Берии разобьются о его странную симпатию к академику.

Но все это будет потом, и не так, как могло бы быть… А у этого разговора последствия окажутся совсем неожиданными. И последствия эти уже готовы были коснуться Сергея Матвеевича Высика, начальника милиции небольшого подмосковного местечка.

Много лет спустя Высик размышлял, что могло бы быть, поведи он себя несколько иначе, попробуй сразу выпрыгнуть из мясорубки, начавшей его затягивать, а не устремляться вперед, чтобы в последний момент чудом проскочить между ножей этой мясорубки целым и невредимым. И стоило ли ему выкидывать ту старую детскую куклу? Может, лучше было бы оставить на память, и тогда эта кукла не снилась бы ему порой, с поблескивающими глазками и с окровавленным ножом в негнущихся пальчиках. Не снился бы ему и другой сон, про пустой город и про белые тени людей на черных сожженных стенах — людей, пойманных в движении, в преходящих заботах о сиюминутном…

Но кому дано предвидеть будущее?

А на исходе той ночи, когда Хозяин прокатил в лимузине по Арбату, машинально щурясь на первые проблески рассвета, судьба Высика была решена на многие годы вперед. Хозяин размышлял о том, что — да, куклы-убийцы были бы пострашнее атомной бомбы и что стоит подписать распоряжение о создании строго секретного исследовательского центра, где проблемами работы с человеческой психикой занялись бы с новой, неожиданной стороны.

Последствия задуманного в тот момент эксперимента аукнутся Высику не раз — и больше всего спустя сорок с лишним лет, в олимпийское лето восьмидесятого года.

Однако в первую очередь начальнику местной милиции предстояло разобраться совсем с другими делами.