Ключи от бездны

ГЛАВА ПЯТАЯ

Возвращаясь от Игоря Алексеевича, Высик то усмехался, то недовольно покачивал головой. Встреться ему кто-нибудь в этот поздний час, и его вид с детской куклой под мышкой мог бы произвести странное впечатление.

Но никто Высику не встретился, и он, вернувшись в здание милиции и поднявшись в свой кабинет, усадил куклу в угол, под черный диск радио, и, заваривая себе очередную чашку чифиря, чтобы перешибить хмель и отогнать сон, поскольку работы предстояло еще немало, время от времени на эту куклу поглядывал.

Потягивая крепчайший чай, Высик опять стал изучать все, что связано с бандой Сеньки Кривого. Разложил он перед собой и подробную карту района.

— Раз они у Попкова самогонку брали, значит, до Попкова им, видимо, ближе, чем до других самогонщиков, — сообщил он кукле. — А ты как думаешь?

Лампочка под потолком слегка качнулась, тень пробежала по лицу куклы, и показалось, что кукла улыбнулась Высику, при этом ее глаза сперва затмились, а потом полыхнули ярко-ярко.

— Ишь ты! — хмыкнул Высик. — То-то и оно! Давай-ка дальше посмотрим. Он красным карандашом обвел на карте довольно безлюдный и лесистый участок за Столярным поселком. — Вот здесь, а? Но это же километров тридцать квадратных! Допустим…

Высик опять стал прикидывать по карте местность, одновременно представляя себе ее в реальности. Вот перекресток дорог, вот…

— Нет, не может у них здесь быть основного логова, — сообщил он кукле. — Никак не может. Опорная база — это да. Но тогда, получается, нужно ловить момент, когда…

Высик и сам не заметил, как задремал, опустив голову на карту. Крепчайший чай произвел на него донельзя странное действие: после выпитого с врачом, после довольно внушительной порции соленой рыбы, после нервного напряжения прошедших суток чифирь встряхнул его так, что в голове прояснилось, и он смог наконец уснуть. Короче, подействовал как великолепное снотворное.

И сон ему привиделся почти сразу — тихий сон, медленный, но за этой тишиной и медлительностью существовала будто скрытая угроза. Опять стоял он над высоким берегом Волги, и теплоход плыл по необъятной, солнцем озаренной, водной глади, и на пароходе снова он различал не людей, а их тени, застывшие на белом, а на ограждении верхней палубы сидела кукла. Ветер чуть покачивал ее, и казалось, что она болтает ножками. Высик повернулся и пошел прочь от реки, сквозь орешник, по тропинке, укрытой зелеными тенями. На секунду он остановился, прислушавшись к какому-то звуку, тонкому и мгновенному, потом опять пошел и вскоре оказался у развилки. Поколебавшись немного, он повернул в сторону реки, к пристани.

Сперва Высик спускался медленно и аккуратно, потом услышал зычный гудок теплохода — и побежал. Бежал отчаянно, на пределе сил, и на пристань выскочил весь запыхавшийся, но теплоход уже отошел. И опять он не обнаружил ни одного человека. А на бетонной пристани сидела кукла, прислонясь к перилам, у самой воды. Высик огляделся — и увидел, что на бетонных стенах строеньица на пристани, в котором размещались билетная касса, зал ожидания и рюмочная-закусочная, отпечатаны тени людей, застигнутых в движении, будто они торопились на теплоход — кто-то налегке, кто-то с мешками и баулами. Была и тень девочки в панамке, которую тащила за руку явно рассерженная тень мамаши… Высик чуть оступился — и наклонился поглядеть, что же такое скользнуло у него под ногой, едва его не сбив. Это были шарики шлака — такие остаются от сгоревшего угля, легкие и твердые шарики. Однако он понимал, что это не уголь, а сам бетон каким-то образом обгорел, прокалился.

Высик опять повернулся к реке — кукла исчезла. Он подбежал к перилам, перегнулся, стал всматриваться, решив, что кукла упала в воду. Но и в воде ее не было. Высик продолжал всматриваться в изумлении, не понимая, куда она могла деться — и внезапно уловил за своей спиной какое-то движение. Он мгновенно повернулся, но все равно опоздал. Что-то мелькнуло, да. Ему почудилось, будто это «что-то» было куклой, пробежавшей и спрятавшейся за стеной. И в ручке у куклы был нож. Но уверенности в том, что же именно он видел, не было.

