Ключи от бездны

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— Вы же сами со мной поговорить хотели, — повторила Люська.

Она поглядывала на Высика с настороженностью не раз битой собаки. И откуда у молодой ладной девки такой взгляд, подивился Высик. Впрочем, в этом взгляде мелькало и другое…

— Хотел. — Высик выуживал из кармана папиросы. — Ты соображаешь, с кем спуталась?

— А что?

— А то, что на рынке все толкуют, будто мужики, с которыми ты шляешься, принадлежат к банде Кривого.

— Это кто ж такие «все»? — Люська попробовала изобразить задиристость.

— Кого ни возьми. Перечислять долго.

— А что же вы их не арестуете, если знаете, что они бандиты?

Высик наконец выловил «беломорину» и теперь раскуривал ее, щурясь, охраняя огонек спички от ночного ветерка в сложенных лодочкой ладонях.

— А тебе очень хочется, чтобы их арестовали? — спросил он. — Или, может, им этого хочется?

— Вы о чем? — Люська, похоже, растерялась.

— Кто с тобой был на рынке? — спросил Высик, резко меняя тему.

— Балда… То есть Мишка Дмитриев.

— А кто такой Лузга, которого вы в разговоре поминали?

— Неужто слышали?

— Слышали, слышали, — усмехнулся Высик. — Наш народ все услышит.

— Лузга — это Семен Крамчук. Нормальный мужик, толковый.

— Вот, уже двое известны… Откуда он?

— Не знаю. Мне показалось, что с Угольной линии, но не уверена.

— Что за поминки справлять собираетесь?

— Да разве поминки справлять запрещено? — ответила Люська вопросом на вопрос.

— А разве я запрещаю? — отозвался Высик. — Я просто спрашиваю, кто покойник. Интересуюсь.

Люська молчала, обдумывая ответ.

— Думаешь, что соврать? — бросил Высик.

— Нет, — ответила она. И взорвалась. — И перестаньте меня шпынять, будто преступницу! Если бы я сама не хотела, я бы к вам не пришла, больно мне надо с легавыми связываться! Я думаю, как рассказать, чтобы вы мне поверили, потому что… Да, потому что мне позарез надо это вам выложить, но я боюсь, что вы мне не поверите!

— Я знаю, что тебе позарез надо со мной поделиться, — с внезапным спокойствием сказал Высик. — Поэтому и шпыняю.

Люська ошарашенно на него вытаращилась.

— Это как?

— Чтобы легче раскачивалась. А может, чтобы проверить: вправду ли тебя припекло настолько, что ты никуда от меня не денешься, — Люська возмущенно фыркнула, а Высик сказал после паузы, с задумчивостью оглядывая ее. — Может, мне тебя в камеру посадить на несколько дней для твоей же безопасности? Чтоб до тебя не добралось то, чего ты так боишься, а?

— Скажете!

Но, похоже, мысль о камере с крепкими стенами не была Люське так уж не по нутру.

— Ладно, выкладывай! — сказал Высик. — И знай, я поверю всему, даже самому невероятному. Только вранью не поверю. На вранье у меня особый нюх.

— Значит, так. — Люське нелегко было собраться с духом, хотя она и сама пришла к Высику. — С месяц назад ко мне обратились — этот самый Лузга обратился, и еще один с ним был — чтобы я взялась поухаживать за больным мужиком. «Не в себе», как они сказали. И объяснили еще, что всю жизнь этот мужик был большим человеком, уважаемым, и что ради былых заслуг с ним надо считаться, хоть он и развалина. Почему они именно меня выбрали… я не знаю. Может, прознали, что я приработок как раз ищу, может, еще что.

— Но деньги пообещали большие? Такие, что нельзя не согласиться?

— Да… В общем, я согласилась. Привели меня в дом на окраине…

— В тот дом на Краснознаменной, до которого тебя проследили? — уточнил Высик.

Надо было показать Люське, что ему известно очень многое — гораздо больше, чем она способна вообразить.

— В тот самый. И там, значит, этот мужик… Когда мне его показали, он спал. Весь усохший как спичка, без лица.

