Ключи от бездны

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Ровно в пять Высик отворил калитку дачи номер пятьдесят восемь.

На лужайке перед домом стоял мангал, над мангалом вился дымок, ароматный донельзя — похоже, Слипченко и впрямь знал толк в шашлыках. Возле мангала, из широкой доски на трех березовых чурбаках был сооружен сиюминутный столик, и вокруг него пристроены три складных парусиновых стула.

— Заходите, заходите! — замахал Высику Платон Петрович.

— Я тоже не с пустыми руками, — сказал Высик.

Он поставил на стол бутылку самогона, одну из тех, которые вчера конфисковал для него Илья, выбрал самый чистый первач, за качество которого мог отвечать.

— Что это? Настоящий деревенский? — спросил Платон Петрович.

— Он самый, — ухмыльнулся Высик. — Изъято без протокола для уничтожения. А уж как уничтожать — это дело милиции, так?

— Ну, у нас тоже кое-что есть, — сказал Платон Петрович.

Из дому вышел Буравников, неся на подносе две бутылки — коньяка и красного вина, стопки, тарелки и вилки. Все это он разместил на столе.

— Вот и отлично! — сказал Платон Петрович. — Можно садиться. Прошу!

Он снял с мангала три шампура с уже готовыми шашлыками, положил по шампуру на каждую тарелку, укрепил над мангалом новые шампуры и широким жестом пригласил Высика и Буравникова занимать места.

— Попробуешь? — спросил Платон Петрович у Буравникова, откупоривая самогон.

— Нет, — ответил Буравников. — Я — красное вино, как всегда.

Он взял бутылку «Грузинского вина № 5» и, открыв ее, аккуратно наполнил свою стопку на три четверти. Тем временем Платон Петрович налил первача себе и Высику.

— За что выпьем? — спросил он, поглядев на сотрапезников.

Высик пожал плечами, а Буравников сказал:

— Вам первое слово. И как старшему, и как хозяину.

— Тогда — в память всех друзей, с которыми в этой жизни мы больше не увидимся!

Иного Высик и не ждал.

Выпили, не чокнувшись, взялись за шашлык.

— Вы и правда мастер, — сказал Высик.

— Чепуха! — отмахнулся Платон Петрович. — Главное, чтобы мясо было хорошее, тогда и мастерства особого не надо. А плохое мясо никакое мастерство не спасет.

— Не скажите, — возразил Высик.

— Верно, верно. А кто это в нашей округе такой славный самогон гонит? Можно еще достать? Или вы уже прикрыли лавочку?

— Надо будет, достанем, — пообещал Высик.

— Шашлык и вправду удался, — заметил Буравников.

— Я же говорю, с таким мясом, да еще на березовых угольках… Следующий тост за тобой, учти.

Буравников слегка улыбнулся.

— За судьбу, — сказал он.

— Так не годится! — возмутился Платон Петрович. — Давай, разъясняй свою мысль! «Сделайте нам красиво»!

— За судьбу, в лермонтовском смысле, — проговорил Бурав-ников. — Как там у него? «Судьбе, как турок иль татарин, / За все я равно благодарен, / У Бога счастья не прошу / И тихо зло переношу…» Будем благодарны шашлыку и этому чудесному вечеру, и будем помнить о том, что будущее, хотя немножко и в нашей власти, но от нас не зависит.

— Совсем красиво, — сказал Платон Петрович. — Что-то декадентское, но тост хороший. Стол благодарит тебя, дорогой!

Он принес с мангала еще три шампура, поставил на мангал новые и обратился к Высику:

— Расскажите нам о ваших делах. Вам, наверное, подворачиваются интересные дела, ведь жизнь здесь… я бы сказал, своеобразная.

— Да ну, какие там дела! — отмахнулся Высик. — Так, делишки. Вшивый сельский милиционеришка, вот кто я такой.

