Ключи от бездны

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Высика обыскали, изъяли пистолет и удостоверение сотрудника милиции, сопроводили наверх. В его кабинете все было переворочено, сейф вскрыт. Там трудились еще трое. И все — в офицерских чинах, никого не было ниже капитана. Московская закваска чувствовалась в них сразу — и это, как ни парадоксально, Высика успокоило. Будь его арест местной инициативой и местной самодеятельностью, его никто и слушать не стал бы, подобрали бы ему статью, и хана. А раз им интересуются высокие инстанции — значит, он для чего-то нужен. И, значит, его доводы и объяснения по крайней мере выслушают: хотя бы для того, чтобы выяснить, сколько ему известно. А уж если зацепочка найдется, то можно и покрутиться…

— Вы поаккуратней, — предупредил Высик. — Тут уголовные дела, следственные материалы.

Проводившие обыск дружно заржали.

— Я без всяких, — добавил Высик. — Допустим, я в чем-то виноват, хотя сам не знаю, в чем. Но тому-то, кто придет после меня, оперативные разработки по той же банде Сеньки Кривого ой как понадобятся, без них он еще два года эту банду будет ловить…

К Высику подошел самый старший по чину, полковник.

— Не знаешь, в чем виноват? Так тебе объяснят!

Лицо у него дернулось, будто он хотел ударить задержанного, но не стал этого делать. Поглядел прямо в глаза Высику, стоявшему по струнке, фыркнул и отошел.

— Все материалы по банде изымаются, ясно тебе? — сказал он, окинув взглядом разгромленный кабинет.

— Так точно! — ответил Высик.

Полковник резко повернулся к нему.

— Ты дурачка-то из себя не строй! Тоже мне, Швейк выискался! Да знаешь, как мы таких Швейков…

Он не договорил, потому что один из двух майоров — не тот, что сопроводил Высика наверх, а другой — спросил, поддев сапогом куклу:

— А это у тебя что такое?

— Кукла, — ответил Высик. — Подобрал на улице. Думаю, хорошая кукла, если какая-нибудь девчонка потеряла, то ревет, небось, навзрыд. Приберу, думаю, и поспрошаю завтра местную ребятню, не терял ли кто такую куклу.

— Добренький, понимаешь… — проворчал майор, сапогом загоняя куклу в самый угол. — Может, ты детишек и конфетками угощаешь? Отравленными, а? — с неожиданной злостью выпалил он.

— Никак нет, — ответил Высик.

— Вот это что у тебя такое? — спросил полковник, показывая Высику очередную папку.

— Дело о пьяной попытке покататься на тракторе, как и написано, — ответил Высик. — Суд постановил как надо. За диверсию в виде умышленной порчи колхозного имущества. Никаких замечаний по этому делу не имел, даже отмечен был за четкое ведение следствия.

— И это тоже в опись включай! — Полковник швырнул папку на стол.

— Я извиняюсь, — сказал Высик, — а почему без понятых?

— Нам понятые не нужны! — ответил тот майор, который первым встретил Высика.

— Еще раз выступишь, пасть заткнем, — пообещал полковник.

Высик стоял навытяжку и думал о том, где же он мог ошибиться. Вроде, так ловко у него все сходилось, и все сталкивались лбами, а он оставался в стороне и спокойно обезвреживал банду. Конечно, была вероятность, что подвели академики, в своем отчете перед генералами наговорив или написав что-то не то, если не напрямую потребовав ареста Высика, как слишком много знающего и слишком сующего нос не в свои дела. Но вряд ли. Академикам Высик верил, и в этой вере оставался крепок. Скорее другое. Затевая свою игру, Высик исходил из того, что и все остальные играют хоть по каким-то правилам — зверским, жутким, но действующим и действительным. Но что игра может пойти безо всяких правил, он не ожидал. Максимум, что могло быть, по его мнению — что к нему приедут допросить на месте про оба убийства, связанные с секретными научными делами, поинтересуются, как он ведет следствие, строго-настрого укажут, в какую сторону можно двигаться, а в какую нельзя. Однако что его решат прибрать — за то лишь, что имя такого-растакого Высика раза два за последние дни промелькнуло в докладах для высоких инстанций… И, главное, почему после того, как особист пытался прикончить его втихую, инсценировав несчастный случай, вдруг решают устроить шумный, напоказ, арест? Высик считал, что догадался правильно: от него хотели избавиться тихо, потому что он был свидетелем прокола определенных лиц — провала доверенной им организации безопасности ученых, создающих то ли атомную бомбу, то ли нечто не менее жуткое. Если бы его решили устранить официально — через арест и расстрел — то в следственных документах по его делу этот провал отразился бы, так или иначе, шила-то в мешке не утаишь, и начальство повыше того, которое этот провал допустило, принялось бы рубить головы направо и налево… Так что же получается: они перестали бояться гнева высшего начальства? Или решили списать весь провал на него, на Высика? Все равно, арестовав его, они подставляются сами, и не понимать этого не могут.

