Ключи от бездны

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Высик стоял в комнате коммуналки и разглядывал труп Люськи — Людмилы Антоновны — Дрыновой.

Люська сидела на полу у стены, раскинув ноги, безвольно уронив руки… Ну, в точности кукла. Вот только ее черные глаза теперь погасли.

Соседка, примчавшаяся в милицию, все рассказывала и рассказывала, а Высик слушал ее вполуха. С того момента, когда, услышав о смерти Люськи, он перезвонил оперу и сказал, что у него убийство и приехать он не сможет, а затем примчался сюда, на Живодерку — тьфу, на улицу Коминтерна! — им владели странные чувства.

Высику бы радоваться, что Люськи больше нет в живых, что остались только письменные показания на нужную тему и ее подписка о невыезде, доказывающая, что он сделал все по правилам, и полностью прикрывающая его при любых возможных служебных разбирательствах. Живая Люська представляла для него смертельную опасность. Ее наверняка захотели бы допросить многие, в том числе и генерал Канда-гаров или его непосредственные подчиненные, и она, конечно, им тоже наболтала бы о «видениях» Петра Клепикова, Петру-ся. Тогда всем сделалось бы очевидно, что проклятый Высик опять узнал нечто, ему не положенное, и что пора этому Высику навеки заткнуть рот. Похождения Клепикова прочитывались вполне отчетливо. Незадолго до нашего вступления в войну с Японией он проскочил в какой-то район Китая, где шли отчаянные сражения между японскими и китайскими войсками и откуда все более или менее обеспеченные люди, которым было что терять, старались дать деру. Скорее всего, Клепиков проник в один из районов, населенных русскими эмигрантами, по «наводке» на определенного человека или определенную семью — на кого еще он мог получить наводку, как не на бывших наших соотечественников, с которыми мы говорим на одном языке и у которых остались связи с родственниками на Дальнем Востоке? А может, услышал какой-то рассказ, вполне достоверный — по советскому Дальнему Востоку продолжали ходить байки, кто из эмигрантов богат, несмотря на разрыв почти всех связей с заграницей. В общем, грабанул Клепиков (надо понимать, не в одиночку) этих эмигрантов, пытающихся выбраться из кошмара. И куш — золотом — был изрядный, если Петрусь решил сунуться за ним в самое пекло. Да еще следует учесть, что наша граница к тому моменту была на крепком запоре, и пересечь ее — это тоже надо уметь! А потом у Клепикова что-то не сложилось, не удалось ему пересечь советскую границу в обратном направлении, и он попал в лапы к японцам. А те взяли и почему-то отправили его в тюрьму неподалеку от Хиросимы или Нагасаки — вместо того чтобы кинуть в любой из концлагерей на китайской территории. Решили, видимо, со свойственной им приверженностью правилам, что уголовник, совершивший некое преступление, должен сидеть не в лагере, а в тюрьме. Тюрьма оказалась не в эпицентре ядерного взрыва, но достаточно близко от него, и Клепиков увидел этот взрыв во всей красе, после чего, надо понимать, получил тяжелую форму лучевой болезни. Когда Япония капитулировала, его передали советским властям, а те отнеслись к нему как к ценному экспонату: еще бы, имеется живое свидетельство действия на людей радиации при ядерном взрыве, и можно это свидетельство обследовать, проводить всякие эксперименты. Поэтому-то Клепиков и называл себя «собакой Павлова».

Дальше начинается совсем интересная история. Клепиков находился в тех же местах, где и Хорватов. И бежал из этих мест чуть раньше тайного отъезда Хорватова. Они знакомы - Клепиков видел — куклу Хорватова, иначе внешность Люськи не потрясла бы его до такой степени. И что-то очень важное, очень значительное для Клепикова связано с этой куклой…

Может ли быть так, что Хорватов пустился вдогонку за Клепиковым, и что Клепиков — ключик ко всей этой истории? Почему-то Клепиков был очень нужен и важен для секретного атомного проекта, и его исчезновение наделало, надо понимать, много шуму…

И что за странные разговоры Клепикова, будто после того, что с ним произошло, он стал читать чужие мысли, видеть людей насквозь, хотя каждое проникновение в чужие мозги стоит ему очень дорого? Бред сумасшедшего, чей рассудок сдвинулся после всех испытаний, или есть в этом доля правды?.. Но если в этом есть доля правды…

То — что?

