Ключи от бездны

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Противник оказался крепким и успел повторным ударом приложить Высика рукояткой по затылку, после того как, пролетев через комнату и врезавшись спиной в печку, прыгнул на него опять. По тому, как противник стиснул зубы, получив мощнейший удар в челюсть, и по тому, что он, имея пистолет, стрелять не желал, а хотел оглушить жертву, Высик понял, что нападавшему крайне нежелательно поднимать шум… Высик еще раз успел поймать его на боевой прием, швырнув через себя — однако ноги у него заплелись, он растянулся на полу и на какое-то время отключился.

Странные бывают совпадения. Именно в этот момент психбольница на окраине Москвы огласилась истошным воплем. Кричал человек, никогда не доставлявший никаких хлопот врачам и санитарам. Тихий, приятный для врачей больной. Никто не знал, кто он и откуда. Он расхаживал в своем посеревшем халате, выполнял все предписания, неряшливо хлебал пшенную кашу… А доставили его с сопроводительным актом из «органов», куда он попал как «английский шпион». Бдительный милиционер задержал этого человечка, среди ночи мотавшегося по улицам. Человечек взахлеб стал рассказывать ему, что он лучший английский шпион всех времен и народов, после чего его и отправили куда следует. Но даже следователи, которым любое дело по разоблачению шпионов шло зачетной галочкой, поняли, что этого типа надо отправлять прямиком в сумасшедший дом. Сидя перед следователем, с блаженной улыбкой, человечек повествовал, что он — Джон Ди, лучший контрразведчик Елизаветы Английской, и что теперь он не знает, как искупить вину перед королевой, потому что он провалил важнейшее задание, которое получил в 1592 году: раздобыть секрет Голема, созданного в Праге знаменитым Бен Бецалелем. С того момента, как он и его напарник Эдуард Келли были разоблачены, он ничего не помнит. Очнулся он на ночной улице невиданного города… Да, он считает, что его переместил во времени Бен Бецалель, которому время было подвластно. Нет, он не может объяснить, почему он так хорошо понимает русский язык, которого никогда в жизни не знал и не учил. Но, он полагает, Бен Бецалелю было вполне под силу вложить в него знание языка той страны и того времени, в которое его отослали…

Когда «Джона Ди» доставили в психушку, врачи попробовали применить к нему гипноз, чтобы узнать его настоящие имя и фамилию. Но все было бесполезно. Так он и остался сидеть за зарешеченными окнами, безвредный и никакой, больше, по мнению медперсонала, похожий на растение, чем на человека.

И вот в ту ночь его прорвало… или взорвало, как угодно. Когда примчались санитары и ночной дежурный врач, он успел разбить себе голову, он орал, что Голем жив и вернулся, что он ощутил, по невидимой связи, как Голем только что убил его друга и напарника Эдуарда Келли, тоже выкинутого в нынешнее советское время и где-то блуждавшего в нем, что тьма надвигается… Три здоровущих санитара еле его удерживали, пока врач вкалывал ему успокаивающий укол. Укол подействовал не сразу, а когда «Джон Ди» задремал, его на всякий случай пристегнули к койке кожаными ремнями, в запястьях и в лодыжках…

…Когда Высик после секунды тьмы и беспамятства открыл глаза, он встал, шатаясь, и увидел, что нападавший валяется на полу, раскинув руки и ноги. Высик подошел к нему, опустился на колени.

Нападавший был мертв. Похоже, он ударился виском об острый угол табурета… Можно сказать, сам нашел ту смерть, на которую хотел обречь свою жертву.

Высик поднялся с колен, подошел к двери, запер кабинет изнутри и только потом взялся обыскивать убитого.

Убитый был одет в длинное черное пальто, черные брюки и черный свитер с высоким воротом. На ногах у него были не сапоги, а высокие ботинки с плотной шнуровкой, тоже черные. Поверх свитера — ремни, с кобурой под мышкой и с кожаными ножнами, в которые был вложен большой десантный нож.

Высик мотнул головой, увидев нож. Интересно, почему убитый не попытался им воспользоваться?

Объяснение было только одно: если бы этот мужик прикончил его ударом в висок, то потом мог бы положить жертву виском к чугунному углу печки или еще к чему-то твердому и острому, и все выглядело бы классическим несчастным случаем: мол, начальник местной милиции сам споткнулся и упал. А ножевое ранение на несчастный случай никак не спишешь.

Словом, неизвестный очень не хотел, чтобы в результате смерти Высика возбудили уголовное дело об убийстве. Все должно было пройти шито-крыто.

Принимаясь обыскивать карманы неизвестного, Высик хмыкнул.