Выходит, что-то произошло, и все роли изменились?

Но что могло произойти?

Прежде всего, не надо забывать, что у тех, кто сейчас его арестовывает, форма МГБ, а не ГРУ, к которому принадлежал погибший. Соперничество между двумя ведомствами, извечное желание подставить ножку друг другу? Взаимные проверки? Или?..

Над всем этим и над многим другим Высик размышлял, пока завершался обыск, пока его везли в Москву.

Когда Высика в пятом часу утра вели к машине, он сказал все еще бледному дежурному:

— Чтобы без фокусов, пока меня нет, ясно?

Его конвоиры только хмыкнули, а Высик зафиксировал, что и эта наглость сошла ему с рук. Да, с ним обращались достаточно бережно, несмотря на все угрозы, которыми время от времени его осыпали. Высик и это взял на заметку. Он раздумывал, стоит ли «подавить» на них еще, чтобы проверить, до каких пределов простирается их терпение.

Когда в автомобиль загрузили арестованные документы и он подал назад, разворачиваясь по направлению к Москве, Высик увидел, как дежурный схватился за телефонную трубку. Выходит, все это время пользоваться телефоном ему было запрещено.

«То-то паника сейчас начнется!» — подумал Высик.

Не сказать, что им овладело спокойствие, но появилось какое-то удивительное равнодушие к собственной судьбе.

Высика посадили на заднее сиденье, между двух майоров. Они не особенно скрывали, куда едут, только предостерегли его на всякий случай, чтобы «не рыпался», если не хочет тяжелых последствий.

Через два часа Высик сидел во внутренней тюрьме при казармах спецчастей МТБ, расположенных в старинном монастыре с мощными стенами, близ Солянки и Яузских ворот. Его заперли в одиночной камере, много с ним не разговаривая. Просто отобрали ремень, отняли все, что положено отнимать, и оставили.

Высик прилег на нары и вытянул ноги. Он приучился засыпать повсюду и в любых обстоятельствах — слишком драгоценны бывали мгновения сна, чтобы пожертвовать ими ради бесплодных размышлений и переживаний. И как на фронте Высик безмятежно отключался под артобстрелом, так и теперь тревога за то, что ожидает его в дальнейшем, не помешала ему уснуть.

Лампу в камере не погасили, но свет Высику тем более не мешал.

Сначала он будто провалился во тьму, а потом стал медленномедленно различать в этой тьме проблески света, смутные очертания фигур… Высик начал видеть сон.

Нынешний сон стал продолжением привидевшегося ему совсем недавно. Как будто он оказался в «рюмочной-закусочной» на пристани, и первое, на что обратил внимание, была кукла, усаженная на стойке, за которой торговали крепкими напитками в разлив. Эта кукла сидела в самом конце стойки, прислонясь спиной к стене, и смотрелась одним из тех аляповатых украшений, которыми такие дешевые рюмочные тщетно пытаются облагородить свой интерьер, украшением сродни картинке с кошками на стенке, занавеске с плохо пригнанной оборкой или елочному шару с кое-где облупившейся краской. Все изящное, все парижское в этой кукле исчезло, и даже глаза ее больше не сверкали: они были блеклыми и тусклыми.

— Хотите что-то выпить? — услышал он голос.

Высик оторвал взгляд от куклы. За стойкой был академик Буравников… как же он сразу его не заметил!