— Имя?

— Все его Петрусь называли. Я уж потом прознала, что полное его имя — Петр Иванович Клепиков.

— Ясно… Давай дальше.

— Вы так говорите, как будто знаете, кто он такой…

— А чего тут не знать? Петрусь, он же Петр Клепиков, проходит по всем милицейским ориентировкам. Мол, если появится где, то обращать особое внимание. Вот уж никак не ожидал, что появится он в моем районе. И более того, что в моем районе загнется… Итак, спал он, когда ты пришла. И что случилось, когда он проснулся?

— Заорал, — сообщила Люська. — Заорал он.

— Очень интересно. И что он орал?

— Вроде того, что «Ты!.. Откуда ты взялась?.. Но я же перед тобой не виноват…» И всякое другое… Совсем непонятное. Прощения просил, стал уверять, что он меня никогда не обидит, и никто меня никогда не обидит… Бред, наверное. Он не в себе был, точно. Хотя и тогда, когда в разум входил, требовал, чтобы я была рядом…

— А что-нибудь еще из этого «бреда» можешь припомнить?

— Я к этому и веду. Он много мне всякого твердил, про то, что мы все дотла сгорим, но я-то не сгорю, я заговоренная, и что, может, зря он в бега подался, но иначе он не мог, и теперь хоть умрет человеком, а не подопытной собакой Павлова… А иногда начинал рассказывать, каким был прежде, какие женщины его любили, какие он устраивал, по его словам, «попойки с фейерверками». Я, признаться, привязалась сколько-то к старикану, он хоть и чудила был, но, казалось мне, безвредный… И видения ему всякие открывались…

— Видения? Слушай, а он не того… Не потреблял кокаин или еще какую-нибудь дурь?

— Морфий ему кололи, это да, потому что он то и дело жаловался на боли. Но не сказать, чтобы так уж злоупотреблял. Да я сама ему уколы делала, и шприц кипятила, и все…

— Морфий-то, получается, незаконным был?

— Я не вникала. Правда, на одной из упаковок — в десять ампул — заметила, что она из больницы города Владимира. Еще удивилась, помню, но решила, мол, не мое дело…

Высик сделал себе мысленную пометку, чтобы отписать во Владимир, пусть проверят, как у них обстоят дела с хранением лекарств. И отписал на следующий день, и забыл об этом… И как же, спустя полтора года, готов был кусать себе локти! В тот момент, можно сказать, судьба подкидывала ему ключик к другой стороне происходящего, и, уцепись он за этот ключик, не было бы потом нескольких жутких преступлений… Но он этот ключик упустил, оставил без внимания, — увлеченный другими перспективами. Что ж, все мы бываем крепки задним умом.

— Все-то на свете не твое дело, — сказал он. — Кроме того, чтобы неприятности не нажить. Но именно так неприятности и наживают. В чем ты и убедилась благополучненько на собственной шкуре. Ладно, про это — отдельный разговор. Выкладывай дальше.

— Видения, значит… Он про всякие странные вещи рассказывал, и кое-чего я понять не могла. Например, про то, как его перевозили из Японии в Казахстан, куда-то под Семипалатинск…

— Это как? Давай подробней.

— Ну, вроде того, что он взялся за прибыльное дело, где-то на Дальнем Востоке, в то время, когда у нас с Японией еще не было войны… Что-то насчет того, что они за большим золотом сунулись в Китай, а потом с этим золотом драпали и попались японцам, и он оказался в японской тюрьме. И там-то он увидел, как все сгорает дотла, а потом, когда Япония капитулировала, его нашим передали, и наши сразу повезлр его в Казахстан, узнав, где он побывал и что с ним такое…

— Да, — согласился Высик. — Несколько туманно.

Сам-то он так не считал, но разъяснять что-либо Люське не собирался.