В любом случае, можно не сомневаться: если Клепиков еще не схоронен неизвестно где, то, захватив его тело при облаве в доме на Краснознаменной (а скорее всего, так оно и будет) и, как положено, проведя вскрытие, чтобы установить причину смерти, в результате обнаружат кое-что еще более убийственное, чем при вскрытии Хорватова. А предполагая, что медицинская сторона происходившего с Клепиковым составляет государственную тайну, поневоле приходишь к железному выводу: всех тех, кто с этой тайной так или иначе соприкоснется, могут подмести за милую душу. И врача, и любого, кому он доложит о результатах вскрытия и кто об этих результатах случайно услышит…

Вопрос — до убийства Люськи — был в одном: поверят ли Высику, что он ни до чего не додумался, ни о чем не догадался? Как понимал Высик — и решать не будут, верить или не верить. Коли над Клепиковым, живым образцом организма, побывавшего в непосредственной зоне ядерного взрыва, ставились важные секретные опыты, эти опыты и должны оставаться секретными… Нет человека — нет проблемы, вот и Высика не станет, чтобы голова потом ни у кого не болела…

Поэтому, верно, смерть Люськи выходила Высику на руку.

Она никому больше не поведает того, что поведала ему, никто не узнает, как много Высику известно. И ему бы радоваться… Но Высику было жалко эту дуру Он-то надеялся, что у нее хватит ума отсидеться в укромном уголке, пока вся буча не уляжется, а потом он придумает, как отправить ее куда-нибудь подальше от этих мест, как сделать, чтобы ее больше не таскали на допросы, чтобы она осталась жива и, может, подыскала бы себе нормальную работу, мысли уложила в голове нормальные. Он еще и потому был с ней так резок и груб, что надеялся: это встряхнет ей мозги…

— …Люська чуть ли не в три ночи меня разбудила, — говорила соседка.

Кажется, она повторяла это уже не в первый раз. Другие соседи толпились в коридоре, но в комнату даже не заглядывали. Когда Высик обнаружил, прибыв на место, любопытствующих зевак, он так гаркнул, что все поспешили сделаться невидимыми, зная крутой нрав начальника.

— Я-то ей: «Ты чего, Люська, обалдела, что ли?» А она мне: «Ой, тетя Дуся, уезжаю, надо кой-какие вещи взять, кофточку там, то да се, а ключ входной куда-то делся, вот я тебе и звякнула, ты уж прости, пожалуйста, и запри дверь после меня, я мигом…» Ну, Люська шалава та еще, да что делать? Давай, говорю, только быстро, спать хочется, соображать надо, который час. Ну и она откликнулась, что мигом. А потом, как дверь отперла и зашла в комнату, я почти сразу услышала крик. Жду, а она все не идет и не идет. Ну я к ней постучала, потом дверь приоткрыла — и обмерла на месте, страх-то какой! Потом сообразила, дверь заперла, ключ к себе в карман, чтобы никто больше в ее комнату не сунулся, а сама бегом к вам… А что им залезть-то стоило? Окно, вон, открыто, этаж второй, прямо под ее комнатой дровяной сарайчик, с земли на сарайчик да к ней в окно — все равно, что на первый этаж спутешествовать, без никаких трудностев… И это, значит, кофточку взять хотела…

— Да, кофточку… — почти машинально откликнулся Высик, оглядывая все то, о чем тараторила соседка: и комнату, и открытое окно, и едва выдвинутый нижний ящик пузатого комода — на большее у Люськи времени не хватило.

В этот момент появился врач.

— А, Игорь Алексеевич… — устало приветствовал его Высик. — Осматривайте тело, пишите заключение. Тут дело ясное.

Он приглядывался к нижнему ящику комода.

— Кофточка… — пробормотал он.

Строй мыслей Люськи и ей подобных был ему предельно ясен.

Он присел на корточки, выдвинул ящик до конца, пошарил в нем… Ничего, барахло какое-то.