— Да… выпить. — Высик вдруг ощутил, что у него во рту и в горле все пересохло, язык шевелится с трудом, и вместо своего нормального голоса он слышит хриплый шепот. — Там… снаружи. Там, по-моему, все мертвы… Превратились в сожженные тени, да…

— Очень может быть, — сказал Буравников. — Я это и по кукле замечаю. Видите, как она изменилась?

— Угу… — пробормотал Высик. — Интересно, что происходит в ее кукольных мозгах?

— Всякий мозг — это сумма биохимических реакций и электрических импульсов, — сказал Буравников. — И с этой точки зрения ее мозг, конечно, представляет собой интерес, потому что любые формулы мышления после такого воздействия меняются.

— И какое оно сейчас, ее мышление? — спросил Высик.

— Я бы сказал, — взаимозависимое, но такое можно сказать о любом мышлении. Скорей всего, я определил бы его как ограниченное иными рамками, нежели рамки жесткого подчинения, но при этом несущее в себе и управляемый заряд.

— Не понимаю, — сказал Высик.

— И не надо понимать, — сказал Буравников. — Вам водки, конечно?

— Да… — прошелестел во сне Высик.

Буравников выставил на стойку стакан и достал из-под стойки бутышку. Это был один из тех сортов дешевой водки, у которых горлышко запечатано сургучом. Взяв со стойки острый ножик, Буравников приготовился срезать сургуч.

— Что вы делаете? — Высика охватил смертельный страх.

— Разве вы не видите? — удивился Буравников. — Снимаю печать.

«Не надо!» — хотел крикнуть Высик… и проснулся.

Его грубо трясли за плечо.

— Подъем! Пошли!

Высик покорно встал. Дверь камеры перед ним отворилась, его повели по длинным коридорам, приказав заложить руки за спину. Внешних окон в коридорах не было, и Высик не мог сориентироваться, какое сейчас приблизительно время дня или ночи, сколько он проспал. Шли они, как ему показалось, довольно долго, и наконец он оказался в небольшом, скудно обставленном кабинете для допросов. За столом, на котором лежали папки с делами, сидел человек в генеральской форме и что-то писал.

Он просто кивнул Высику на стул напротив, жестом отпустил конвоиров и продолжал писать, не говоря ни слова.

Высик сидел и ждал.

Пауза длилась и длилась. Потом генерал, не глядя на Высика, пихнул к его краю стола листок бумаги и вытащил папиросы.

— Прочти и распишись, — бросил он. — После этого можешь закурить.

Высик осторожно, двумя пальцами, взял листок и стал читать.

Это было чистосердечное признание, в котором Высик признавал себя диверсантом, саботажником и агентом нескольких разведок враждебный государств.

— Но это… — проговорил Высик.

— Что? — генерал раскурил папиросу, но Высику не предложил.

— Это же неправда.

— Почему ты так уверен, что это неправда? — генерал прищурился.

— Так я же себя знаю. Зачем мне это подписывать? Зачем возводить на себя напраслину?

— Напраслину, говоришь? — Голоса генерал не повысил, но в его речи появились ядовитые интонации. — Ты мне будешь, подонок, толковать о напраслине? Должен знать, что у нас уже имеются все доказательства, когда мы предъявляем обвинение!

— Я этого не подпишу, — твердо сказал Высик.

— Подумай. Сам знаешь, что явка с повинной и чистосердечное признание являются смягчающими обстоятельствами.

Высик молчал.

— Мне неохота с тобой церемониться, — сказал генерал. — Сейчас отдам тебя в обработку, часа через три подпишешь как миленький. Хотя… — Он искоса взглянул на Высика. — Ты крепкий. Может, и сутки понадобятся. Только все равно в конечном итоге сломаешься и подпишешь. И одно пойми, дурак. Смертный приговор тебе не грозит. Скорей всего, десятку схлопочешь. Уйдешь в лагеря здоровым — глядишь, и выживешь. А если увезут тебя туда без живого места на теле и внутри, то ты через полгода лесоповала сыграешь в ящик, это как пить дать. Вот и подумай, стоит ли твоя жизнь того, чтобы ломать эту комедию.

Генерал положил золотую ручку и пристально посмотрел на Высика:

— Заметь, я с тобой по-хорошему. Пока.

Высик выдержал взгляд генерала и сказал:

— Меня же не из-за этого сюда привезли. Так? Вот и скажите, в чем меня реально обвиняют. — При этом голос его был хриплый и слабый, точно как в привидевшемся ему сне.