— Но кое-что, — продолжила Люська, — было очень даже понятно. Он незадолго до смерти стал хватать меня за руку и шептать мне: «Слушай, убегать тебе надо отсюда. Они тебя убьют, как только я умру. Я это вижу, я это знаю. Они с самого начала думали тебя убить, но я запретил, потому что я знаю… да, я узнал тебя. Решили не выпускать тебя из дому, а если выпускать, то под присмотром. У тебя еще будет шанс, пока меня в землю не зароют. Ты верь мне, я многое могу разглядеть. Иногда я проваливаюсь куда-то, а иногда так ясно все видно… Я увидел, например, будто мне глаза открылись, что старые мои кореша пришли для того, чтобы всех их убить. Но я раскрывать их не стал, потому что, думаю, это тебе поможет… Спастись тебе удастся… Но ты все равно не очень на них рассчитывай, ты сама постарайся исчезнуть…»

— Что за «старые кореша»? — спросил Высик, хмурясь.

— Не знаю, — ответила Люська. — Были какие-то гости несколько дней назад. Знатные гости, явно. Двое, кажется. Меня к ним не выпустили, и я точно сказать не могу, да и по лицам их не опознаю, а вот Клепикова Выводили к ним, минут на пятнадцать. Похоже, опознать их, те ли они, за кого себя выдают. Клепиков вернулся задумчивый и очень усталый, будто эти пятнадцать минут он камни на себе таскал без передыху, и как лег, так затих, а потом рукой за лоб взялся, будто у него во лбу ломит. Я ему вколола его обезболивающее, а он приоткрыл глаза и прошептал: «Когда видишь насквозь, из тебя будто кровь выкачивают и мозги лопаются…» И опять затих, закрыл глаза. А после этого стал со мной разговоры заводить, что меня убьют.

— И убьют, — сказал Высик. — А ты как думала?

— Но за что?.. — воззвала Люська.

— А за то, — прищурился Высик. — За все хорошее. За то, что была свидетельницей убийства Елизарова, и знаешь, что это Лузга — или кто-то еще, тебе знакомый, перерезал ему глотку.

— Я самого убийства свидетельницей не была!.. — вырвалось у Люськи.

— Ну, скажем, видела такое, что это было все равно как увидеть само убийство! Я тебе расскажу, что произошло. Работала ты, значит, посудомойкой в ресторане…

— Не только посудомойкой. Я еще и овощи чистила, и картошку на ломтики стригла, и…

— В общем, на подхвате была, — перебил ее Высик. — Неважно. После убийства всех работников ресторана опрашивали, не видели ли они чего, и тебя по ходу дела спросили. Ты и ответила, что ты ничего не видела, потому что все время была на кухне. Ясно сделалось, что толку с тебя ноль без палочки, и на тебя махнули рукой. Надо было опросить больше шестидесяти человек, и ты выглядела одним из наименее вероятных свидетелей среди всех этих шестидесяти, так что с тобой возиться? Фамилия твоя у меня застряла — где-то на задах памяти, но значения я тебе не придавал… Вплоть до сегодняшнего дня. А сейчас, думаю, копни я поглубже, и выяснилось бы, что как раз в момент убийства ты выходила из кухни, и тебе есть что рассказать!

— Но я… Страшно было милиции лишнее сболтнуть. Да и не видела я ничего особенного, могла ошибиться…

— Страшно? Ничего особенного? Врешь! — Голоса Высику повышать было нельзя, чтобы их не услышали, и его злость проявлялась в особом упоре на шипящие — можно сказать, Высик шипел то ли как медленно накаляющийся чайник, то ли как дракон. — Я тебе скажу, кто ты есть. Ты решила, если промолчишь, богатенькие бандиты тебя отблагодарят — у Кривого же богатств награблено немерено! Хоть шантажом это назови, хоть укрывательством преступников по сговору, все равно получается уголовная статья! И, конечно, когда они предложили тебе непыльную работку — ходить за больным за сумасшедшие деньги, ты решила, что они так от тебя откупаются и что жить ты теперь будешь как у Христа за пазухой и во всем сможешь диктовать им свою волю! А допереть своим куриным умишком до того, что тебя в ловушку заманивают, не могла! Теперь тебе кукушка и одного дня жизни накуковать не возьмется, потому что Кривой не оставляет свидетелей ни за что и никогда! Повезло тебе, что Клепиков к тебе проникся, иначе ты исчезла бы!..