Первое, на что он наткнулся, был набор отмычек. Высик тут же проверил сейф. Да, сейф вскрывали, документы в нем лежали не в том порядке, в котором он их оставил.

Высик выглянул в открытое окно. Так, все точно. Неизвестный наверняка поднялся по пожарной лестнице у задней стены. И проделал это очень ловко, незаметно для всех. «Слившись с фоном», что называется.

Вернувшись к трупу, Высик продолжил осмотр.

В левом внешнем кармане пальто нашлась пачка немецких сигарет «Гунния» и зажигалка, сделанная из гильзы. Довольно изящно сделанная. Правый внешний карман пальто был пуст, а во внутреннем обнаружилось удостоверение сотрудника ГРУ на имя Лампадова Ивана Дмитриевича.

Высик присвистнул, зажигалку отправил к себе в карман, а удостоверение и пачку немецких сигарет образца 1944 года (здорово, видно, немцы драпали, если бросили партию сигарет, сигареты-то и у них уже начинали идти чуть ли не на вес золота, и, видно, большой нашим достался склад, раз до сих пор из этой партии обеспечивали сигаретами «своих») отправил в топку своей чугунки.

— Ну дела!.. — бормотал он, подкладывая бумагу и щепки и глядя, как пламя сжирает корочки удостоверения и табак. — Ну дела…

И в это время в дверь постучали.

— Кто там? — спросил Высик, не отрывая взгляда от пламени. — Я занят с важными документами, зайдите попозже.

— Это Шалый! — отозвался хитрый, хорошо знакомый Высику голос. — И Казбек тоже!

Высик перевел дух, улыбнулся огню — улыбкой облегчения и благодарности — и встал, чтобы открыть дверь.

— Заходите, ребята! Очень рад вас видеть. Очень вы вовремя. Только… только дверь я опять запру.

Шалый и Казбек уставились на труп.

— Что у тебя творится, командир? — спросил Казбек.

Шалый, опустившись на корточки, стал осматривать тело.

— Он только что пытался меня убить, забравшись через окно, — сообщил Высик. — А получилось так, что я его убил. Теперь ломаю голову, как от него избавиться, потому что официальный ход этому трупу давать нельзя… Во всяком случае, нельзя, чтобы он был обнаружен в моем кабинете.

— Похоже, здорово тебя припекло, лейтенант, — сказал Шалый. — Да иначе ты нас и не вызвал бы.

— Вот именно, — согласился Высик. — Я думаю, нельзя ли его выбросить в окно, а потом отволочь задами куда-нибудь на пустырь. Хлопот, конечно, много будет, но…

— А почему через двери его не вынести? Это намного легче, — предложил Казбек.

— Мимо дежурного? — язвительно заметил Высик, решив про себя, что тот получит нагоняй.

Правда, может, все оказалось и к лучшему. Для того дела, которое задумывал Высик, совсем не требовалось, чтобы кто-то видел Казбека и Шалого вместе с ним, а тем более — входящими в здание милиции. Высик уже придумал легенду на случай, если Казбек и Шалый появятся у него при народе: мол, зашли предъявить паспорта и отметиться, как им предписано при перемещениях по стране, но ребята они опасные, за ними нужен глаз да глаз… А потом он будет встречаться с Казбеком и Шалым лишь тайно. Вот и выходит: только к лучшему, что дежурный их не видел. Теперь бы им так же незаметно ускользнуть, получив от Высика все инструкции…

Казбек и Шалый переглянулись.

— Мы дежурного… того… Решили проверить на бдительность. Как штабного полковника, помните?

Еще бы Высик не помнил! В свое время эта история наделала много шуму. Комполка во время затишья на фронте решил устроить своим разведчикам учения, чтобы они не «засиделись». Разведчики должны были взять условного «языка», маршрут которого был известен, а «язык» должен был приложить все старания, чтобы уйти от разведчиков. И тут накладочка вышла. Вместо того, кто должен был играть роль «языка», сцапали полковника из штаба дивизии. Мешок на голову, веревки на руки и ноги — он и шелохнуться не мог, пока его не развязали перед светлыми очами комполка. Комполка был, естественно, ошарашен, попробовал извиниться, но штабист, впав в ярость, помчался жаловаться комдиву… Лучше бы он этого не делал. «Сволочь! — орал на него комдив. — Трус! Размазня! Хорошо, это наши учения проводили! А если бы действительно была немецкая разведка? И ты, офицер в высоком чине, знающий важные штабные и военные тайны, дал себя поймать, даже не сопротивляясь! Да лучше бы ты застрелился, скотина!» Он и покрепче выражался, этот комдив, всего не перескажешь. В итоге последовал приказ: полковнику за «утерю бдительности» — разжалование в лейтенанты и отправка на передовую (и хорошо, что в рядовые не разжаловал, сперва комдив к этому склонялся), а разведчикам — благодарность за отлично проведенные учения.