Медленно, очень медленно, Высик нащупал в кобуре пистолет.

И проснулся.

Когда он обалдело поднял голову от карты и бумаг, кукла блеснула на него своими черными глазками.

— Ну ты даешь! — сказал он кукле.

За окном была непроглядная темень. Высик поглядел на часы. Четыре утра. Встав и потянувшись, он стал стелить себе на диванчике. У Высика была комната в коммуналке, в одном из бараков близ мехзавода, но он редко там ночевал. На месте, в кабинете, ему было как-то сподручнее. И все его нехитрое хозяйство в основном находилось здесь.

Взбивая подушку (которую взбивать было, в общем-то, незачем, до того она была жесткая, однако Высик считал для себя обязательным соблюдать определенный ритуал), он вдруг замер и повернулся к кукле.

— Часы! — сказал он. — Серебряные часы! Вот в чем загвоздка… А если к этому добавить пиджак… Не может быть, чтобы ты к этому не имела отношения. Знаешь что, иди-ка сюда!

Положив подушку, Высик взял куклу и начал ее прощупывать, смотреть, как гнутся у нее ручки и ножки, помял ей плечики и живот, проверяя, где и как проходит каркас.

Убедившись на ощупь, что в кукле ничего не спрятано, он поднял ей рукава и задрал подол платья, чтобы удостовериться окончательно.

Шарнирные сочленения каркаса куклы в локтях и коленях были соединены свежими винтами с гайками — надо понимать вместо прежних износившихся креплений. Этот кустарный и даже нелепый с виду ремонт заставил Высика нахмуриться.

Несколько предвоенных лет между детдомом и разведшколой, в которую Высик попал незадолго до войны (ему тогда стукнуло двадцать четыре; в восемнадцать лет его не забрали в армию, оформив ему «бронь» от завода, поскольку на нем оказалось изготовление металлических деталей противогазов), он проработал учеником слесаря, а затем и слесарем на местном заводе, поэтому любые виды и размеры винтов и гаек он знал как свои пять пальцев.

Высик внимательно осмотрел один из винтов, даже приложил ноготь к его резьбе — будто отмерял шаг резьбы. Потом он аккуратно оправил кукле платье, опустив подол и развернув рукава.

— Да! — сказал он, держа куклу в вытянутой руке. — Теперь я в этом уверен. Но если ты думаешь, что мне от этого легче, то ошибаешься.

Усадив куклу на то же место, Высик улегся спать на своем диванчике.

Проснулся он если не с первыми петухами, то немногим позже. Сегодня ему предстоял тяжелый день — день обхода всех дач в Красном химике. То, что он уже знал личность убитого, нисколько не меняло дела. Больше того, Высик считал необходимым изобразить активность в этом направлении, чтобы никто не насторожился: а почему это начальник местной милиции пренебрегает одной из перспективных линий расследования, не известно ли ему больше, чем он говорит?

Но прежде стоило сделать еще одно дело. Высик отправился в местную библиотеку и обложился справочной литературой. Провозился он около двух часов, но, по всей видимости, не напрасно, потому что уходил в редком для него довольном и благодушном настроении.

— Спасибо, — кивнул он библиотекарше. — Эй, а это что у вас такое?

Библиотекарша оформляла в паспарту небольшую картинку.

— Это работа Добужинского, — ответила она. — Не оригинал, конечно, а копия. Называется «Петербург, 1905», или «Расстрел демонстрации». Нам надо в фойе библиотеки организовать выставку ко дню рождения Ленина, вот мы и подбираем материал по истории революционного движения, о его отражении в искусстве и литературе. Видите…

— Да, вижу.

Высик видел осенний город, пустую, без единого человека улицу, детскую куклу, брошенную у желтой стены — куклу, до жути похожую на ту, которая сидела сейчас в его кабинете. И что это рядом с куклой — тень или кровь?.. И красноватые тона тут и там — цвета осени или?.. Жива ли маленькая хозяйка этой куклы? Судя по настроению картины, нет.