Но бандиты рассудили, что все к лучшему. Теперь, после того, как ты месяц с ними якшалась, тебя еще легче будет прибрать так, чтобы никто не задал лишних вопросов! Никто, даже я!

Люська заплакала.

— Ты мне на психику не дави! — сказал Высик. — Я все эти бабские слезы знаешь в каком гробу видал? В твоем, вот именно! Ты мне лучше скажи: ты понимаешь, что теперь, когда ты на несколько часов от них сбежала, тебе возврата назад нет? Вернешься — тут же пришьют?

— Понима-аа-ю… — всхлипывала Люська.

— И что мне с тобой делать? — поинтересовался Высик.

— Спрячьте меня куда-нибудь. Я вам любые показания дам!

— Любые, говоришь? Тогда выкладывай для начала, что ты видела в тот вечер, когда убили Елизарова.

— Я вышла на задний двор выкинуть отбросы в мусорный бак, и как раз мимо меня прошли, выскользнув через служебный ход — не через тот, который из кухни, а другой, которым музыканты пользуются и швейцар… Прошли они, Лузга и еще двое, и меня не видели, потому что в том углу, где мусорный бак, фонаря нет и совсем темно, только крысы шастают. Один из них и бросил, что, мол, одним стукачом стало меньше… А Лузга сказал: «Ага, как поросенка прирезали. Мне, кажись, кровь на рукав попала, замывать придется…» Я испугалась, метнулась назад на кухню, а они стали оглядываться, услышав, как звякнуло мое мусорное ведро, и, получается, меня заметили… А через два-три дня Лузга ко мне подошел и сказал: «Молодец, девка, что обо всем промолчала, будет тебе за это денежная работа. Пошли со мной!» Я и пошла…

— Вот, значит, как дело было…

— Так было, так! Я вам и в письменном виде все подпишу. Вы меня спрячете?

Высик размышлял. Люська ждала затаив дыхание.

— Сейчас ты, похоже, не врешь… — пробормотал он.

— Не вру! Ей-богу, не вру! Хотите, перекрещусь?

Высик фыркнул.

— Этого еще не хватало!.. Комсомолка, небось?

— А?.. Я?.. Да…

— Вот честным комсомольским словом и отвечай, а не всякой религиозной дребеденью, — Высик опять примолк на какое-то время, нахмурившись. — Значит, так. Подписку о невыезде мне дашь, прямо сейчас, на месте.

— Но как же…

— Вот так! Умела натворить делов, умей и ответ держать. — Высик расстегнул свой планшет, достал листок бумаги и карандаш. — Пиши. Я, Дрынова Людмила… как тебя там по батюшке?

— Антоновна.

— …Людмила Антоновна, обязуюсь… — И он продиктовал ей весь текст подписки. — И еще. — Высик достал второй листок бумаги. — Напиши-ка мне вкратце, чему ты была свидетельницей. Такого-то числа такого-то месяца вышла из кухни ресторана выносить мусор, увидела таких-то, услышала то-то и то-то… Самое основное, не больше.

— Темно здесь очень, — сказала Люська, все еще возившаяся с подпиской. — Я сама не вижу, чего пишу.

Высик включил ей свой фонарик, предварительно оглянувшись и убедившись, что с улицы свет фонарика виден не будет. В этом тусклом свете Люська нацарапала подписку о невыезде и свои свидетельские показания.

— Вот так. — Высик проверял ее, заглядывая ей через плечо. — Дата и подпись. Отлично. Теперь катись отсюда и спрячься получше! Но так, чтобы сразу объявиться, когда мы разберемся с бандой, ясно?

— Может, вы меня все-таки в камере запрете? — спросила Люська.

— Велика для тебя честь — в камере запирать, — огрызнулся Высик. — И не улицей иди, а вон туда, задами. На улице тебя могут выследить.

— Вы думаете, меня станут искать?