— Это кто же вам такое сказал? — Тон Платона Петровича изменился, и, похоже, он разом посерьезнел.

— Да неважно, — ответил Высик. — Чтобы сказать, всегда кто-нибудь найдется.

— А все-таки? Угадываю начальственные раскаты. За что вам шею намылили?

— Так уж хотите знать? — спросил Высик.

— Чувствую, что должен знать.

— Это вы правильно чувствуете. За вас и намылили.

Высик посмотрел на разом притихших академиков и после паузы сообщил:

— Я взялся доказывать, что ночной гость, убитый этот, побывал именно у вас, хоть вы это и отрицаете, а мне велели не соваться не в свое дело. Мол, если это так, то вы, узнав от меня, что ваш гость погиб, сами немедленно доложите об этом кому следует. А если вы мне ничего не рассказали, то, значит, это какая-нибудь государственная тайна, о которой мне знать негоже, вроде как лезть со свиным рылом в калашный ряд… Так что если еще не успели доложить, то поспешите, чтобы не получалось так, будто я вас под монастырь подвел.

— А почему вы так уверены, что убитый побывал у нас?

— Да хотя бы по вашим реакциям, Платон Петрович. Достаточно было услышать, как вы намекнули Юрию Михайловичу — таким толстым намеком, который и в ворота не протиснется — что о вашем госте нужно молчать. Да и все ваше поведение, вся эта уклончивость, вдруг возникшая, и даже приглашение меня на шашлыки в надежде узнать от меня побольше… Посудите сами, мне ли не распознать, когда мне лгут, я этому еще с разведки обучен.

Академики переглядывались. Буравников вытащил деревянный портсигар с палехской росписью и принялся тщательно выбирать папиросу. Высик обратил внимание на гильзы его папирос — это были гильзы, которые продаются пустыми специально, чтобы человек сам их набивал, пользуясь особой машинкой. Как только Буравников закурил, Высик сразу же узнал по запаху английский табак. Неправильно истолковав пристальный взгляд Высика, Буравников протянул ему портсигар, и Высик с благодарностью принял папиросу. Такого хорошего и душистого табака он давно не курил.

Платон Петрович тем временем открыл коньяк и разлил его по стопкам.

— Под такое дело коньяком причаститься надо, — сказал он. — И, замечу, ваша очередь тост говорить.

Теперь Слипченко приглядывался к своему гостю совсем по-новому, иначе. Высику Платон Петрович почему-то вдруг напомнил хмурого лося, с которым он столкнулся на опушке леса, продвигаясь во главе своих разведчиков по разоренной войной Львовщине. Совсем недавно это было — а кажется, века прошли…

— Мой тост простым будет, — сказал Высик. — За честность. Чтобы мы были честными друг с другом. Вот если бы мы сразу поговорили честно и откровенно, то вы не стали бы утаивать от меня важнейшие факты, а я не стал бы подкладывать вам небольшую свинью.

— Небольшую? — усмехнулся Платон Петрович. — Вы так думаете?

— Уверен.

— Ладно, поехали.

Они выпили коньяку, взялись за шампуры с шашлыками, и Платон Петрович сказал:

— И вам, конечно, интересно узнать, сообщили мы генералам МГБ, которые наш проект курируют, или еще нет.

— Не скрою, интересно, — кивнул Высик.

— Так вот, при всем нашем желании мы сообщить никому не могли, потому что телефонов у нас еще нет, а звонить из сторожки с такой информацией… сами понимаете, не стоит. Завтра за нами приедут, чтобы отвезти на работу, тогда мы все и расскажем. Расскажем, конечно, куда нам деваться. Но вы сами не представляете себе, что натворили.

Высик покосился на Буравникова. Тот предпочитал помалкивать, курил, внимательно разглядывая Высика, иногда переводя взгляд на Платона Петровича.

— Вы тоже своим молчанием могли многое натворить. Я отвечаю за жизнь каждого человека в своем районе.