Тогда он вывалил ящик на пол и перевернул его. Барахло высыпалось бесформенной кучей, а на самом дне ящика оказались сложенные конвертом газеты, прикрепленные к нему кнопками.

Высик отковырнул кнопки, взял конверт и развернул его.

— Батюшки, денег-то сколько! — ахнула соседка.

«Не так уж и много», — грустно думал Высик, пересчитывая бумажки. Ему сразу стало понятно, что из-за кофточки Люська возвращаться не стала бы. Из-за денег, да. Из-за «большущих», по ее меркам, денег, заработанных по уходу за умирающим Клепиковым… Возможно, еще на чем-то. Высик усмехнулся. Интуиция его не подвела: он четко представил себе, где и как девица ее склада стала бы прятать деньги. А когда увидел чуть выдвинутый ящик, пришла окончательная уверенность…

И что? Ради этих бумажек, которые для Люськи сейчас, в том мире, в котором она находится (если тот мир вообще существует, в чем Высик сильно сомневался), нужны ей не больше конфетных фантиков или клочков оберточной бумаги, и помочь способны ровно столько же, она рискнула и пожертвовала своей жизнью… Грустно, да. И как он не предусмотрел, что ее обязательно сподобит выкинуть подобную глупость?

«Вот дура набитая! — мысленно обругал ее Высик. — Будь ты жива, я не просто вломил бы тебе словесно, я с тебя шкуру спустил бы!»

— Товарищ лейтенант! — Это появился Илья. — Подвода приехала, можно тело в морг отправлять.

— Грузите, — сказал Высик, выпрямляясь. — Нам здесь больше делать нечего. И опиши все ценное — документы, деньги эти… Опишешь — и в отдельный пакет, как вещественные доказательства. Пойдемте, Игорь Алексеевич.

По улице Высик и врач некоторое время шли молча. Они миновали перекрестка два, прежде чем Высик раскурил папиросу и стал насвистывать, довольно фальшиво, «Темную ночь».

— Всегда погано себя чувствуешь, когда видишь смерть молодых, — заметил врач, угадавший его мысли.

— Не только в этом дело, — отозвался Высик. — Игорь Алексеевич…

— Да?

— Возможно, завтра вам привезут труп… Труп человека, умершего естественной смертью. Для вскрытия и окончательного диагноза. Так вот, не вздумайте им заниматься. Откажитесь от вскрытия под любым предлогом, и пусть труп увозят в райцентр или в Москву.

Врач пристально поглядел на Высика.

— Что, тот же случай, что с Хорватовым, и с этим неизвестным?

— Боюсь, еще хуже, — буркнул Высик.

Кивнув врачу на прощание, он повернул к зданию милиции и, поднявшись в свой кабинет, позвонил оперу.

— Дело серьезное, — сообщил он. — Убита моя свидетельница. По всей видимости, бандиты пронюхали, что я на нее вышел. Хорошо, я успел взять у нее письменные показания.

— Ничего себе, — угрюмо сказал опер. — Это нашим планам не повредит?

— Не знаю. Свидетельница — та самая девчонка, которую Берестов засек с бандитами.

Опер присвистнул.

— Слушай, ты что там натворил?

— Я ничего не творил! — ответил Высик. — Я стал припоминать, где я встречал девчонку с такими приметами, которые перечислил Берестов. И вспомнил. Совпадала она, по описанию, с одной из свидетельниц по убийству Елизарова — с работницей кухни ресторана. Тогда она отбрехалась, что, мол, ничего не видела, ничего не слышала, ничего не знает. А тут, сопоставив факты, я понял, что, конечно, что-то она видела и знала, иначе не пользовалась бы бандитским доверием. Я ее отловил, эту Люську Дрынову, и прижал: или ты, мол, перестаешь комедию ломать, или посадим тебя за соучастие в убийстве. Девица сразу же сломалась. И убийц Елизарова назвала, и по ее указаниям я начертил подробный план дома, чтобы при штурме нам было легче ориентироваться, и дала мне подписку о невыезде. Но при этом я велел ей домой не возвращаться, а спрятаться у какой-нибудь подруги, пока мы не возьмем банду. Она же, дура, домой поперлась. Денег, вишь ты, спрятанных в комоде, ей стало жалко — вдруг пропадут? Вот и дожалелась.