— Разумеется! Ты же им как шило в заднице. И если не совсем дураки, то в первую очередь будут крутиться возле милиции, посматривать, пойдешь ты сдаваться или нет… Пойдем, я тебя провожу.

Высик сопроводил Люську дворами, и они выскочили на одну из соседних улиц, довольно далеко от милиции. Шел уже третий час ночи, улица была пустынна. Высик махнул Люське рукой, указывая направление.

— Давай двигай.

— Может, я и в самом деле вам сдамся? — спросила Люська.

— Слушай, если бы ты не была для нас важной свидетельницей, я тебя просто сгноил бы за все хорошее. Уматывай — и скажи спасибо за то, что имеешь.

Больше Люська не спорила. Она пошла прочь, стараясь держаться в тени, у самых заборов. Высик побрел в другую сторону, прислушиваясь и приглядываясь к ночной темноте. Он сделал круг, обойдя почти половину поселка, и подошел к зданию милиции с другой стороны. На подходе он с остервенением пнул попавшуюся под ноги жестянку, она со звоном покатилась. С этим звоном в Высике будто спало напряжение — догнав жестянку, он не зло, а азартно запустил ее по высокой дуге в «девятку» воображаемых ворот. Опять тихие окрестности огласились резким дребезжанием, и эхо этого дребезжания угасало долго, очень долго, а Высик стоял и прислушивался, стараясь угадать по эху, где именно приземлилась жестянка.

И лишь потом он повернулся и вошел в двери.

— Товарищ начальник, — сразу доложил дежурный. — Вам уже несколько раз звонили. Из райцентра. Велели, чтобы вы отзвонили, как появитесь, в любое время.

— Хорошо, — кивнул Высик. — Отзвоню.

Поднявшись в свой кабинет, он набрал номер и услышал голос полковника:

— Ты куда запропастился? Тут подготовка операции идет полным ходом, а ты…

— Я тоже времени зря не терял, — сказал Высик. — Кроме прочего, откопал ценного свидетеля по убийству Елизарова.

— Это ты молодец! А у нас все планы готовы и все силы выдвинуты, и ты теперь нужен для последнего инструктажа. Кстати, про бандитские поминки прознал не только Берестов. Ажгибис явился ко мне с таким же сообщением, представляешь? Совсем распустились, сволочи, в открытую гулять собираются, властей не страшась!

— Представляю, — сказал Высик.

Майор Ажгибис был правой рукой опера — или близко к тому. Он отвечал за несколько участков оперативной работы, курировал и «идеологических» стукачей — тех, которые доносили не об уголовщине, а об антисоветчине, всяких высказываниях и прочем. Но и от этих стукачей иногда перепадала ценная информация о криминальных элементах…

Высик думал о том, что теперь окончательно все ясно. Бандиты подстраховались: не уверенные, что Берестов или другой подчиненный Высика заметит все, что надо, они еще и через стукачей Ажгибиса подсунули информацию о затеваемых поминках — чтобы облава наверняка состоялась.

Очень им надо, чтобы основные силы милиции и спецчастей навалились на этот дом…

«А значит, — думал Высик, — нам это совсем не надо».

Но мешать проведению операции — которая, заранее можно было теперь сказать, окажется неудачной — он не собирался.

— Так когда тебя ждать? — спросил опер.

— Когда нужно, — ответил Высик.

— Выезжай прямо сейчас. — И опер положил трубку.

Высик вздохнул и повертел в руке трубку, из которой доносились длинные хрипловатые гудки. Хуже нет, чем присутствовать на оперативном совещании, бессмысленность которого тебе известна. Тем более, когда совещание это — ночное, а сам ты в очередной раз не выспался. Но делать нечего, надо подчиняться.

Он запер кабинет, спустился вниз, бросий дежурному:

— Я в райцентр. Если что-то срочное, звони туда.

И вышел на улицу.

Не успел он сделать и двух шагов, спустившись со ступеней, как в него влетела совершенно ошалевшая, запыхавшаяся и растрепанная женщина.

— Товарищ начальник! Товарищ начальник! Соседку мою, Люську Дрынову, только что порезали!