— И жизнь каждого человека вам дорога? — спросил Платон Петрович.

— Не то чтобы… — Высик досадливо поморщился. — Жизнь мне, по большому счету, не дорога, ни своя, ни чужая. Благодарность к жизни испытываю, да, и в этом смысле очень хорошо понимаю, о чем Юрий Михалыч говорил в тосте. Может, намного лучше понимаю, чем могу выразить словами. Это — самое мое, самое оно, тут вы верно меня зацепили, хотели вы этого или нет. Нов данном случае я говорю об ответственности. Понимаете? Раз мне район доверен, то никто из нормальных людей не должен в этом районе пострадать.

— А ненормальные? — вдруг подал голос Буравников.

— А с ненормальными я сам разберусь получше любого прокурора.

— Угу. — Буравников кивнул. — Понимаю.

— Так вот, вы своим молчанием внесли большую неразбериху. Ладно, что было, то было.

— «Было»? — переспросил Платон Петрович. — По-моему, еще ничего не кончилось. Я хочу, чтобы вы поняли главное: мне не за нас страшно, а за вас. Вы такую волну подняли, которая вас самого может потопить. И… не хотелось бы пророчествовать дурное, но… Вы сами сунули голову зверю в пасть.

— Ну, мной уже немало зверей поперхнулось, — беззаботно ответил Высик. — Позвольте еще один вопрос по теме. Нет, насчет вашей работы я вас спрашивать не буду. Понимаю, мне не положено. Может вы, вообще, над атомной бомбой работаете. Меня другое интересует.

— Что?

— Насчет часов, которые бандиты сняли с руки убитого. Вы не помните, какие это были часы?

— Не только помню, но и знаю. Серебряные, именные, из Испании… — Платон Петрович осекся, поняв, что сказал лишнего.

Высик кивнул.

— Все точно. Порядок.

— Вы хотите сказать… — Рука Платона Петровича нависла над столом, он колебался, какую бутылку взять — коньяка или самогона — и, в конце концов остановившись на коньяке, налил по полстопки себе и Высику. — Вы хотите сказать, что у вас есть точное описание часов? И что, следовательно, вы знаете имя убитого? Но это же… как это может быть?

— Никак не может, — живо откликнулся Высик. — А что я знаю и чего не знаю — пусть будет моей служебной тайной. Не вам одним тайны иметь. Видите, я не берусь вам врать, потому что сам предложил быть честными друг с другом, но и ответить правду не могу… о чем честно предупреждаю.

— Мне кажется, — вмешался в разговор Буравников, — мы изначально путаем два понятия. «Честность» и «откровенность» — это не синонимы, это совершенно разные слова. Можно быть честным с человеком, не будучи с ним откровенным, и можно быть откровенным, не будучи честным. Мы были с вами честны, но не откровенны, точно так же, как и вы с нами. При этом мы принимали честность и откровенность за одно и то же. Из-за этой путаницы мы и подставили друг друга под удар.

— Да… — процедил Платон Петрович. — Это очень тонко.

— Я к тому, что если бы мы откровенно сказали, мол, да, этот человек побывал у нас, но только просим никому об этом не сообщать, мы сами доложим, а Сергей Матвеевич пообещал бы нам, что будет держать язык за зубами, то не возникло бы этой пиковой ситуации. Но, логично рассуждая, мы никак не могли быть откровенны друг с другом, потому что совершенно не знали Сергея Матвеевича, и он не знал нас, а дело касалось вещей, которые первому встречному не доверишь, пусть этот первый встречный и в милицейской форме, с одной стороны, или в ранге академика — с другой. Логика обстоятельств диктовала все наши действия, единственно разумные в этих обстоятельствах.

Максимум, что мы могли себе позволить — быть честными друг с другом. Этого оказалось недостаточно, но мы этого не понимали, потому что, повторяю, путали честность с откровенностью, мысленно подменяя одно понятие другим.