— Вы хотите сказать?.. — начал Высик.

— Угу, — закивал Казбек. — Должны же мы были выяснить, как тут охраняют нашего командира. Теперь дежурный лежит под своей стойкой, связанный, с мешком на голове. Он нас и заметить не успел, а разглядеть — тем более.

— Пошалить захотелось, да? — прищурился Высик.

— Ты уж не обижайся, командир, — развел руками Шалый. — Мы ведь из лучших чувств. Ну, взыграло, может…

— Да с чего бы мне обижаться? — откликнулся Высик. — Все туда, куда надо, все к лучшему… Давайте так. Вы сейчас убежите, а этого типа я «подстрелю» возле самого дежурного. Дежурного потом распутаю… Мол, вы втроем пытались на меня напасть, но я дал сдачи, не удалось вам застать меня врасплох… Так все запутаем с этим налетом, что сам черт ногу сломит, пусть потом кто хочет разбирается, а я чист…

— Это уж совсем мальчишество будет, командир, — сказал Шалый.

— Ну и пусть мальчишество! Сейчас только мальчишество нас и спасет… Значит, так. — Высик поманил их к подробной карте района. — Как отсюда сбежите, двинетесь вот сюда. Видите, как добираться? Вот в этот дом, в конце Столярного поселка. Там живет некий Попков, самогонщик. У него спросите, где можно остановиться на несколько дней — где-нибудь в тихой избе на отшибе. Мол, хорошие люди посоветовали обращаться именно к нему… Он вам наводку даст, у какой глухой и слепой старухи можно снять комнату. А сам ко мне прибежит с доносом. По его доносу я вас и найду. Сам найду. Завтра же сядем и поговорим. Ясно?

— Да что тут неясного, командир? — ухмыльнулся Казбек. — Исполним.

— Вот и отлично. А сейчас — хватайте этого типа и тащите. Я в начале лестницы в него выстрелю, и вы его сошвырнете, чтобы он всю лестницу пролетел. Ну, пошли!..

Все было выполнено идеально, и буквально через несколько минут Высик уже развязывал дежурного.

— Товарищ лейтенант, я… — пробормотал дежурный, когда Высик снял с его головы мешок.

— Упечь бы тебя за потерю бдительности! — резко сказал Высик. — Видишь, из-за тебя чуть меня не убили! Да и сам мог голову сложить! Странно, что они тебя, дурака, пожалели.

— Дая…

— Не дергайся! — Высик ножом перерезал веревки на его руках и ногах. — А теперь — звони. Сообщи, что ЧП небывалого масштаба. Налет на здание милиции, один из налетчиков убит… Давай!

— Слушаюсь! — Дежурный, массируя кисти рук, поднялся на ноги и направился к телефону. — Как же это они меня…

— Потом разберемся! — прервал его Высик. — Ты звони, а я пока обыщу убитого.

И колесо завертелось. Еще до полуночи на место происшествия заявилось все начальство, начиная с опера. Еще бы, нападение на здание милиции — это было нечто, не умещающееся ни в какие рамки!

Врач, невыспавшийся, хмурый, срочно выдернутый из постели, осмотрел труп, сделал заметки, чтобы написать официальное заключение, и труп понесли вниз, в грузовичок. Высик и врач вышли следом на свежий воздух.

— Сочувствую, — сказал Игорь Алексеевич. — Еще и это на вашу голову.

— Пустяки! — буркнул Высик. — Все хорошо, что хорошо кончается!

— Вы знаете… — Врач оглянулся и убедился, что в данный момент их никто не слышит. — Я не исключаю вероятности того, что этого человека убила не ваша пуля. Что он был уже некоторое время мертв, когда вы в него стреляли. Слишком мало крови из раны, понимаете, и еще кое-какие признаки…

— Вполне возможно, — сказал Высик. — Мне это тоже приходило на ум.

— Так можно об этом писать? — Врач неожиданно остро взглянул на Высика.

— Почему нет? — откликнулся Высик. — Любое искажение фактов, не санкционированное сверху, вам же и отольется. И я на вашем месте добавил бы, что у вас недостаточно возможностей, чтобы произвести точное обследование этого мертвяка, и вы предлагаете отправить его в более оборудованное место. Чтобы сбагрить этот труп со своей шеи.

— Вот как?..

— Да, вот так. Чем скорее вы избавитесь от этого трупа, тем лучше. Пусть его хоть в Москву забирают. И упаси вас Боже хоть в чем-нибудь ошибиться в заключении о смерти!