— А отсюда мораль: храните деньги в сберегательной кассе, — невесело пошутил опер. («Знал бы ты про сберкассу…» — подумал Высик.) — Погоди, выходит, у тебя этот план уже был, когда мы с тобой разговаривали? Что же ты не доложил?

— Зачем занимать телефонное время, если я к вам лично собирался? — сказал Высик. — Вам на стол давно и выложил бы его, план этот, если бы обстоятельства не изменились. Я и еще кое-что узнал, тоже хотел с вами лично поделиться, да вот не судьба…

— Что ты узнал?

— По кому поминки празднуют.

— Ну? По кому же?

— По такому Петру Клепикову по кличке Петрусь.

— Погоди… — Было ясно, что опер задумался, припоминая. — Так это же известнейший бандюга! Он и по всесоюзным сводкам особо опасных проходит, так? И о нем уже года два ни слуху ни духу…

— Тем больше нам будет чести, что мы его обнаружили.

— Да как он в наших краях-то оказался?

— Сенька Кривой его приютил, совсем больного. Ухаживали за ним как за царем. И Люську наняли ему в сиделки.

— Как уже проверенную при убийстве Елизарова, что будет молчать и в милицию не побежит?

— Именно.

— Значит, туда ей и дорога, куда прокатили. Жаль, конечно, что живой свидетельницей ее уже не выставишь, но раз есть письменные показания, снятые по всей форме, то, может, и к лучшему, что ее зарезали. С такими девками, бывает, хлопот не оберешься, сегодня они одно будут говорить, а завтра другое… И когда же Клепиков копыта откинул?

— Вчера в ночь. Вернее, уже позавчера. — Высик покосился на рассветающее за окном небо.

— Объявился, значит. Покойничком…

— Мне другое занимательнее, — сказал Высик. — Как они его хоронить собирались, если не обращались ни за справкой о смерти, ни на кладбище об оплате участка и похоронных услуг. И никого похожего на Клепикова за эти два дня в районе не умирало, никакого там Ивана Ивановича Иванова. Вот что надо будет выяснить, когда их возьмем. Коли они сварганили подложные документы — то как и где?

— С этим-то мы разберемся, — сказал опер. — Меня другое волнует. Про то, что собирались хоронить самого Клепикова, надо, конечно, доложить наверх. Так что ты никаких мер больше не принимай, жди указаний.

— Слушаюсь, — сказал Высик.

Положив трубку, он нарисовал достаточно подробный план дома на Краснознаменной, припоминая то, что ему рассказывали Казбек с Шалым, а потом устало вытянулся на диване, думая о том, как странно иногда поворачивается жизнь. Эту игру он хотел разыгрывать совсем по-другому. Пусть, думал он, попытка захватить бандитов на поминках окажется неудачной, тем больше у бандитов появится самоуверенности и тем легче их будет раздолбать дня через два неожиданным наскоком. Он и не думал сообщать оперу, что «дорогой покойник» — Клепиков, в письменных показаниях Люськи этого же не было, они касались только убийства в ресторане, а все остальное должно было стать неожиданностью и для опера, и для других. И, разумеется, операция по захвату банды должна была проходить без вмешательства более высоких инстанций… Но смерть Люськи многое переменила.

Надо сегодня с Казбеком связаться, сонно подумал Высик… Может, обо всей этой истории вокруг поминок ему будет известно что-то важное — что-то такое, что расставит все по местам…

И на этой мысли Высик уснул, а через какое-то время вернулся, сквозь дрянные и обморочные сновидения, в рюмочную при пассажирском причале. Академика Буравникова не было, исчез куда-то. Высик смотрел, как его тело опять начинает образовываться из пустоты, смотрел вниз и видел, как обрисовываются ноги, как они упираются в пол и сам он больше не болтается в воздухе — не обрубком даже, а чем-то бестелесным, сохраняющим память о теле и потому верящим, будто тело у него есть. Высик смотрел влево, вправо, видел, как проявляются, будто на фотопленке, его плечи и руки, видел стопку в правой руке и папиросу в левой… Стопка была полна, и Высик уже собирался ее опрокинуть, когда кто-то пронзительно и противно хихикнул — так резко и неожиданно, что он вздрогнул и чуть не расплескал водку.