— Хорошо ты все разложил, — кивнул Платон Петрович. — А дальше что?

— А дальше, насколько я понимаю, будущее от нас не зависит. Хотя, как я уже сказал, оно немножко в нашей власти. Ровно настолько, чтобы мы сделали правильный выбор.

— Ты своими рассуждениями нашему гостю мозги набекрень своротишь, — сказал Платон Петрович. И предостерегающе поднял руку: — Только не надо твоей излюбленной фразы, что любая работа мозга есть сумма биохимических реакций и электрических импульсов.

— Что до меня, то я свой выбор сделал, — сказал Высик. — Если там, наверху, поднимется шум, что обнаглевшая банда Сеньки Кривого режет уже секретных ученых, то я получу полную власть разбираться с этой бандой по-своему, никто из моих непосредственных начальников и пикнуть не посмеет, что я не по чину зарываюсь.

— Так это бандиты Сеньки Кривого его убили? — вскинулся Платон Петрович. — Та самая банда, которая зарезала двух десятилетних пацанов, случайно ставших свидетелями налета на склад ширпотреба? И другому свидетелю глаза выколола и язык отрезала? Ну и все другие жуткие дела за ней, да?

— Угу, — кивнул Высик. — Людоеды.

— А разве сейчас вам мешают? — спросил Буравников.

— Мешают тем, что все оперативные планы и разработки надо утверждать десять раз. Пока утвердишь, вся ситуация в корне меняется… Если бы мне руки развязали, я бы этих бандюг… Вы упомяните, если получится, что я жаловался на эту банду и на недостаток свободы действий.

— И это все, что вам надо? — осведомился Платон Петрович.

— По-моему, вполне достаточно, — сказал Высик.

Слипченко покачал головой.

— Ммм… да! Что ж, будем отдуваться. Как там наш шашлык?

— Я гляжу, — спросил Высик, когда следующие порции шашлыка оказались на их тарелках, — вы о местных делах неплохо наслышаны. Интересуетесь?

— Да нет, специально не интересовался, — ответил Платон Петрович, — но с людьми ведь постоянно общаешься, выслушиваешь, чем они живут. Про банду Сеньки Кривого все говорят шепотом и с оглядкой. И я пытаюсь понять, откуда берутся такие звери. Вот Юре это кажется скучным.

— Не то чтобы скучным, — сказал Буравников. — Я считаю, незачем искать в них загадку. Давить их надо, вот и все, тут я с товарищем лейтенантом полностью согласен.

— Что ж, тебе виднее, — обронил Платон Петрович.

Буравников повернулся к Высику, невольно насторожившему уши.

— Платон Петрович намекает на то, что я сидел. Недолго, правда, меня в сорок первом взяли, а в сорок третьем освободили, вернув все звания и все имущество, в том числе и вон ту, соседнюю дачу, но я успел повидать все что надо. Я этого не скрываю… Да и глупо было бы скрывать: узнать мою биографию — дело пяти минут. Осудили меня как участника заговора против Сталина. Это официально. А на самом деле, сообщаю вам, за то, что я отказался подписать обязательство стучать на сотрудников моего института. На весь штат моих подчиненных. Человека, пригласившего меня на «дружескую беседу», это очень возмутило. Он заявил, что даже крупным ученым такое не прощается, и чтобы я много о себе не воображал.

Сообщив это, Буравников потянулся за папиросой, обнаружил, что папиросы кончились, и, пробормотав «извините», ушел. Отсутствовал он недолго и вернулся с английской машинкой для набивки папирос, коробкой табака и папиросными гильзами — Высик так понял, что Буравников прихватил все это к Слипченко, а не оставил на своей даче, зная, что здесь он может задержаться — а за это время Платон Петрович успел сообщить Высику:

— Вы о лагерях его не расспрашивайте. Не потому, что за Юрой осталось что-то подозрительное, а потому, что он сам очень не любит вспоминать об этом времени. Хотя поставил он себя так, что даже высшее лагерное начальство считалось с ним, как ни с кем — но, видно, далось ему это слишком дорогой ценой…

— Угу, — кивнул Высик. — И еще один вопрос, чтобы — закрыть тему. Ваш погибший коллега приезжал к вам с каким-то практическим вопросом или с чисто теоретическим?