— Понял. — Врач хмуро кивнул. Похоже, то, что он понял, ему совсем не понравилось. — Да, я думал над вашей задачкой. И кое-что мне в голову пришло.

— Что? — Высик сразу оживился.

— Кислородная подушка. Во всех трех случаях нужен тот или иной вариант кислородной подушки.

— Вы хотите сказать…

— Я стал перебирать в памяти, какие технические средства используются при лечении мозга и легких. И при терапевтическом лечении, и при хирургическом вмешательстве. Очень важно не допустить кислородного голодания, и больному дают дышать из баллона со сжатым кислородом, а иногда и подключают к аппарату искусственного дыхания. Вентиляция мозга не менее важна, чем вентиляция легких, от кислородного голодания человек может и идиотом стать. Во всяком случае, мозг его повредится, а следовательно, и сознание тоже. И тут я сообразил, что многие двигатели устроены на том же принципе выброса сжатого газа, который толкает поршни и передает движение колесам или, скажем, винтам. Насчет металла я не был уверен и посмотрел в энциклопедическом словаре. И обнаружил, что качество стали зависит от насыщенности кислородом при плавке. Чем больше подается кислорода, чем он чище и чем под большим давлением нагнетается, тем сталь выходит качественнее. Тот же принцип, что в кислородном баллоне, грубо говоря.

— Но двигатели-то, они на парах бензина? Или, там, угля? — сказал Высик.

— Вы же спрашивали о" двигателе нового типа, — напомнил Игорь Алексеевич. — Я не исключаю, что можно придумать двигатели, которые будут работать по принципу сжатия и толчка… Но тут я профан. Единственное, повторяю, что я могу сказать — общим во всех трех случаях может быть, условно говоря, кислородная подушка, в том или ином ее качестве. И, разумеется, я не могу гарантировать, что мой ответ правильный. Наверное, можно придумать еще сотню других вариантов.

— Да, наверное… — пробормотал Высик. — Но это хорошо, это хорошо, что вы сообразили… Естественно, никому об этом ни слова.

— Разумеется, — откликнулся врач. И, уже направляясь к грузовичку, сказал: — А вам выспаться бы как следует. На вас лица нет.

Высик не ответил, побуженный в свои мысли.

Он раскуривал следующую папиросу от окурка предыдущей, когда к нему подошел опер.

— Бросал бы так смолить, легкие сожжешь, — заметил он, и в его голосе были обычно несвойственные ему нотки сочувствия.

— Да, легкие… — рассеянно пробормотал Высик.

— Ты сам-то об этом что думаешь? — спросил опер.

Он тоже закурил свою «Герцеговину Флор» — и они разговаривали, почти не глядя друг на друга: смотрели на грузовичок, в котором врач распоряжался, как положить труп.

— По-моему, все ясно, — ответил Высик. — Я уверен, что нападение совершила банда Сеньки Кривого. Надо понимать, они воображают, что я — самый опасный для них человек. Засада, из которой они чудом ускользнули, очень их напугала. А еще больше напугало, что я докопался до их планов грабануть товарный состав. Вот и решили, что если вместо меня здешним начальником окажется другой человек, им станет спокойней.

— За такие дела не то что к стенке ставить надо! — зло проговорил опер. — За такое… Но, получается, они считают, что ты подошел к ним очень близко, если так задергались.

— Получается, — согласился Высик. — И, похоже, мы и впрямь крепко им на хвост сели, и дни их сочтены…

— Тебя что-то смущает? — Опер внимательно взглянул на Высика.

— Смущает, да. Во-первых, почему они оставили в живых дежурного? Мы же знаем, что бандиты Сеньки Кривого никого не щадят.

— Ты подозреваешь дежурного?

— Нет, я не подозреваю дежурного в сотрудничестве с бандитами. Но я подозреваю, во-первых, что им почему-то важно было сохранить свидетеля налета… Чтобы мы твердо знали, что это был бандитский налет, а не… а не нечто иное. Во-вторых. Уж очень легко они отступили, после двух выстрелов. Хорошо, одного из них я убил. Да, им не удалось застать меня врасплох, тут мне повезло. Но было-то еще по меньшей мере двое, и они вполне могли попробовать меня «дожать»… А они даже не попробовали.

— Боялись, что выстрелы в здании милиции привлекут внимание, — предположил опер. — Что подмога подоспеет за пять минут, и им уже не уйти.

— Может быть. Все может быть. Но в то же время, чтобы отчаянные головорезы, решившиеся на небывалое — напасть на милицию, вдруг испугались затратить лишние две минуты, чтобы меня подстрелить…

— Объяснение может быть как раз в том, что им не удалось застать тебя врасплох. И когда они поняли, что не получается убрать тебя тихо, без выстрелов, они и удрали. У тебя есть какие-то другие идеи?