— В чем обвиняют? — генерал протянул руку — Дай сюда эту писульку.

Высик протянул ему бумагу, которую так и держал, двумя пальцами за уголок. Генерал положил листок рядом с собой.

— Что ж, поговорим. И от тебя будет зависеть, заставят тебя подписать это признание или нет. Тебе знакома такая фамилия — Хорватов?

— Нет, — ответил Высик.

— А Лампадов?

— Нет.

Генерал пристально наблюдал за реакциями Высика.

— А такие фамилии, как Слипченко и Буравников?

— Да, конечно. Я с ними познакомился не дальше, как позавчера.

— При каких обстоятельствах?

— Два дня назад на моей территории был убит человек, по ряду признаков похожий на ученого. Я предположил, что он мог идти от кого-то в дачном поселке Красный химик и отправился туда в поисках возможных свидетелей.

— Что тебе сказали академики?

— Если самую суть, то они заявили, что, возможно, знают этого человека, но не имеют права сообщить мне его имя. И вообще, что они должны при первой возможности проинформировать кого следует, а я должен забыть и о расследовании, и об убитом.

— И это все?

— Все.

— Если это все, то объясни, с чего тебе вздумалось звонить в Щербаков?

— Но я.. — Высик осекся.

— Запись твоего разговора показать тебе? Это я к тому, чтобы ты не вздумал придумывать чего не было или перевирать какие-нибудь слова.

— Я только хотел сказать, — стал объяснять Высик, — что раз вы знаете содержание разговора, то и без того понятно, зачем я звонил.

— Брось! Вагона с кислородом на вашей развязке нет и не было. Что ты знаешь? Кто тебя надоумил сделать этот звонок? Этот? — генерал швырнул Высику фотографию.

— Так это же… — сказал Высик.

— Правильно. Человек, которого ты убил. Якобы застрелил. А на самом деле ты убил его раньше и, пуская в него пулю, пытался скрыть следы. И не было никакого нападения на милицию! Ты сам все устроил, в одиночку. Тихо спустился, связал дежурного, надев ему мешок на голову, потом устроил большой топот и внушил дежурному, что нападавших было трое. Так?

— Совсем не так… — К подобному повороту Высик был совершенно не готов.

Генерал привстал, опираясь на край стола.

— Не ври там, где это бесполезно! Я считал тебя умнее. Но эти идиотские запирательства… Откуда ты мог взять телефон моторного завода? Только обыскав карманы Лампадова и найдя бумажку с его телефоном! И ты же уничтожил его документы, перепугавшись насмерть, когда узнал, кого ты кокнул! Это ты признаешь?

Высик вздохнул.

— Я признаю, что нашел у него бумажку с телефоном города Щербакова и записью под телефонным номером из одного слова: «Кислород». Я признаю, что скрыл от всех эту бумажку. Я признаю, что позвонил, потому что меня сжигало любопытство, и был изумлен, узнав, что попал на директора моторного завода, и на ходу изобретал объяснения, почему я звоню. Я признаю, что потом уничтожил бумажку с этим телефоном. Но я не брал его документов, их забрал кто-то до меня. Нападавших действительно было трое, и никакими хитростями я не внушил бы дежурному, что он слышал не одну пару ног, а три. Я только сейчас узнал, что Лампадов, о котором вы спрашивали, это он, убитый. У меня сразу возникло подозрение, что я стрелял уже в мертвого, что кто-то разыграл спектакль, чтобы свалить на меня труп, и я поделился этими подозрениями со своим непосредственным начальством. Я…

— Не юли! — перебил его генерал. — Начал сознаваться, так сознавайся во всем. Я же тебя все равно дожму.

— Можно один вопрос? — сказал Высик.

— Насчет чистосердечного признания? Поздновато очнулся!

— Нет, другой.

Генерал тяжело посмотрел на Высика, потом сказал, презрительно и нехотя:

— Задавай.

— Если бы я вел какую-то хитрую игру, то зачем мне было представляться директору завода своим настоящим именем? Ясно же, что он это имя запомнит, если я спрашиваю о чем-то важном, чего мне знать не положено, и донесет куда следует. По-моему, одно это доказывает, что я виноват в лишнем любопытстве и больше ни в чем. Я же не скрывался.

