Ключи от бездны

Но где — цветущие предместья?

Где — виноградная лоза?

Суда? Моря? Оливы? Вместо -

Фетида видела, из-за

Плеча склоненного Гефеста,

Как возникает полоса

Дурных земель, дурного места

И как мрачнеют небеса.

Ни намека на признак людского жилища;

Ни травинки вокруг; не зацепится взгляд

За неровность земли; здесь не сыщется пищи

Малой птахе; зато, бесконечные, ряд

За рядом, безликие массы стоят:

Миллионы сапог, миллионы невидящих глаз,

Готовые четко исполнить приказ.

Ровный голос над ними, сухой и бездушный,

Законность и необходимость того,

Что им предстоит, обосновывал скучной

Статистикой; и, слепо веря в его

Железную логику (ни у кого —

Ни протеста, ни радости), двинулись вдаль

Колонны, несущие смерть и печаль.

Ждала — но, против ожиданий,

Ни белых нетелей в венках,

Ни ритуальных возлияний,

Ни пышных жертв на алтарях

Не увидала. На металле,

Шипеньем искр озарены,

Неумолимо возникали

Иные образы и сны.

Представители власти, сдуревшие от

Тягомотности казни (один поперхнулся

Шуткой); провод ограды с колючками; пот

На глазах часовых; извне тесно сомкнулся

Неприметный народ — хоть бы кто шелохнулся.

Без движенья, без слова глядела толпа

На трех смертников, на три высоких столба.

Беднота, работяги, основа основ,

Весомые ровно настолько, насколько

Весомо их бремя, на милость врагов

Заранее сдались, утратив не только

Надежду и веру, но даже и колкий

Пробуждающий стыд. Гордость в них умерла.

Это были не люди — пустые тела.

Где праздник тел, где юность в быстром

Манящем танце? Нет, не те

Сквозь тьму, по зареву и искрам,

Ей на сверкающем щите

Являлись сцены. Не атлеты

В игре, не танцевальный круг:

Репей, бурьян и пустоцветы

Душили одичалый луг.

Драный малый бродяжил без цели, без смысла

В диком поле; он камень метнул и, едва

Увернувшись, взлетевшая птица зависла

В небесах; он как в истину верил в права

Насиловать девок, пырнуть одного там, где два

Не поладили с третьим, в тот мир, где нет честного слова

И где ни один не заплачет слезами другого.

Гефест закончил труд по нраву

И, им любуясь, отступил.

Тебе игрушка на забаву,

Мужеубийственный Ахилл!

Прекрасногрудая богиня,

Поняв, на что он обречен,

Завыла о могучем сыне,

Как воют бабы всех времен.

В изголовье сына, Боже,

Духа крепкого поставь,

Чтобы сон его погожий

Не смущала злая явь,

Чтоб под звездным небосклоном

Не тревожил мальчик мой

Криком, плачем или стоном

Спящей матери покой.

Меч вложи в десницу стража,

Потому что на земле

Есть посланцы силы вражьей,

Погубить дитя во мгле

Алчущие тем свирепей,

Чем верней известно им,

Что его ждет славный жребий

Начертанием Твоим.

Все Тебе подвластно: время,

Жизнь миров и звезд хорал,

Но, родившись в Вифлееме,

Ты и сам не обладал

Навыком разумной речи,

И, когда Ты к нам пришел,

Ты, младенец человечий,

Был беспомощен и гол.

Ты не дашь свершиться злому,

Память дней земных храня:

В час, когда от дома к дому

Шла кровавая резня,

Двое слабых, муж с женою,

Взяв Тебя, ушли в бега,

И любовью их земною

Был спасен Ты от врага.