— А зачем вам нужно это знать? — удивился Слипченко.

— Скажем, от этой незначительной подробности, которая только мне и нужна, зависит, как мне будет удобней отойти в сторону от скользких тем, которые могут возникнуть во время расследования.

— Что ж, понимаю. — Платон Петрович задумался. — Его вопрос был на грани практики и теории. Чтобы вы отчетливее представляли себе, куда не надо соваться, скажу, что вопросы, которые он поднял, на практике могут помочь и при создании двигателей нового типа, и при разработке новых методов выплавки особо высококачественной стали, и при разработке новых методов операций на мозге и легких. В этом, на самом деле, нет никакой государственной тайны. Статьи по затронутым им вопросам до сих пор появляются в научной печати. Государственная тайна в том, есть ли сейчас политическая воля на исследования в подобной области или нет.

— Ясно, — сказал Высик. — То есть ничего не ясно, но вполне достаточно…

Высик приглядывался, как вернувшийся к столу Буравников набивает папиросы, щелкая машинкой. Табак он брал из коробочки с надписью «Данхилл».

— Кстати, — Буравников поднял глаза, — в Англии папиросы называют либо «турецкими сигаретами», либо «русскими сигаретами», в зависимости от крепости вложенного в них табака. «Русские» считаются самыми крепкими. Забавно, а?

— Забавно, — согласился Высик. — А у меня еще один вопрос. Скажите, насколько атомная бомба в реальности страшна?

Видимо, вопрос он задал нелегкий при всей его мнимой простоте, потому что академики долго переглядывались, прежде чем Платон Петрович заговорил:

— Раз уж заговорили об Англии, давайте плеснем еще немного любимого коньяка Черчилля… А если серьезно, то представьте себе. Вокруг эпицентра взрыва целые кварталы, улицы и районы — до ста тысяч человек в крупнонаселенном городе — превратятся в сгоревшие руины, от людей и животных останутся лишь теневые отпечатки на стенах. А бомба нового поколения, которую вот-вот создадут — меньше чем за десять лет, я уверен — сможет напрямую уничтожить до миллиона человек. Тех же, кто умрет от лучевой болезни, в период от двух дней до двух месяцев, будет в несколько раз больше. Добавьте сюда тех, кто будет облучен слабее и умрет не через два месяца, а через год, через два, через три, но при этом не сможет иметь потомства.

— Короче, одна бомба убьет, прямо или косвенно, несколько миллионов человек? — недоверчиво уточнил Высик. — А такое количество бомб, которое за один вылет может унести эскадрилья тяжелых бомбардировщиков, может уничтожить все человечество? Так?

— Приблизительно так, — сказал Платон Петрович. Он усмехнулся. — Но что сказал наш великий вождь и учитель, слава ему — и поднимем наши стопки в его здравие, чтобы он жил вечно и не оставил нас неприкаянными сиротами. «Смерть одного человека — это трагедия, смерть миллиона людей — это статистика».

Высик долго и внимательно разглядывал академиков, переводя взгляд с одного на другого, потом сказал:

— Вот в том-то, похоже, и разница между нами, что вы занимаетесь статистикой, а я трагедиями. Для меня смерть одного человека — это то, с чем я обязательно должен разобраться, даже если из-за этого возникнет угроза проекту, который решает судьбы миллионов. И не потому, что я люблю людей. Говорю вам прямо: я людей не люблю. Мне доводилось принимать участие во всяких операциях. И отстреливать приходилось. Если бы я вам рассказал, что у нас было, когда нас сразу после войны кинули в Литву… Но неважно. Мои проблемы — это мои проблемы. А мне вот что интересно на данный-то момент. Если после атомных бомб вообще никого не станет, то на хрена, извините, они нужны?