Высик обернулся. В конце стойки сидела кукла, неживая и неподвижная. Он пристально посмотрел на нее, пытаясь понять, нет ли какого подвоха, но в результате пришел к выводу, что хихиканье ему скорее всего померещилось: кукла никак не могла хихикнуть.

Он опять поднес стопку ко рту — и опять его остановило преотвратное коротенькое «хи-хи».

Высик поставил стопку на прилавок, подошел к кукле совсем близко, посмотрел ей прямо в глаза.

Ответный взгляд двух черных глаз-стекляшек куклы был совершенно безучастен.

— Этим ты и сводила с ума Клепикова? — спросил Высик. — В башке у него хихикала, да?

Кукла, разумеется, не ответила.

Высик вглядывался в нее — и чем дальше, тем отчетливее видел красное пятнышко у нее на платье. Это пятнышко, в итоге, приобрело те же очертания, что и кровавое пятно на платье мертвой Люськи.

— Да что ты…

Высик схватил куклу, тряханул ее — и отскочил, выпустив из рук. Из куклы посыпались деньги, Люськины деньги, никчемные бумажки. Они падали с легким шорохом мертвых осенних листьев, разлетались вокруг, а кукла, выпущенная Высиком из рук, шмякнулась о стойку и застыла в той же позе, в которой была.

Среди бумажных денег была одна-единственная медная копейка. Она долго катилась с легким звоном и затихла на полу чуть ли не спустя вечность.

Высик огляделся. Ему хотелось, чтобы хоть кто-то оказался рядом, хотелось спросить, что тут происходит, — и мерещилось, будто он не один, будто он ощущает чье-то незримое присутствие.

Сейчас Высик стоял спиной к кукле — и, перегруженный тишиной, резко повернулся к ней, надеясь застать ее на месте преступления в тот момент, когда она хихикает.

Но кукла сидела спокойно и неподвижно.

— Не старайся, — прошелестел кто-то, почти так, как шелестели перед этим мертвые деньги. — В эту угадайку не выиграешь.

— Кто ты? — спросил Высик.

— Я тень, от которой не осталось даже пепла.

— Кто ты? — повторил Высик. — Я тебя знаю?

— Теперь, в любом случае, нет. Ты мог знать кого-то… Но не меня теперешнего.

Высик медленно, очень медленно повернулся, чтобы убедиться: да, он разговаривает с тенью, отпечатанной на противоположной от стойки стене.

— Кто ты? — в третий раз повторил Высик. — Буравников? Клепиков? Хорватов? Кто-то еще?

— Здесь эти имена не имеют никакого значения.

— А что же имеет значение?

— То, что происходит с сознанием. Это еще страшнее, чем сгореть. Смерть — всего лишь ослепительная вспышка.

— А долгое умирание? А муки зараженного организма? — допытывался Высик, сам не очень представляя себе, зачем он это спрашивает.

— То же самое. Пойди и убедись.

— Как?

— Выйди наружу.

И Высик пошел из рюмочной на ватных негнущихся ногах наружу.

Он открыл дверь — и его ослепила ярчайшая вспышка света за рекой. Он увидел, как в этой вспышке исчезают и река, и очередной белый теплоход на ней, исчезают деревья и берега, становясь прозрачными силуэтами. Потом он увидел, как над грандиозной вспышкой света образуется нечто черное, кучерявое, похожее на колоссальный гриб — на колоссальный «дедушкин табак», лопнувший и выкинувший сквозь сухую оболочку темно-бурую пыль. И как каждая пылинка «дедушкиного табака» была спорой, из которой потом должны развиться молодые дождевики, так и каждая крапинка в этом грибообразном облаке, затмившем небо, казалась спорой или сухой икринкой, с которой не только уносятся прочь жизни людей, птиц, зверей, деревьев, трав и умных рукотворных механизмов, но и развеиваются над опаленной твердью зачатки новых существований, немыслимых и невообразимых.

И внезапно его осенило.

— Это ты со мной разговаривала! — крикнул он кукле, повернувшись к ней.