— Еще бы ты стал скрываться! — сказал генерал. Он сел, откинулся на спинку стула. — Это еще не все. У нас доказательств против тебя — во! — Он чиркнул ребром ладони по горлу. — И если я цацкаюсь с тобой, это оттого лишь, что время у нас пока есть, а выяснить нам надо многое. Возьми вон ту бумагу, которая придавлена кубиком.

Высик потянулся к бумаге, на которой стоял металлический кубик со сторонами в сантиметр. Приподнимая кубик, чтобы вытянуть из-под него бумагу, он был поражен его тяжестью.

— Вот это да! — сказал он. — Тяжелее свинца. Что это такое?

— Хочешь сказать, никогда такого не видел? — язвительно усмехнулся генерал.

— Никогда.

— Что ж, сделаю вид, будто верю тебе, и скажу, что это — уран. Я многое могу тебе сказать, ты же отсюда уже не выйдешь.

Что бы ни ощущал Высик в тот момент, внешне это никак не проявлялось. Он аккуратно поставил кубик урана на край стола и спросил:

— Можно читать?

— Читай, — кивнул генерал.

Высик пробежал бумагу глазами. Это был анонимный донос на него, сообщавший, что он полностью развалил работу милиции на своем участке, а главное — что своими нелепыми и всегда странно неудачными засадами на банду Кривого попусту отвлекает крупные силы, реально препятствуя поимке и уничтожению этой банды и даже выступая на деле ее сообщником.

— Эк их разобрало! — не выдержал Высик.

— Кого это — «их»? — поинтересовался генерал.

— Да бандитов этих самых. И их сообщников. Видно, здорово я им хвост прищемил, раз они так запаниковали, что состряпали донос, лишь бы убрать меня любой ценой. Боятся они моих засад, боятся по-настоящему. Чувствуют, гады, что недолго им осталось.

— Вот как? — генерал прищурился. — И ты готов ответить?

— Тут — всегда готов. Да вы материалы дела изучите.

— Не волнуйся, изучим. А тебя не смущает, что не местным «органам» на тебя накатали, а прямо наверх?

— Не смущает. — Высик наконец почувствовал под ногами твердую почву. — В районе всем известно, как отчаянно я гоняюсь за этой бандой, и там сразу поняли бы, что это бандитская фальшивка. А может, и автора выследили бы. У бандитов был расчет на то, что наверху, где с конкретной ситуацией незнакомы, по такому серьезному обвинению меня сразу укатают, без разбирательств.

— Так это же еще не все, — сказал генерал. — У нас и показания академиков Слипченко и Буравникова на тебя имеются. Зачитать, что они про тебя написали? — Он положил руку на папку, лежавшую справа от него.

— Зачитайте, — сказал Высик.

Генерал пристально разглядывал Высика, но открывать папку и зачитывать в итоге не стал. Высик понял, что академики не сказали о нем ничего дурного или сомнительного и что в данном случае генерал брал Высика на пушку. Или «на понт», кому как больше нравится.

— Им ты другое заявил, — сказал наконец генерал. — А именно, что это местное начальство мешает тебе банду взять. Я гляжу, вы все там готовы валить вину за неудачи друг на друга. И рады потопить любого, лишь бы самому остаться чистеньким и целеньким. Надо понимать, ненормальная обстановка в районе сложилась, так?

— Я несколько иначе выразился, — ответил Высик. — Я говорил о том, что у нас нет должной оперативности. Пока согласуешь планы, пока подразделение автоматчиков поднимешь, уже, считай, время упущено. Кроме того, банда дерзкая. Я не исключаю, что кто-то может следить за казармой, где размещаются выделенные нам автоматчики, и посылать сигнал, едва увидит, что они движутся на выезд в полной боевой готовности: мол, линяйте, ребята, из того места, где вы находитесь, вас, похоже, засекли и попытаются взять. Тут любая система мгновенного оповещения сгодится, хоть голуби, хоть мигание фонариками, хоть что. Если бы я мог действовать неожиданно и стремительно, я уже уничтожил бы Кривого. Если вы изучали мое личное дело, то знаете, что в Литве я самую неуловимую банду «лесных братьев» накрыл за несколько дней. И это на незнакомой местности, где и от населения не очень-то дождешься помощи! Но тогда — да, я мог действовать самостоятельно. Если бы и сейчас мне доверили действовать самостоятельно… Но, разумеется, так, чтобы не подрывать авторитет моего начальства, которое ни в чем не виновато, оно действует согласно всем инструкциям.

