Ключи от бездны

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Молодец, хорошо эти сутки справлялся, — похвалил Высик Берестова. — И порядок навел, я гляжу.

— Да так… — Берестов застенчиво улыбнулся. — Прибрался немного.

Высика встречали и поздравляли все — и Илья, и дежурные милиционеры, и Берестов, разумеется. Высик кратко сообщил им о доносе и о том, что из-за этого доноса его сутки допрашивали.

Ярости его подчиненных не было предела, а Высик заключил:

— Теперь, сами понимаете, уничтожить банду Сеньки Кривого — это для нас дело чести. Когда бандиты доходят до такой наглости, что доносы на милицию строчат, их надо бить и бить, пока в землю не вобьем.

Высик, сидя на стуле, сладко потянулся и сказал Берестову:

— У меня к тебе особый разговор будет.

— О том, почему я должен работать в милиции? — спросил тот.

— Да нет, совсем не об этом. В милиции ты так и так работать будешь. Разговор на более серьезную тему. Но это — попозже, к вечеру. А пока соснуть мне надо. Возьмешь на себя текущие дела? Если что, Илюшка поможет, подскажет…

— Он уже помогал, — сказал Берестов.

— Вот и отлично! Справитесь без меня еще денек?

— Разумеется, справимся.

Берестов вышел, тихо прикрыв за собой дверь, а Высик, вытащив из ящика подушку и одеяло, устроился на диванчике.

Но перед этим он подошел и поглядел на куклу, которую Берестов, прибравшийся в его кабинете, аккуратно усадил в углу, на полочке за печкой.

— А может, это ты меня спасла? — проговорил Высик. — Нашептала генералам все что нужно? Эх, знали бы они…

Кукла не ответила, и Высик улегся на свой диванчик.

Спал он долго и под конец начал видеть сны. В них вторгался яркий отвратительный свет, столько часов преследовавший его в камере. В сновидениях свет сделался еще ярче, еще ослепительнее, еще отвратительнее. Его вспышка, стиравшая все вокруг как ластиком с листа бумаги, настигала Высика в тот момент, когда он стоял в «рюмочной-закусочной», и Буравников снимал сургучную печать с бутылки. Кукла таращилась, врывался этот свет, в нем таяли и стены, и Буравников, и кукла, и стойка, и стакан на ней. Высик беззвучно открывал рот, пытаясь что-то крикнуть Буравникову, и понимал, что уже не крикнет, не успеет, потому что рот его тоже начинал исчезать, Высик его не чувствовал, не чувствовал ни языка, ни гортани, ни голосовых связок, как не чувствовал уже своих рук и ног, в последний момент замечая, что и они исчезли, что остаток его тела каким-то чудом висит в воздухе, а сейчас и он исчезнет, исчезнет совсем, и не будет даже тени, отпечатанной на стене…

Тут возвращалась блаженная тьма, а потом этот короткий сон повторялся вновь и вновь.

В пятый или шестой раз исчезнув в лавине света, Высик проснулся.

За окном уже были сумерки, и это был первый день синих и ясных, совсем весенних сумерек. Или Высику так казалось…

По-настоящему хотелось есть. После стакана чая у генерала Высик, когда приехал к себе и подчиненные радостно его встретили, выпил еще кружку, сжевав под нее кусок хлеба. Больше он ничего проглотить не мог, кусок в горло не лез, хотя живот и сводило. Чай да сто граммов хлеба почти за двое суток — это, знаете…

Высик пошарил в своем шкафчике, достал одну из заветных банок тушенки и, вскрыв ее ножом, стал есть тушенку, не разогревая. Запивал холодной водой прямо из носика чайника: кипятить воду и заваривать чай охоты не было. Свет он при этом не включал. Ему нравилось сидеть в тихих сумерках, со звериной жадностью ложку за ложкой отправляя в рот тушенку и наблюдая при этом — какой-то странно умиротворенной частью сознания — как на стенах играют зеленоватые блики, а за окном зажигаются первые нежные звезды.

Когда Высик доел тушенку, до блеска вычистил банку куском хлеба, не оставляя на ее внутренних стенках ни единого ошметочка холодного говяжьего жира, выкурил «беломорину» и запил ее водой, опять прямо из носика чайника, время перевалило за полдесятого вечера.

Высик встал, проверил пистолет и, еще немного поглазев на звезды, вышел из кабинета.

— Вы куда, Сергей Матвеич? — поинтересовался дежурный.

— Так, прогуляться, — ответил он.

Пошел Высик к «хутору» задами и укромными тропками.