— Впечатляет, — сказал Высик.

— Да, — согласилась библиотекарша. — На первый взгляд все так просто, но через эту простоту понятно, что все мертвы, убиты… Эффект приблизительно такой же, как от детской коляски в «Броненосце «Потемкине» — той, что катится вниз по лестнице, подпрыгивая на ступеньках. Мы и кадр из этого фильма дадим. А еще…

Но что «еще», Высик слушать не стал. Поблагодарив, он пошел прочь.

Вернувшись в свой кабинет, Высик поглядел на куклу с новым интересом, потом извлек из стола служебные телефонные справочники.

Он нашел нужный телефон и, уже коснувшись трубки, чтобы ее снять, на какое-то время задумался, потом снял руку с трубки и встал.

Слишком многое ставилось на карту, слишком было рискованно. Если хоть немного ошибешься — хана…

Высик покинул кабинет, запер дверь на ключ и отправился в путь, коротко уведомив дежурного, что будет в Красном химике и, если случится что-то из ряда вон выходящее, искать его там.

До Красного химика он прошелся не спеша. Погода установилась чудесная, по-настоящему весенняя и теплая, и так приятно было вдыхать воздух, в котором уже пахло клейкими почками.

Высик сделал небольшой крюк, завернув к прудам, походил вокруг них. Ничего особенного он, естественно, не обнаружил, но, казалось, само соприкосновение с местом, где совершено преступление, упорядочивало его мысли и догадки, выстраивало их в нужном направлении.

Минут через двадцать Высик был у ворот Красного химика.

Красный химик был дачным поселком ученых — поговаривали, что дачи эти по личному распоряжению Сталина подарили «самым достойным». Во всяком случае, поселок появился в конце тридцатых годов, после того как на Всесоюзном то ли симпозиуме, то ли конгрессе в заключительном коммюнике провозгласили Сталина «лучшим другом советских химиков». Дачи были распределены не только между химиками, кое-что досталось и крупным ученым других специальностей, хотя химики, естественно, составляли большинство.

За прошедшие годы население поселка претерпело некоторые изменения. Одни ученые исчезали, другие занимали их места, но, надо сказать, количество исчезнувших среди владельцев дач было на удивление мало по сравнению с тем, что творилось вокруг. Похоже, Сталин предпочитал беречь специалистов по химии. «И по биохимии», — подумал Высик. Судьба Хорватова тоже выглядела вполне благополучной на фоне судеб других людей со схожими биографиями.

На въезде в Красный химик была сторожка с телефоном. Сторож жил в ней круглый год, и Высик остановился с ним поболтать.

— Позавчера, говорите? Ночной гость к кому-то? — Пожилой краснолицый сторож почесал затылок. — Нет, мы с женой ничего подобного не упомним. Как, вы говорите, он выглядел?

— Не молодой уже, но в форме, неплохо сохранившийся, — повторил Высик. — Разве что худой очень и лицо изнуренное. Но все равно заметно, что человек себя держит. И костюм у него был хороший.

— Нет, — повторил сторож. — Не помню. Если и был, то каким-то образом проскочил мимо нас.

— Ну и ладно, — кивнул Высик. — Если что-нибудь припомните, сразу дай знать.

И он принялся обходить один участок за другим, заглядывая на каждый, где были люди — или хотя бы признаки жизни.

Никто ничего не видел, не помнил, никто никакого гостя не принимал. Высик, выслушивая отрицательные ответы, внимательно приглядывался, как люди их дают: не дрогнет ли кто, не мелькнет ли тень сомнения в чьих-нибудь глазах. Но все Огвеча-ли искренне и с недоумением, безо всяких попыток увильнуть от вопросов и без легко распознаваемого («по запаху», как определял это Высик) тайного страха перед вопросами.

Так Высик добрался до нижней аллеи поселка, до дачи номер пятьдесят восемь.

На лужайке перед домом обнаженный по пояс мужик колол дрова. Он был в летах — за пятьдесят ему перевалило уж точно — но сколочен на диво здорово. Мускулы у него вздувались, когда он без видимых усилий заносил над головой и опускал здоровенный колун: крак!.. крак!.. — и березовое полено чуть ли не в два обхвата разлеталось на ровные четвертинки или осьмушки. Если бы не седые волосы и не морщины, его вполне можно было бы принять за юношу — такого он был сложения.