— А ты, значит, хотел бы кое-где эти инструкции нарушить.

— Хотел бы.

— И ответственность на себя возьмешь за все последствия?

— Возьму.

Генерал ничего не ответил. Достав очередную папиросу, он открыл очередную папку. Высику он так и не предложил закурить.

Высик узнал свою папку с материалами по банде Кривого.

Генерал прочел один лист, другой, потом глянул на Высика так, будто давно забыл о его присутствии и теперь удивился, обнаружив его напротив.

— А ты чего здесь сидишь?.. Охрана! — И коротко бросил вошедшим конвоирам: — Увести!

Высика отвели назад в камеру. Сержант, открывший дверь камеры, сухо сказал:

— Спать нельзя, сидеть нельзя, можно только стоять или ходить.

— А на парашу приседать можно? — поинтересовался Высик.

— Можно, — ответил сержант. — Но очень быстро.

Дверь камеры захлопнулась, и в ней сразу вспыхнул такой яркий свет, что Высик на мгновение ослеп.

Он понял, что ему начали «демонстрацию возможностей». В этом ярком свете ему предстоит провести ближайшие часы. И, конечно, за ним внимательно следят: попытайся он присесть или лечь, его сразу могут взгреть так, что мало не покажется.

И Высик стал вышагивать туда и сюда, из одного угла камеры в другой, наискосок и параллельно стенам, просто считая шаги, чтобы успокоиться. Свет был такой, что, казалось, к нему невозможно привыкнуть: не только яркий, но и неживой, он охватывал со всех сторон так, что теней почти не образовывалось, а там, где возникала небольшая тень, она была чернее черного, и граница между тенью и светом была острее бритвы.

Высик запретил себе думать о чем-нибудь, пытаться анализировать ситуацию, пока не почувствует, что способен размышлять трезво и отстраненно. Он занялся другим. Длина нар — она всегда приблизительно два метра. В длину нар как раз улеглось три средних, не мелких и не размашистых, шага Высика. Получалось, его шаг — около семидесяти сантиметров. Десять тысяч шагов — это приблизительно семь километров. Высик знал, что ровным шагом, не торопясь и не расслабляясь, он проходит пять километров в час. Семь километров — это (Высик заставил себя сосредоточиться и произвел в уме точные вычисления, хотя это и отняло у него немало времени, потому что он несколько раз путался и сбивался — но, в конце-то концов, все его время принадлежало сейчас ему!) ровно час двадцать четыре минуты.

С поправками на все возможные неточности его прикидок, семь километров — полтора часа.

Десять тысяч шагов — полтора часа.

Теперь Высик стал считать в уме шаги. Это и отвлекало, и помогало понять, как течет время в камере.

Иногда он сбивался со счета, но тут же поправлялся.

— …Шесть, семь, восемь, девять — тысяча сто двадцать, - считал он в уме. — Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять — тысяча сто тридцать…

Всего он сделал тридцать тысяч шагов. То есть прошагал около двадцати одного километра, а времени (которое, похоже, и существовать перестало) прошло часа четыре с половиной.

Ноги у него гудели, в голове начинала позванивать блаженная пустота. И, кажется, в течении времени он сколько-то сориентировался. Решив, что с него достаточно, Высик встал у стены, чувствуя ее лопатками, и наконец разрешил себе думать.

Его, в общем-то, берегут, с ним «цацкаются», факт.

Почему?

Да, очень многое против него. И два трупа, один другого опасней, и общение с академиками, и этот треклятый звонок в Щербаков… И кубик урана, явно пропавший на его территории. Кубик, который изо всех сил стараются найти — и очень сильно подозревают, что он может быть у Высика.

Получается, он всем бочкам затычка. При нормальном раскладе такого человека, как Высик, допросили бы с той степенью «убеждения», при которой человек выложит все, что знает… и даже то, чего не знает. А потом расстреляли бы. К нынешнему моменту он сам уже был бы трупом или окровавленным калекой.