Кукла ничего не ответила. Однако же что-то в ней изменилось. Да, на ее правой ладошке лежал кубик урана…

И тут все вокруг завыло, завизжало на одной ноте, а потом раздался барабанный бой, в точности как в исторических фильмах в сценах публичной казни, и мелькнуло стройное каре барабанщиков в высоких головных уборах, и даже на долю секунды привиделась плаха…

На этом Высик проснулся: в дверь стучали.

— Кто там?..

Он поднял с подушки голову и сразу поглядел на часы. Начало одиннадцатого утра. Свою дозу сна урвать все-таки удалось, и слава Богу…

— Свои! — послышался голос опера.

Высик встал, открыл дверь.

— Спишь? — спросил его опер, заходя. — Наверстываешь свое?

— Так точно, сплю, — ответил Высик. — Сразу после разговора с вами и отключился. Чаю не хотите?

— Не откажусь.

Высик разжег керосинку, поставил чайник, а опер тем временем прошелся по кабинету, приглядываясь к мелочам, потом присел за стол, достал папиросы.

— Значит так, — сообщил опер. — Нас от операции отстраняют. Проводить ее будет особый отряд из Москвы. Долго совещались, а потом, как меня известили, возникла такая версия: банда Сеньки Кривого так пышно и открыто готовит поминки, потому что на похороны большого пахана — можно сказать, блатного генерала, каким был Клепиков — съедутся такие же генералы со всего Союза, вот наши местные и расшибаются в лепешку. А с Такой сходкой больших паханов нам, считают в Москве, самостоятельно не справиться.

Высик подумал, что Москва, конечно, вмешивается, чтобы сразу забрать тело Клепикова и чтобы никто посторонний не узнал лишнего или не догадался о лишнем, а не из-за этой надуманной версии сборища блатарей-тяжеловесов, которых всех сразу можно и прихлопнуть… Но вслух сказал:

— Вот и хорошо. Нам же головной боли меньше.

— Устал от головной боли? — не без ехидства заметил опер.

— Не то чтобы… — ответил Высик. — Когда головная боль по делу, это одно. А так…

— Что тебе не так в нынешней истории?

— Трудно сказать. Может, что бандиты готовят поминки слишком открыто и напоказ. Больше того, информация о поминках дошла до нас по двум каналам, через Берестова и через Ажгибиса, будто бандиты специально позаботились о том, чтобы мы ее получили, подставились под нас. Подвохом каким-то попахивает, ловушкой… И если так, пусть лучше московские обделаются, чем мы.

— Верно, лучше они, чем мы, — согласился опер. — Это я и хотел от тебя услышать. Лично. По телефону, понимаешь… и недоразумения могут быть, друг друга не так поймем. — Опер прищурился. — Но ты же и своих надуть пытался? Ты с самого начала неладное подозревал, так? Потому и от участия в операции устраниться попробовал? Мол, пусть все замараются, а я чистеньким останусь, да? Разве с товарищами так поступают?

— Что я с самого начала неладное подозревал, это факт, — ответил Высик, снимая с керосинки закипевший чайник и заливая кипятком две кружки с заваркой. — А вот насчет всего остального не соглашусь. Я для того и надрывался, разыскивав эту свидетельницу, чтобы выяснить, что бандиты задумали, и вас вовремя предупредить. Можно сказать, сам угробил свидетельницу, потому что поработать с ней поаккуратнее и поаккуратнее ее прикрыть времени не было. А чтобы спокойно вести свои розыски, мне надо было представить дело так, будто я в операции не участвую. Чтобы, понимаете, бандиты меня в расчет не брали, а воображали, будто все идет по их планам, и не ждали контрудара… Я сразу же вам доложил бы, едва накопал бы что-то реальное. Если я что-то еще узнаю, то и москвичей предупрежу, у меня к ним зависти и злорадства нет, все одно дело делаем. Но просто ума не приложу, как теперь быть… Понимаете, раз свидетельница мертва, значит, бандитам уже известно, что мой отказ от участия в операции — не больше, чем притворство, и что на самом деле я им готовлю какую-то пакость в ответ на их пакость… А коли они настороже, то и вести себя будут соответственно. Что-то я попытаюсь выяснить за оставшиеся часы, но… — Высик беспомощно развел руками.

— По-твоему, операцию стоило бы отменить? — Опер отхлебнул чаю.