— Доброе утро! — крикнул ему Высик из-за калитки. — Хозяева дома?

Мужик положил колун, вытер руки о потрепанные армейские штаны, заправленные в не менее потертые сапоги, и отозвался:

— Я хозяин! А что?

— Вы? — переспросил Высик. — А кто вы, простите, будете?

— Я? Платон Петрович. Да вы заходите, заходите. Вижу, вы из милиции. Случилось что?

— Случилось. — Высик зашел на участок. — Я — Высик Сергей Матвеевич, начальник здешней милиции. Вот, выясняю, не было ли у кого гостя два дня назад, такого гостя, который припозднился и ушел только к ночной электричке…

— А поконкретней нельзя? — спросил мужик.

— Почему, можно. Вашего возраста человек. Может, чуть постарше. Худой, высокий.

— Стряслось что-нибудь с этим гостем?

— Так у вас он был? — сразу спросил Высик.

— Нет, не был. Просто интересно. Я, знаете, от природы любопытный. Или тут какая-то служебная тайна?

— Никакой тайны, — ответил Высик. — Убили его недалеко от поселка. На бандитский нож нарвался, в глухой час ночи.

— Вот те на! А почему вы решили, что он шел с одной из наших дач?

— Все данные указывают на это, — обтекаемо ответил Высик. — Так вы не знаете этого человека? Или, может, замечали кого-нибудь похожего?

Платон Петрович, задумавшись, покачивал головой.

— Вряд ли смогу вам помочь. Хотя… Юра! — позвал он.

Из дома на веранду вышел второй мужик. Чуть помоложе первого, в черных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами.

— Что, Платон Петрович? — спросил он.

— Юра, ты никаких ночных гостей два дня назад в поселке не замечал? Человека, понимаешь, убили. Ножом зарезали.

Мужик, которого звали Юрой, спустился по ступенькам веранды и подошел к Платону Петровичу и Высику. Был он худ и прям, и во всей его фигуре ощущалась та жесткость, которая чаще всего говорит о неуступчивости и о закрытом характере. И взгляд у него был такой же жесткий. Впрочем, Высику в этом взгляде померещились легкие огоньки иронии — той иронии, которая отлично умеет маскироваться под угрюмость или равнодушие, а на самом деле свидетельствует о том, что человек не лишен теплоты, хотя не всякому дано растопить лед, за которым эта теплота таится.

— Жуткое дело! — сказал он. — Но откуда же мне было что-то видеть? Я весь вечер с вами вместе сидел за нашими расчетами.

— Ну, я подумал, ты мог что-нибудь заметить, пока шел ко мне от своей дачи.

— Нет, — твердо ответил Юра. — Было совершенно безлюдно.

— Жаль, — вздохнул Платон Петрович. — Мне-то подумалось, мы сумеем чем-нибудь помочь товарищу лейтенанту.

— Мне тоже жаль, — сказал его приятель. — Но я извиняюсь, мне нужно проверить маринад.

Он направился в дом, а Платон Петрович крикнул ему вслед:

— Робу надень! И рукава закатай! Белую рубашку заляпаешь — потом никакая прачка не отстирает!

— Обязательно, — ответил Юра и исчез в доме.

Платон Петрович подмигнул Высику:

— Юрка Буравников — один из лучших моих учеников. К приготовлению маринада для шашлыка подходит с химической точностью. Вот только пижонит, как многие молодые люди. Даже на даче, понимаешь, должен себя блюсти. Или в крови у него это?.. Я тоже могу при случае и смокинг носить по всем правилам, и галстук бабочкой, но… Знаете, как Резерфорд говорил? «Ученый, который приходит в лабораторию в своем лучшем костюме, никогда ничего не добьется, потому что будет слишком бояться испачкаться во время экспериментов». Кто такой Резерфорд, знаете?

— Слыхал, — ответил Высик.

— Ну да, разумеется, слыхали. Впрочем, нет правил без исключений. Науке известны великие ученые, у которых душа была не на месте и все валилось из рук, если они приступали к экспериментам без должной торжественности, без белой рубашки с золотыми запонками и всего прилагающегося. Юрка, похоже, из таких…

— Сколько же ему лет? — полюбопытствовал Высик.