К дому, где остановились Казбек и Шалый, он подобрался огородами. Выждав минут пятнадцать и убедившись, что за домом никто не наблюдает и людей поблизости нет, Высик, слившись с темнотой, как умел только он, проскользнул под самое окно.

Казбек и Шалый были не одни. Высик услышал незнакомый голос.

— И никакая зараза его не берет! — говорил кто-то. — Другого как замели бы, так и оформили в расход, а этого, расперемать его, отпустили чуть ли не с извинениями, да еще, говорят, бумагу ему какую-то справили насчет особых полномочий, чтобы нас кончать. Мол, по этой бумаге даже районное начальство должно ходить у него в подчинении, пока он с нами не сладит. Вот вы воры бывалые, каких поискать. Может, сумеете объяснить — почему он такой живучий?

Высик понял, что речь идет о нем — и слушал с большим интересом.

— Бывают такие сволочи, — сказал Казбек.

— Понятно, что бывают. Но почему?

— А я давно закон нашей жизни открыл, — послышался насмешливый голос Шалого. — Чем больше в легаше дерьма, тем он прилипчивей и вонючей, и ему хоть бы хны сделается. Нормального человека проткни — из него кровь пойдет, а если такого проткнуть — он всех вокруг дерьмом обдаст да и дальше поскачет.

— Твоя правда, — сказал собеседник Казбека и Шалого. — Так что пахану передать?

— Передай, что были сегодня на месте, — это говорил Казбек. — Совсем недавно вернулись, меньше получаса назад. Все там осмотрели… Кое-что наклевывается.

— Выходит, надежда есть?

— Надежда, она всегда есть, — рассмеялся Шалый. — Надо эту надежду во что-то серьезное превращать.

— Так уже хорошо! — сказал их собеседник.

— Хорошо или нет, послезавтра будет ясно, — сказал Казбек. — А теперь вали. Нам отдохнуть надо, после трудового дня.

— Ухожу.

Высик попятился, наткнулся на стенку дровяного сарая, через приоткрытую дверку скользнул внутрь.

Из сарая он наблюдал, как уходят двое. Один — видимо, тот, который и вел весь разговор, и второй, молчаливый, при нем.

Высик выждал минут десять, потом коротко и негромко свистнул — тем особым свистом, которым они обменивались в разведке, когда надо было подать друг другу сигнал.

Возможно, самая реальная опасность всех прошедших дней грозила ему через полминуты, когда ворвавшиеся в сарай Казбек и Шалый чуть не задушили его в своих объятиях.

— Командир! Лейтенант! Жив! Свободен!

— Жив и свободен, как видите, — усмехнулся Высик. — Меня с кашей не слопаешь и с маслом не спахтаешь. В доме у вас сейчас спокойно? Посидеть и поговорить можно?

— Все нормально.

Они тихо прошли в дом, и Шалый, затворив окно, погасил свет.

— Без света посидим. Если — кто сунется поглазеть, пусть думает, что мы спим. А теперь рассказывай, лейтенант.

И Высик стал рассказывать, что с ним приключилось — в той мере, что дозволительно было знать Казбеку и Шалому. Тем не менее поведал он им многое, очень многое.

— Вот так, — закончил Высик. — Можно сказать, меня отпустили, когда убедились, что я готов нарушать закон, потребуйся это для пользы дела. — Он хмыкнул.

— Донос, значит… — сквозь зубы процедил Казбек.

— Который меня спас, — кивнул Высик. — Не только он, конечно, — но все же свою роль сыграл.

— Эх, найти бы этого… — Шалый своими могучими руками согнул вилку, попавшуюся под горячую руку.

— Найдем, не волнуйтесь. Не в доносе сейчас дело. Есть проблемы посерьезнее.

— Какие?

— Да этот треклятый кубик урана! Что мне он на глаза не попадался, факт. Значит, у кого он? У бандитов? А если у них нет? Не найдется этот кубик — меня снова сцапают и уж больше не выпустят. Не наверняка, конечно, но…. Сами понимаете. Они из-за этого кубика рвут и мечут.

— В кукле он не мог этот кубик спрятать? — сразу спросил Казбек.

— Нет, — ответил Высик. — Мне самому первым делом в голову пришло, что он мог куклу таскать с собой, потому что использовал как тайник, и я ее тщательно осмотрел и прощупал. Кое-что интересное нашел, но не в том смысле, что в кукле что-то спрятано. И еще. Уран — он, оказывается, тяжеленный, дьявол. Намного тяжелее свинца. Если бы этот кубик находился в кукле, у нее или голова перевешивала бы, или туловище — в общем, было бы заметно, что в ней есть какая-то тяжесть. Но и это еще не самое главное и не самое поганое…

— Да? — в один голос спросили Казбек и Шалый.