— Даже не идеи… — Высик замялся. — Так, соображения. Что, если не я должен был стать жертвой?

— А кто же?

— Да тот, кого и убили.

— Хочешь сказать, которого ты убил?

— Я и в этом не уверен.

Взгляд опера сделался совсем колючим.

— Объяснись.

— Вы обратили внимание, что из раны совсем мало крови вытекло? — поинтересовался Высик. — Врач обратил, и я тоже.

— Ну и?..

— Не удивлюсь, если вскрытие покажет, что моя пуля вошла в него, когда он был уже мертв. Что на самом деле он умер от удара тяжелым предметом по голове или от чего-то подобного. Что бандиты прикрылись им, намеренно пошумели, чтобы я был начеку, и когда я выстрелил в «первого нападавшего», благополучно смылись, бросив нам труп. Навесив на нас этот труп, можно сказать.

— И зачем им это, по-твоему, было надо?

— Зачем?.. Меня смущает одежда убитого. Не по-бандитски он как-то одет. А документов при нем мы никаких не обнаружили.

— Хочешь сказать, бандиты могли прикончить крупного оперативника из Москвы, а потом разыграть эту комедию?

— Я ничего не хочу сказать. Я же говорю, у меня не идеи даже, а так, смутные соображения. Подождем результатов вскрытия. Может, все мои нехорошие подозрения — это бред от большого испуга, никакой почвы под собой не имеющий. Хотелось бы так.

— А если результаты вскрытия будут… — Опер осекся. — Да, хлебнем мы тогда горя с этим трупом. Но если это человек из нашего ведомства — то что он мог делать здесь, в тайне от нас?

Высик пожал плечами.

— Самое вероятное, он шел по следам убийства ученого, связанного с секретным проектом.

— Ученого, связанного с секретным проектом? Откуда ты знаешь?

— Мы же со Слипченко и Буравниковым шашлыков поели. И они мне сказали, что — да, по всей видимости это ученый, который у них побывал, и что, получается, убит он был на обратном пути.

— Имя они тебе назвали?

— Сказали, что имени разглашать не имеют права — ни мне… ни даже вам. Что они лично сообщат генералам, которые их курируют, и пусть эти генералы решают, что можно нам узнать, а что нельзя. Вероятней всего, нас к этому делу и близко не подпустят. Но, само собой разумеется, теперь начнутся большие выяснения, в самом ли деле его убили бандиты — а может, за ним охотились шпионы, которые похитили у него какие-то важные документы, придав всему вид бандитского убийства?

— Это да! — Опер чуть не сплюнул в сердцах. — Вот головная боль досталась! Ты понимаешь, что под это дело все могут загреметь, и я, и ты, и еще куча народу?

— Так мы же тут ни при чем, — сказал Высик.

— А это никого волновать не будет! — бросил опер. — Может, что-то дельное предложишь, как нам выкручиваться, если гроза грянет?

— Только одно могу предложить, — сказал Высик. — Как можно быстрее брать банду и получить показания, что ученый действительно был убит людьми Сеньки Кривого, — и никакой шпионаж здесь не имеет места быть. — Помолчав, Высик добавил: — Хорошо, с академиками я поладил. Они такой отчет представят, что мы получимся в стороне.

Опер хмыкнул.

— Хитрыш… Да, это дело ты славно провернул. Я-то боялся, ты чего-нибудь лишнего натворишь или наговоришь, а ты, значит, и с ними спелся.

— Да спеваться-то особо не пришлось, — сказал Высик. — Они совсем простые, даже удивительно.

— Это как поглядеть, — хмуро ответил опер. — На твой наивный взгляд, может, и простые. — Опера как будто очень устроило и даже вдохновило то, что Высик может проявлять наивность. — А ты знаешь, например, что Буравников два года в лагерях провел?

— Да ну?

— Вот тебе и «ну». А кончилось это неожиданно… Неожиданно, и даже оч-чень. Его же в первые дни войны сгребли, когда никому ни до чего дела не было. А в сорок третьем хватились, что он нужен для важной научной работы военного назначения. Где Буравников? А Буравников на Колыме. Так его спецрейсом привезли, и дачу ему вернули, и все звания… А следователей, которые его оформляли, вроде бы расстреляли. Выяснилось, что они действовали как враги народа, которые хотели подорвать нашу оборонную мощь. Поэтому ты поаккуратней с ним разговаривай, при новых-то встречах. — Опер сделал шаг, будто собираясь окончить на этом разговор и уехать, но потом обернулся к Высику. — А еще, чтобы ты знал, он, как мне высокие товарищи рассказали, на Колыме убил человека. Только, естественно, доказательств этому не было.