— Немного. Пятьдесят три. Для ученого — самый возраст расцвета.

— Угу, — кивнул Высик.

— А вам-то сколько лет? — поинтересовался Платон Петрович.

— Тридцать, — ответил Высик.

— Совсем молоды еще… Фронтовик?

— Фронтовик. — И, не дожидаясь дальнейших вопросов, Высик добавил: — Конная разведка.

— Ишь ты! — восхитился Платон Петрович. — Теперь понятно, почему вас начальником милиции к нам поставили. — Он поглядел на дрова, взял колун, потом опять повернулся к Высику и, поставив колун и опираясь на него обеими руками, сказал:

— А интересно было бы вас послушать. Я, знаете, необычных людей люблю. Может, присоединитесь к нашему шашлыку? Мы начнем его жарить часа через три-четыре, когда как следует промаринуется.

— Да никакой я не необычный, — ответил Высик. — И стеснять вас не хочу. У вас своя компания, свои разговоры…

— Бросьте, какая компания, я да Юрка! И нисколько вы нас не стесните. А шашлык из академического мяса… из мяса академиков! — Платон Петрович ухмыльнулся. — Полуфабрикат «Шашлык по-московски», фасовкой по двести пятьдесят граммов, академпаек из спецотдела «Елисеевского», разрешалось взять не более четырех упаковок на одно академическое рыло. Можете запросто, сосчитать, что на нас с Юркой пришлось два кило. Два кило шашлыка — это же красота! Красота, которой необходимо поделиться с ближним. Вдвоем уминать целых два кило — это грех. А?

Высик не мог сдержать улыбку.

— Хорошо, — сказал он. — Обязательно буду.

— Вот и отлично! Сейчас у нас сколько времени? Полвторого? Давайте к пяти.

— Непременно, — заверил Высик. — Не опоздаю.

Но когда он зашагал назад к выходу из поселка, улыбка с его лица сошла.

— Ну и дела, — пробормотал он, покачивая головой. — Ну и дела…

Было ясно, что Платон Петрович и Юра Буравников не так просты, как кажутся. И пайки у них по высшему разряду, и Резерфорда упоминают запросто… Да еще если учесть, что Буравникова, получающего академический паек высшей категории, Платон Петрович называет своим учеником, относясь к нему чуть ли не как к зеленому юнцу.

И еще кое-что…

Высик остановился у сторожки и спросил у сторожа:

— На пятьдесят восьмой даче кто проживает?

— Ну как же! — ответил сторож. — Академик Слипченко, Платон Петрович, известнейший ученый. Неужели не слыхали?

— Как же, как же! — отозвался Высик. Про академика Слип-ченко он читал в газетах, когда тот получил Сталинскую премию. — А Буравников? У него на участке был некто Буравников, его друг и, похоже, ученик.

— Так Юрий Михалыч — тоже академик, — сказал сторож. — Дружат они… А что такое?

— Да разговорился с ними, они на шашлык вечерком пригласили, — объяснил Высик.

— Ну, это вам повезло. Большая честь. Такие люди!.. Небось, Платон Петрович пригласил? — деловито спросил сторож.

— Точно, он.

— Я так и подумал. Платон Петрович — он простой. Он даже, знаете, местным детям конфеты раздает, когда гуляет. И вообще, с любым может разговориться, безо всяких. Вот Юрий Михалыч совсем другой. С таким строгим видом всегда ходит — не подступись.

— Вроде аристократа?

— Вот, вот. Самый что ни на есть аристократ. Вы бы видели, как он папиросу держит, когда курит! — Сторож попробовал изобразить, и Высик понял, что он хочет сказать. Да, жест, пусть и не в самом удачном воспроизведении, достаточно красноречиво говорил о характере Юры Буравникова. — Слипченко все в округе «дед» зовут, а Буравникова — только по имени и отчеству, а если не по имени и отчеству, то «штучка» его кличут. И за ним тоже черная машина приходит, как и за Слипченко, его тоже возят в Москву и привозят назад. А еще говорят, — сторож опять понизил голос, — что к ним обоим на дачи проведут отдельные телефоны. Уже приезжали связисты в форме, глядели, как будет удобней вести телефонные линии.