Но он жив и здоров. Что же смущает тех, в чьих руках находится его судьба?

Смущает как раз этот ложный донос, усмехнулся про себя Высик. Изучив все материалы дела, увидев, как яростно он преследовал банду, они не могли не прийти к железному выводу, что донос состряпан бандитами или сообщниками бандитов, для которых Высик хуже кости в горле или бельма на глазу.

И они не могли не задаться вопросом: а почему ложный донос запущен именно в тот момент, когда убиты два секретных работника, ученый и контрразведчик, когда исчез уран и когда много чего другого произошло крайне неприятного? Раз на Высика пытаются свалить вину, значит, он не виноват, так выходит? Более того, если для клеветника он самый опасный человек — значит, стоит его поберечь, дать ему разгромить банду. Пусть он поможет разобраться с тем ЧП, которое тряхануло всех до самого верха, пусть найдет виновников этого ЧП, пусть отроет доказательства их виновности. Потом-то, конечно, с ним, с Высиком, можно будет и иначе разобраться, но пока что не имеет смысла выкидывать на свалку человека, способного сыграть на руку генералам, чьи головы, возможно, полетят, если они в кратчайшие сроки не ликвидируют это ЧП и не разберутся в его причинах.

Враг моего врага — мой друг, приблизительно так можно объяснить логику, благодаря которой Высик до сих пор остается жив и невредим.

Выходит, донос обернулся на пользу Высику, заставив пересмотреть уже принятое решение. И, как ни парадоксально, Высик должен быть автору доноса очень благодарен. Можно сказать, хоть памятник ему поставить.

«И поставлю, — мысленно пообещал Высик. — Могильный».

Хорошая получалась схема. Но в ней оставались досадные пробелы. Что-то было еще, работавшее Высику во благо…

Заступничество академиков, их показания в его пользу? Вряд ли. В таких делах слово академиков не имеет никакого веса, генералы с ним считаться не будут, сами решая, как поступить.

Что-то совсем другое… Высику казалось, он вот-вот ухватит это «что-то», догадка была близко, дразняще близко… Но он не ухватывал.

Перед глазами у него все начинало расплываться. Он практически не спал уже третьи сутки, да и эта двадцатикилометровая прогулка по камере… Даже для железного организма Высика это было «немножко чересчур».

Веки начинали слипаться, и Высик незаметно для себя самого переплыл на другой берег реальности, в область сновидений.

Опять он оказался в «рюмочной-закусочной». Буравников открывал запечатанную сургучом бутылку, кукла смотрела на Высика, и ее взгляд из тусклого и безжизненного становился все более ярким и живым…

— Не спать! — прогремел голос ниоткуда. — Или в карцер!

Высик вздрогнул и спешно выпрямился. Оказывается, уснув стоя, он уже потихоньку сползал по стене.

Черные блестящие глаза куклы все еще сверкали перед ним.

«Начнем сначала», — подумал Высик.

Кукла.

Да, кукла. Те, кто его арестовывал и проводил у него обыск, явно не знали, что Хорватов возил с собой куклу умершей дочери — свой талисман, свою память. Иначе бы они заинтересовались бы любой куклой, находящейся в кабинете Высика. Но они презрительно отпихнули куклу в сторону, не обратив на нее внимания.

Знай они, что им еще и куклу надо искать, и опознай ее, Высику, возможно, пришлось бы сейчас совсем плохо.

Но как могло быть, что они ничего не знали о кукле, если Хорватов находился под пристальным наблюдением?

Кажется, не самая впечатляющая из загадок, но на ней все замыкается на самом-то деле.

«Кукла умела прятаться», — прошуршало в его утомленном мозгу, который уже начинал давать сбои и воспринимать все в искаженном виде.

Высик усилием воли заставил мозг вернуться к нормальной работе.

Он припомнил свои прежние предположения о вероятном соперничестве между двумя ведомствами.

Представитель ГРУ пытался убрать его тихо, незаметно, как будто пытаясь прикрыть свой собственный прокол.

Представители МГБ арестовали его с размахом и напоказ. Но значит ли это, что у них проколов нет и им бояться нечего?