— Естественно?..

— Вот именно. Для тех мест и обстоятельств. Очень он блатных раздражал, всем своим видом и поведением…

— Догадываюсь… — пробормотал Высик.

— Улавливаешь? В общем, решили они его зарезать. А потом одного из верховодов, матерого уголовника, не помню, как его звали и какая у него была кличка, обнаружили близ лесоповала с раскроенной головой. По всему получалось, что он свою стаю на Буравникова повел, а как Буравников ему череп топором просадил, так вся стая и разбежалась. Но, естественно, никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Нашлись даже свидетели, что этот тип сам себе голову снес, забавляясь тем, что топор вверх подкидывал и ловил, да один раз не поймал. Буравникова на всякий случай в карцер кинули, но никаких признаний из него не вышибли. — Опер и Высик обменялись взглядами, в которых явно читалось недоговоренное: «Хорошо, в карцере его не угробили, а то и лагерное начальство могло бы вслед за следователями пойти под расстрел». — После этого уголовники больше к нему не лезли. А скоро и сам Буравников покинул лагеря…

— Словом, никаких доказательств и вправду нет, — подытожил Высик.

— Ну, мы-то с тобой понимаем, что есть такая очевидность, которая никаких доказательств и не требует, — сказал опер. — А я к тому тебе это рассказал, чтобы ты все учитывал многосторонне. Будь здоров.

Высик посмотрел, как отъезжают машины, повернулся и побрел в свой кабинет. На востоке, между небом и землей, намечалась тонкая-тонкая полоска света. Сумерки она еще не разгоняла, но сумрак приобретал уже другие оттенки особой синевы, где-то прозрачной, а где-то совсем густой. Новый день был на подходе.

В это время академик Буравников не спал. Он сидел у окна своей спальни на втором этаже и, глядя на первые проблески рассвета, раскуривал очередную папиросу.

Он думал о многом, в том числе и о Высике… Высик чем-то напомнил Буравникову при всей внешней несхожести комиссара Мегрэ, занятного героя довоенных романов молодого французского автора, некоего Сименона, которые Буравникову возвращавшиеся «испанцы» привезли из Парижа. Интересно, где сейчас этот Сименон? Пишет ли? Надо будет спросить кого-нибудь, кто поедет во Францию, пусть привезет новенькие вещи, если они есть, похоже, это будет безопасно, «наймитом империализма» и «гнилым либералом» Сименона, кажется, еще никто не объявлял, в отличие от Ремарка, к которому Сталин по каким-то непонятным причинам воспылал прямо-таки личной ненавистью, и теперь даже при простом перечислении в газетной статье имен писателей-антифашистов имя Ремарка часто опускалось… Интересно, чем он так не угодил? Где попал не в бровь, а в глаз?

(Отметим, что Буравников припомнил размышления этой ночи много лет спустя, на исходе своих дней, когда дочь привезла ему самиздатовскую перепечатку «Бодался теленок с дубом», и он с изумлением прочел, как министр культуры сказал Солженицыну со вздохом облегчения после «воспитательной» беседы с ним: «Слава богу, вы не Ремарк…» Поколение чиновников, взращенное при Сталине, накрепко и навсегда усвоило, что Ремарк — это нечто донельзя возмутительное, гадкое и опасное по духу. И хотя Ремарк со времен хрущевской «оттепели» вновь пошел миллионными тиражами, но отношение «старой гвардии» к нему не очень изменилось.)

А в Высике были и та же основательность, что в литературном комиссаре с берегов Сены, и та же готовность выслушать, замаскированная под суровость, и, надо думать, между хорошим вином и яблочной водкой Высик тоже выбирал бы яблочную водку… Но и наплевать на «права обвиняемого» он тоже способен, если у него не останется сомнений в своей правоте, если он будет твердо знать, что допрашивает преступника.

Буравникова сильно разбередила и всколыхнула встреча с довольно необычным офицером милиции. Яркими, язвящими образами ожило очень многое из того, что он желал бы забыть, закрыть от самого себя навсегда, как наглухо затворяют ворота.

Нет, он ни о чем не жалел. Он давным-давно понял, что единственный способ достойно пройти по жизни — это «блюсти породу», придерживаться определенных норм и правил поведения, как бы все шавки-прихлебатели эти нормы и правила ни облаивали и ни охаивали. Он гордился своим умением выстроить стиль собственной жизни, тщательно и щепетильно следил, чтобы этот стиль не нарушался, не давал трещин и прогибов под напором внешних обстоятельств. Он заранее положил, что не изменит своему стилю — этакому стилю «провокационного аристократизма» или «аристократической провокации», называй, как хочешь — даже если попадет в лагеря. И он этому стилю не изменил. Конечно, трудно пришлось. Но с того момента, когда он бестрепетной и твердой рукой раскроил быкоподобному и низколобому Баркуну череп, заводилы лагерного отребья и, по негласным приказам лагерного начальства, «воспитателя и усмирителя слишком нахальных» политзаключенных, практически все трудности у него закончились.