— Есть такое понятие, — сказал Платон Петрович, — равновесие страха. Из него и будем исходить. Это что означает? Это означает, что если только у Америки есть атомная бомба, то Америка не постесняется применить ее по всему миру. А если у нас тоже будет атомная бомба, то свои атомные бомбы Америка не решится применить ни за что и никогда, зная, что получит ответный удар. И вот на этом равновесии весь мир и удержится.

— Вы сами-то в это верите? — спросил Высик.

— В это верят очень многие ученые, — несколько уклончиво ответил Платон Петрович. — Есть такие, кто согласился работать над ядерным проектом лишь ради того, чтобы создать это равновесие. Если бы они считали, что равновесие в принципе невозможно, то отказались бы от этой работы, хоть в лагеря их отправляй.

— Меня интересует ваше собственное мнение, — настаивал Высик.

— Мое мнение?.. — Платон Петрович задумался. — Я Апокалипсис вспоминаю. Как там? «И видел я Ангела сильного, кто достоин раскрыть сию бездну и снять печати ее».

— Не «бездну», а «книгу», — поправил Буравников, раскуривая свеженабитую папиросу и протягивая Высику палехский портсигар. Высик с удовольствием взял папиросу, набитую табаком «Данхилл».

— Неважно! — фыркнул Слипченко. — Я тебе по первоисточникам докажу, хоть на древнееврейском языке, хоть даже на арамейском, не говоря уж о латыни, что слово «книга» в данном случае следует читать как «бездна». Все-таки, согласись, в древних языках ты послабее меня… Так вот, что там происходит, когда ангел начинает снимать печати? «И когда Он снял шестую печать, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь». Как там дальше? «… Ибо пришел великий день гнева Его, и кто сможет устоять?» У меня сейчас ощущение, что мы миновали этап четвертой печати, когда явился на бледном коне всадник бледный по имени «Смерть», и снимаем предпоследнюю, шестую из заветных. И только Бог нам судья… Но не надо забывать, что, не сняв шестой печати, не подойдешь к седьмой, за которой открывается новое царство и спасение праведных.

— Здорово! — сказал Высик. — Я вас понимаю. Очень понимаю. Выходит, я заведую четвертой печатью, а вы — шестой?

— А вот на этот вопрос, — улыбнулся Платон Петрович, — мы не имеем права отвечать. Давайте лучше вашего первача выпьем. А потом опять вернемся к коньяку. Что? Доели эти шампуры? Несу следующие. Кстати, последние. Надо же, прибрали весь шашлык и, можно сказать, не заметили! Кстати, вы знаете, как у первых французских королей было принято жарить быка на вертеле? Тут свои тонкости возникают, и мне очень хотелось бы попробовать этот рецепт, потому что никогда не жарил цельного быка…

Платон Петрович принялся рассказывать о древних рецептах приготовления дичи на вертеле. Высик с интересом слушал, стопки потихоньку наполнялись, пока не кончились и коньяк и самогонка, и даже Буравников, при медленных его темпах, свою бутылку вина уговорил до донышка. В итоге Высик отправился домой (в смысле, в милицию) около десяти вечера.

С Платоном Петровичем Высик больше не встречался. Меньше чем через полгода Слипченко переехал на дачу получше и попрестижнее в одном из самых живописных мест Подмосковья, в поселке Академии Наук, который как раз к началу сорок седьмого года закончили строить немецкие пленные. Несколько раз Высик видел Слипченко по телевизору, уже в конце пятидесятых — в шестидесятые, и всегда внимательно следил за его жестами, за интонациями его голоса. В этом мощном человеке для Высика по-прежнему сохранялась какая-то загадка.