Стоп! Представитель ГРУ Человек, который побывал у стрелочников, представился им сотрудником «органов», даже документы какие-то мельком показал, стрелочники и разглядеть их не успели… Это, естественно, был не представитель ГРУ, не Лампадов… Стрелочники признали в нем подозрительного типа, которого видели несколько раз возле складов вместе с явными бандитами… Но если они увидят труп — разве они не могут ошибиться?.. Еще и надавить на них чуть-чуть, незаметно, мол, мы уверены, что вы увидите труп человека, который вас навещал, вам надо только подтвердить… Если бы удалось разыграть эту карту…

Додумать эту мысль Высик был не в состоянии. В его мозгу воцарялась полная неразбериха, начинали вперемешку звучать чужие голоса. Яркий свет делался все невыносимей.

Пересиливая себя, Высик опять начал ходить. Теперь он сломался на двенадцати тысячах шагов, сломался окончательно и опять встал у стены.

Еще два раза он начинал задремывать и оседать, и еще два раза ему грозили карцером.

Тогда Высик стал просто считать в уме, стоя у стены. Этот счет помог ему какое-то время продержаться. Он досчитал до четырнадцати с половиной тысяч. Если принять, что на каждое число уходила секунда, то миновало как раз четыре часа — подсчитал Высик.

Получается, он в этой камере, считая со времени, когда вернулся с допроса, около двенадцати часов. Может, и побольше. Как любому человеку, ему трудно было оценить продолжительность тех периодов, когда он не считал, а был погружен в размышления. Бывает так, когда задумаешься: тебе кажется, что прошло пять минут, а прошел целый час. Или наоборот: тебе кажется, что ты больше часа ломал голову над загадкой, а пролетело всего-то несколько минут. По самым скромным подсчетам выходит, что сейчас не меньше одиннадцати вечера. А скорей всего, намного больше.

В любом случае отбой давно миновал. И получается, его решили продержать на ногах всю ночь. Да еще и голодом поморить, потому что все сроки раздачи пищи заключенным давно прошли.

По всему выходит, за него решили взяться как следует, и все его выкладки, все оптимистические предположения — дутые и пустые.

Положим, до утра он кое-как продержится, закалка позволит. А потом?

«Рухнуть и не встать! — зло подумал Высик. — И пусть что хотят делают, хоть до смерти забьют!»

В этот момент дверь отворилась, и вошел сержант — другой, не тот, что приходил прежде.

— А? — встрепенулся Высик.

— Ужин, — сказал сержант, ставя на нары поднос, накрытый салфеткой.

Он снял салфетку с подноса, и Высик увидел изысканно сервированные грибной жульен, куриный бульон и тушенные в мадере почки — все микроскопическими порциями.

Это была одна из самых изощренных пыток, изобретенных системой. Заморенному голодом человеку давали очень вкусную, обычно из лучших ресторанов, еду, но в крохотных количествах. После такой «трапезы» голод, который до нее можно было как-то терпеть, становился невыносим.

Высик этого не знал, но простой здравый смысл подсказал ему, что с ним будет, если он сейчас набросится на эти яства. Отметил он и то, что все они довольно обильно сдобрены чесноком и перцем — то есть, после этого «ужина» и муки жажды стали бы кошмарными.

— Я не хочу ужинать, — сказал он.

— Не хочешь?.. — Сержант уставился на него с изумлением. Похоже, он впервые видел такого заключенного.

— Не хочу, — сказал Высик. — Я лучше так постою. Можешь это унести.

— Потом сам пожалеешь, — сказал сержант.

— Может быть, — согласился Высик. — Но это будет потом. А сейчас действительно есть не хочется.

Сержант несколько секунд обдумывал ситуацию.

— Я должен доложить, — сказал он. И, выходя с подносом, грозно бросил: — Смотри!..

Дверь камеры, закрываясь, грохнула. Высик не шелохнулся.

Прошло совсем немного времени, дверь отворилась вновь, и сержант коротко приказал Высику:

— Пошли.

Сначала Высику показалось, что он прилип к стене и не может от нее оторваться. Его заваливало назад, ноги не слушались. Ему подумалось, что теперь он понимает, что чувствует кукла. Но Высик заставил себя двигаться легко и свободно, пошел так, что никто не догадался бы, какие муки ему доставляет каждый шаг.

Конвоиры повели его по пустым коридорам.