Он не жалел об этом, не переживал за случившееся и в грехе убийства не каялся ни в коем случае. Он знал, что должен поступить так, именно так, а не иначе — и чтобы его самого не убили, и чтобы его смерть в любом случае не стала бы смертью бессловесного скота на скотобойне, не обратила бы всю его жизнь в ничто, доказав, что любое достоинство может быть втоптанным в грязь. Он не думал о том, что по неписаным лагерным законам его никто не выдаст, потому что «кто выжил, тот и прав». В то же время миг сверкнувшего лезвия топора и крови на белом снегу был из тех моментов биографии, которые следует отодвинуть от себя, отрешиться от них так, будто все это происходило не с тобой, будто ты вспоминаешь кадр из кинофильма, не имеющего никакого отношения лично к тебе.

Конечно, ему повезло.

Или не повезло?

А если не повезло, то в чем?

Много лет спустя (еще до того, как он откроет великолепный роман Домбровского «Хранитель древностей») в руки Буравникову попадут ходившие в списках стихи Домбровского — стихи, настолько точно изображающие эпизод из его собственной жизни, что закрадется подозрение: да о себе ли Домбровский пишет? Может, до него дошел случай с Буравниковым, и он поэтическим воображением примерил этот случай на себя?

Однако финал стихотворения придумать было нельзя — в нем отражались чувства, которые после такого события остаются в душе на много лет:

Да, вот это ощущение: «как мне не повезло!» — сопровождает тебя при встречах со всеми красотами и радостями мира, в который ты вернулся, и непонятно откуда возникает — глухим протестом…

Это чувство вновь появилось сегодня за шашлыком и хорошим вином, и чем-то возникновение этого чувства было обязано лейтенанту со смешной фамилией Высик — то ли какой-то его реплике, то ли какому-то жесту. Но, понимал теперь Буравников, он разглядел в Высике такого же «веселого волка», каким был сам, и Высик учуял в нем точно такого же «веселого волка», они оба учуяли глубинное внутреннее родство — родство тех, кто видел смерть глаза в глаза и теперь, не боясь ее, тем более ценит настоящие, а не «раскрашенные», ежедневные подарки жизни. Ценит и шашлык, и удобную постель, и табак, специально пересылаемый из советского посольства в Лондоне, и сырой запах первой весенней травы, и первый запах черемухи, и ясную звездочку в вечернем чистом небе, и блеклый кирпич огромных городов, и зависающую над городом ноту неведомой песни, готовой зацепить тебя и войти в твою жизнь… Тем более ценит, что знает: он способен в любой момент от всего этого отказаться. Именно это умение — ценить и отказываться, в людях определенной породы взаимопереплетенное и неразрывно вместе существующее, было для Буравникова важно.

Недаром и Лермонтов пришел на память.

Буравников знал только один способ отрешиться от прошлого: работа. А порой случалось так, что резкие воспоминания подхлестывали мысль, и приходили идеи и решения, которые иначе ни за что не пришли бы, и тогда уже забывалось все на свете. Похоже, и сегодня был такой случай.

Это и стало одной из причин бессонницы Буравникова. Ушибленный воспоминаниями, он вдруг понял, как можно решить поставленную перед ним — не кем-нибудь, а лично им самим — задачу.

Надо было всего лишь сделать поправку на время. Да, надо допустить, что и в этих процессах время нужно рассматривать не как постоянное, а как относительное, зависящее от скорости, согласно Эйнштейну. А если время меняется, в зависимости от того, с какой скоростью протекает процесс, пусть даже меняется так незначительно, что никакими приборами пока не зафиксировать, пусть изменчивость времени — это всего лишь математическое допущение, вводимое для того, чтобы все формулы обрели равновесие и гармонию — тогда все сходится.

Сходится на теоретическом уровне. Вопрос в том, как все это воплотить в практические эксперименты. Но это уже второй вопрос.

Можно считать, задача решена, и Буравникову радоваться бы.

Но он не радовался.

То, к чему вело его открытие, было настолько страшно, что он не знал, решится ли когда-нибудь огласить свои выводы, решится ли вообще доверить их даже клочку бумаги в самом черновом и схематичном виде.