Буравников остался в Красном химике, и с ним Высику еще не раз предстояло встретиться, но об этом — потом, и все тогда было иначе: и в шестьдесят четвертом году, и в другие годы…

По пути Высик завернул в больницу, в жилой флигель врача.

— Зашел сказать вам, что вы можете спать спокойно, — уведомил он. — Никто никогда не свяжет вас с Хорватовым, даже если личность убитого будет установлена — что, по всей видимости, случится в самое ближайшее время.

Врач прищурился.

— Что вы такое сделали?

— Что сделал, то сделал. Неважно.

— Что-то рискованное? Себя поставили под удар?

— Ой, бросьте, Игорь Алексеевич! Я перед вами в долгу еще с тех пор, как невольно поспособствовал вашему аресту.

— Но вы же и добились моего освобождения!

— Все равно… Скажите лучше, вы знаете картину такого До-бужинского про расстрел демонстрации?

— Знаю, конечно.

— И как это перекликается с нашей куклой? Ведь кукла-то очень похожа, а?

— Похожа. Но тут надо не только Добужинского припоминать. Во всем искусстве начала двадцатого века тема куклы была очень важна и возникала неоднократно. Есть, например, знаменитое стихотворение Анненского о кукле, которую бросали в водопад на потеху туристам. Как там?.. — Игорь Алексеевич наморщил лоб, припоминая, потом продекламировал:

— Здорово! — сказал Высик. — Красиво! Это, надо понимать, о той беззащитности вещей, про которую вы мне толковали?

— Да. И не только. Стихи кончаются так:

— О страхе и одиночестве, понимаю, — закивал Высик. — Что ж, может, и это пригодится.

— Вы думаете?

— Угу. Для создания общей, так сказать, психологической картины. — Высик ухмыльнулся. — И еще одно. Вы разбираетесь в операциях на мозге и легких?

— Разумеется. — Врач не только удивился, но и растерялся немного: с чего бы Высику спрашивать о том, что составляет основу его профессии и без чего он просто не был бы врачом? — Возможно, я, сидя в здешней глуши и не имея доступа к нашей и зарубежной периодике, и не посвящен в последние научные достижения в этой области, но сделать трепанацию черепа или провести качественное лечение эмфиземы легких — это я всегда…

— Да, конечно. А что общего может быть между болезнями мозга и легких и двигателями нового типа? Или, скажем, с отливкой высококачественной стали?

— Ну и вопросы!

— Какие есть.

Игорь Алексеевич долго размышлял, потом со вздохом покачал головой.

— Право, не знаю, что вам ответить. Такие разные области… Если бы вы могли хоть немного поточней поставить вопрос…

— Не могу, — ответил Высик, — при всем желании не могу.

— Тогда… Я, конечно, еще подумаю, но не обещаю, что меня осенит.

— Ладно, не мучайтесь. Спокойной ночи. Отдыхайте.

— Спокойной ночи, — отозвался врач. — И спасибо вам.

Высик добрел до здания милиции, кивнул дежурному, узнал, что за время его отсутствия никаких происшествий не было, кроме небольшой пьяной драки возле магазина, которую уняли в один момент, и поднялся к себе.

Он отпер дверь кабинета, вошел… Позднее Высик сам не смог бы сказать, что его насторожило. Скорее всего, скрипнувшая створка окна — и мысль, что он-то, уходя, точно оставил закрытым окно! Во всяком случае, интуиция и реакция его не подвели. Он успел увернуться, и черная тень, метнувшаяся на него из угла, промахнулась — нападавший метил рукояткой пистолета в висок, но она скользнула лишь по плечу Высика.

Высик присел, нанося ответный удар, хук снизу, вся комната на какое-то мгновение завертелась у него перед глазами, и в темноте сверкнули черные глаза куклы…