— Как же ее отменить? — вздохнул Высик. — Бандитские поминки мы у себя в районе допустить не можем. Значит, мы обязаны действовать. И все, что мне не нравится, может, в конце концов, быть просто бандитской дуростью и наглостью, а никаким не хитрым умыслом… Наша беда в том, что нас вынуждают действовать. А когда тебя к чему-то принуждают, это больше выгодно не тебе, а принуждающему.

— Хорошо. Как ты действовал бы?

— Могу говорить только о том, что есть на данный момент.

— Я про данный момент и спрашиваю.

— Что ж, если мне не удастся выяснить ничего нового, не удастся узнать, в чем бандитская хитрость и есть ли эта хитрость вообще, то я действовал бы предельно жестко. Никаких попыток ворваться в дом, никакого близкого контакта с бандитами. Из тяжелых пулеметов весь дом измолотить, с ходу, без последних предупреждений, без требований сдаваться и выходить по одному. Можно и несколько гранат метнуть. А потом уж разбираться, остался ли в доме кто живой.

— М-да… — Опер размышлял. — Сурово. Сурово, но дельно. И все же, не слишком ли палку перегибаешь?

Высик пожал плечами.

— Я с войны приучен к тому, что в сомнительных случаях лучше перестраховаться и ударить крепче, чем это даже необходимо. Чтобы обезопасить своих людей.

— Здесь не война, — сказал опер.

— Враг — он и есть враг, — усмехнулся Высик. — Что немцы, что бандиты. И при малейшем подозрении, что ты можешь попасться врагу на удочку, этого врага лучше уничтожать.

— Даже если он сдается? — Опер опять прищурился, но не обвиняюще, как перед этим, а словно иронически любуясь своенравным подчиненным.

— Даже если он сдается, — заявил Высик.

— Гм… — Опер снова задумался. — Попробуем проработать эту идею, повертеть… Давай мне то, что осталось от твоей свидетельницы.

Высик отдал оперу показания Дрыновой, ее подписку о невыезде и нарисованный им план дома.

— Есть еще пакет с ее документами и деньгами, из-за которых она погибель нашла, — сказал Высик.

Опер отмахнулся.

— Это можешь оставить у себя в деле… — Он внимательно проглядывал документы. — Но Клепиков здесь нигде не упоминается…

— Я велел ей писать только самое основное, относящееся к убийству Елизарова, — сказал Высик. — Времени совершенно не было. Сказал, показания поподробнее сниму с нее позже, в более спокойной обстановке. Но про Клепикова она рассказывала немало. Я могу пересказать, если требуется. Или представить собственный отчет о разговоре с Дрыновой.

— Да, ты вот что… Изложи беседу с ней в письменном виде как можно подробнее. Чтобы документально было зафиксировано: ты сделал все что мог. Так-то — ты правильно действовал. И оперативность проявил, и даже про подписку о невыезде не запамятовал… — Опер поднялся. — Бывай, лейтенант. За чай спасибо.

Высик проводил опера и вернулся к себе в глубокой задумчивости. Смурной сон, приснившийся ему, не шел из головы, а настроение и без этого сна было отвратительное…

Не откладывая дела в долгий ящик, Высик сел писать подробный отчет о разговоре с Дрыновой Людмилой Антоновной.

Многое он, конечно, изменил. Следуя отчету, Дрынова показала, что больной, за которым ее наняли ухаживать, — Петр Клепиков, или, как его часто называли, Петрусь, — отпустил несколько фраз, из которых можно было понять, что он бежал из лагерей, то ли из Казахстана, то ли из Красноярского края. Дры-нову это напугало, но доносить в милицию, что сидит с беглым преступником, она не пошла, во-первых, из страха перед бандитами, а во-вторых потому, что они платили большие деньги.

В целом все получилось очень логично и связно, не подкопаешься, и Высик остался доволен.

Он аккуратно убрал отчет в сейф и стоял у окна, размышляя, что теперь можно и до водочного ларька дойти, опрокинуть стаканчик под бутербродик с селедкой, а потом, прочистив таким образом мозги, решить, что делать дальше, — когда небо вдруг ярко озарилось, и где-то на окраине города увесисто громыхнуло.