В Буравникове давно не было тщеславия первооткрывателя, не было жажды прославиться и навеки попасть в историю науки. Однако в нем жила дотошность исследователя — не азарт даже, а стремление добраться до истины, установить истину ради нее самой. От истины никуда не денешься, это он давно усвоил. И остановиться в страхе на шаг от истины было для него почти невозможно. А если из-за этой, явленной наконец ему, а затем и миру, истины окажется снятой одна из страшных печатей, о которых они сегодня говорили? Так тому и быть, выходит? Или, может быть, истина настолько превыше всего, что мы, снимая печати, устремляемся не к гибели, а к новому прекрасному миру — потому что истина сама все выправит в конечном итоге? И попытки солгать, сокрыть ее страшнее любой бездны, которая за ней открывается?

Буравников думал о том, что, условно, то, к чему вело его открытие, можно было бы назвать созданием нового Голема — неуязвимого воина, способного разрушать города и миры, дай ему волю. Некогда, в конце шестнадцатого века, Голема создал в Праге легендарный Бен Бецалель. Буравников не верил, конечно, в эту легенду. Да, думал он, в то время над Еврейским Городом Праги действительно нависла опасность погрома. И мудрый Бен Бецалель должен был что-то придумать, чтобы отпугнуть сброд, который на запах будущей крови и наживы начал подтягиваться со всей страны. Он и придумал. Буравников не верил даже в то, что Бен Бецалель объявил Големом — живой куклой, рукотворно созданной из глины — какого-то сумасшедшего неимоверной силы. Скорее всего, Бен Бецалель пустил слух, что им создан неуязвимый воин — и толпа, зная его славу алхимика и колдуна, поверила ему. Пустой слух стал лучшей защитой.

Хотя этот пустой слух прельстил всю Европу. Великая Елизавета так поверила в него, что отправила в Прагу своего лучшего шпиона, Джона Ди. Джон Ди, работавший «под легендой» великого алхимика, был вхож во все царственные дома Европы — алхимия тогда была в почете. Джон Ди вместе с резидентом английской контрразведки в Праге Эдуардом Келли должен был выведать секрет Голема — и тогда Елизавета создала бы целое войско Големов, чтобы выпустить это войско на Испанию, чтобы разгромом Великой Армады дело не ограничилось, чтобы Испания была стерта с лица земли. Но правившие Чехией Габсбурги — союзники Испании — поймали Ди и Келли. Попытка выведать секрет Голема оказалась чуть ли не единственной неудачной миссией великого шпиона.

Существовал Голем или нет, но Бен Бецалель и впрямь обладал великими знаниями. Он говорил в своих трудах о том, что ядром, центром любой материи является чистая энергия, что материя становится материей, когда обретает измерения, исходящие от этой нематериальной точки, от этого ядра, что одним из этих измерений является время, которое становится таким же относительным, как и все другое, что при возникновении перехода энергия-материя возникают «вибрации энергии» (внутриатомные процессы?), как это называл Бен Бецалель, и что непродуманное вмешательство в эти «вибрации» может привести к колоссальному взрыву, к катастрофе, способной уничтожить миры…

Вникая в труды Бен Бецалеля, Буравников не мог отделаться от ощущения, что каждый труд обрывается так резко, будто Бен Бецалель говорит: «Я знаю намного больше, но больше я вам ничего не скажу Опасно людям знать такие вещи». То, к чему пришел Бен Бецалель, на современном языке называлось «единой теорией поля» — теорией, которая пока всем оказывалась не по зубам… И временем — своим, во всяком случае — Бен Бецалель и вправду мог управлять…

Словом, у него было достаточно знаний, чтобы создать Голема — не в примитивном смысле оживленного глиняного гиганта, а в том смысле, который сам Буравников вкладывал в эту идею…

Но… но не могло быть в то время таких технологий, которые появились сейчас и без которых не обойдешься. Голем был допустим лишь теоретически.

Допустим, Бен Бецалель сделал свой выбор: утаить от людей то, что может грозить им гибелью.

Но значит ли это, что точно такой же выбор заранее определен для любого другого ума, вторгающегося в эти области непознанного?

Буравников припомнил и то, о чем спешил сообщить Хорватов…

Да, выбор перед ним стоял сложнейший.

Автомобиль придет за ним всего через три часа. Расставаясь, онихо Слипченко обговорили, как должно звучать их совместное заявление о внезапном приезде Хорватова и о том, что, по их мнению, убитый в районе прудов человек и есть Хорватов. Противоречий в их версиях не будет. Но вопросы все равно остаются…

Буравников потянулся за машинкой, чтобы набить очередную папиросу… и резко обернулся. В предрассветной игре теней ему почудилось, что прямо за окном, на небольшом балкончике, блеснули чьи-то угольно-черные глаза. Какого-то небольшого существа вроде кошки. Или, может быть?..