Пока что телефон был только один на весь дачный поселок — в сторожке. В летний сезон, когда народу в поселке было много, к телефону выстраивалась целая очередь, особенно вечерами.

— Вот, значит, как, — усмехнулся Высик. — Что ж, увидимся.

Вернувшись к себе, он первым делом позвонил оперу.

— Разобрался я с Красным химиком, — сказал он.

— И что?

— Да ничего. Я понятия не имел, что там за люди живут. Не знал, что дача Слипченко здесь. И про Буравникова ничего не слышал.

— Вот видишь, век живи, век учись, — хмыкнул опер. — Как же это ты допустил, что Красный химик у тебя оказался не охвачен и ты даже не знал, что там делается?

— Во-первых, я работаю всего два месяца, и сами знаете, что в эти два месяца творилось, — сказал Высик. — День и ночь порядок наводил, шпану усмирял, за бандитами гонялся — куда мне было еще и с дачниками знакомиться? А во-вторых, вы же сами мне намекнули, чтобы я в Красный химик не очень совался, что за его публикой приглядывает другое ведомство — ученые все же, с секретами связаны, и мне их тревожить не стоит…

— Может, и намекал, — сказал опер. — А может, ты неправильно мой намек понял. Ты мне лучше скажи, почему ты Буравникова и Слипченко помянул.

— Опять-таки, есть тут во-первых и во-вторых…

— Аккуратист какой, все по полочкам раскладываешь. И что у тебя «во-первых»?

— Во-первых, я на шашлык к ним зван, скоро потопаю.

— Завидую тебе. Есть сведения из проверенных источников, что Слипченко хорошо шашлыки готовит. А что «во-вторых»?

— А во-вторых, ночной гость у них побывал. И убит был, когда шел от Слипченко.

— Они тебе сами об этом сказали? — Тон опера сделался совсем другим.

— Нет. И не скажут ни за что. Но я по их поведению понял, что это так. Голову готов дать на отсечение…

— Ты голову-то побереги! И вообще, не суйся. Раз они не захотели тебе сознаваться — значит, не твоего ума это дело. И не твоей компетенции.

— Но вы мне верите?

— Верю, допустим. И что с того? Если ученые, выполняющие государственные задания, считают, что не какому-нибудь вшивому местному милиционеришке в их дела лезть, то, значит, так и надо! Я бы на их месте послал тебя куда подальше, а они тебя на шашлык зовут, хотят так обставить, чтобы тебе не обидно было, что ты получил от ворот поворот! И не вздумай их расспрашивать! Не то и впрямь голову сложишь за свою никчемную правоту.

— Вот то, что они меня на шашлык зовут, меня и насторожило, — сказал Высик. — Допустим, мне не положено чего-то знать, но они-то, узнав о том, что случилось, должны доложить об этом в то управление МТБ, которое их курирует, разве нет? Что, мол, труп такого-то человека, который местная милиция считает неопознанным, на самом деле — труп нашего коллеги, работавшего вместе с нами над секретным проектом, и просим забрать это дело из ведения местных «органов» наверх. Так?

— Все верно, — сказал опер. — Должны.

— Вот я и думаю… А вдруг они никому сообщать не собираются и этим шашлыком хотят меня задобрить, чтобы я ни с кем своими подозрениями не делился? Что тогда?

— Тогда… сам, небось, соображаешь. Согласись не делиться ни с кем подозрениями — а сам немедленно мне на стол донесение! А потом пусть другие разбираются, почему они решились на такой обман… Только никакой самодеятельности, понял?

— Понял, — сказал Высик.

Это было именно то, что он хотел услышать. И даже на «вшивого милиционеришку» не обиделся: все отлично укладывалось в его схему и позволяло без помех вести задуманную им игру.

Положив трубку, Высик в задумчивости посмотрел на куклу, взял в руки, пощупал ее туловище.

— Может, в сейф тебя убрать? — спросил он. — Нет, не стоит. Кукла в сейфе сразу вызовет подозрения. А кукла, брошенная в углу, мало ли почему у меня оказалась. Да.

И черные глаза куклы блеснули во внезапном луче света.