Высик какое-то время размышлял.

— Что-то еще у них на уме, — сказал он наконец. — Какую-то пакость они для меня задумали — по всему видно. Просто так не отпускают, даже если я по раскладу не только не виноват, но и нужный на время. Ну хорошо, и донос, и то, что этот Лампадов, которого я грохнул, оказался предателем и действовал в своих предательских интересах — все это очки мне в плюс. Но за один мой звонок в Щербаков меня не должны были отпускать! Что-то резко переменилось, пока я был в камере, стоял под этим поганым светом. И решили они использовать меня по-другому, не так, как планировали сначала, а так, как подсказала изменившаяся ситуация. Что ситуация изменилась, показывает хотя бы то, как ловко они заглотали мою наживку насчет Лампадова — что он, мол, и две недели назад был в районе и разведывал насчет составов. Выходит, им срочно надо уцепиться за какие-то факты, которые их самих полностью обелили бы…

Высик вздохнул.

— И все равно, говорю, по всему получается, они для меня замышляют какую-то крупную пакость. Хотят сделать из меня козла отпущения, причем за что-то очень неожиданное, когда я банду разгромлю. С какой-то неожиданной стороны меня подставить… Потому и отпустили, чтобы затем, когда я буду отыгранной картой, вернее навесить на меня всякие грехи и сделать ответственным за все… Но за что? Ума не приложу. Коли их не волнует звонок в Щербаков, то что их может волновать? Что поставят мне в вину как тягчайшее преступление, за которое полагается расстрел? А?

На этот вопрос Высик, естественно, ответа не получил. После паузы он продолжил.

— И вижу я единственный способ это разузнать, чтобы потом сообразить, как мне вывернуться из-под неведомого удара, который они, гады, для меня приготовили. Кто-то из вас должен отправиться в Ленинград к Розе Хорватовой, дочке убитого на пустыре, и потолковать с ней. Лучше тебе поехать, Шалый, ты имеешь к женщинам подход. И на все про все будет у тебя три дня. Максимум, четыре. И это еще учитывая, что по пути тебе надо будет в Щербаков заехать.

— А там что мне делать? — спросил Шалый.

— Во-первых, быть незаметным. Во-вторых, выяснить, что это за новые движки, для производства которых требуется чистый кислород в большом количестве. В-третьих, выяснить, используются ли там на каком-нибудь производстве нестандартные болты и винты с пропорциями в дюймах, а не в сантиметрах, и с шагом резьбы, измеряемым тоже в дюймах, — и если используют, то как и для чего.

— Прямо шпионское задание! — рассмеялся Шалый.

— От этого «шпионского задания» зависят наши жизни, — сказал Высик. — А у Розы Хорватовой тебе надо будет выяснить буквально все. И когда она последний раз весточку от отца получала, и чем ее отец занимался, и чем занимается она сама — словом, разговори ее, вытряси как можно больше. Что-то да пригодится.

— Как мне ее найти? — спросил Шалый.

— Адрес получишь, чтобы в Ленинграде за справкой не обращаться. Прямо сейчас и двинемся. Я узнаю адрес, отдам тебе — и дуй в Москву на ночном поезде. А там сообразишь.

— Соображу, — сказал Шалый. — А у нас тут тоже… события.

Высик глубоко вдохнул, выдохнул, достал папиросу и сказал:

— Что ж, теперь можете и о ваших событиях рассказать.

Он внимательно выслушал все, что могли поведать ему Казбек и Шалый, время от времени задавая уточняющие вопросы.

— Сберкасса в соседнем районе, значит… — пробормотал он. — Представляю себе, что за сберкасса. Да, давить их надо до этого. Пытаться во время налета на сберкассу их взять — опасно, могут быть жертвы среди посторонних, в центре-то города… Придется тебе одному отдуваться и вести с Кривым все переговоры, — сказал он Казбеку. — А уж по каким таким срочным делам Шалый уехал, сочинить сумеешь.

— Сумею, — подтвердил Казбек. — Знаешь, лейтенант, ты с нами что-то странное сделал за то время, что мы провели у тебя под началом. Сидим мы с Шалым среди этих выродков — и давить их хочется, и закон осуществлять, и не помнишь даже, что сам почти всю жизнь провел в этом мире. А как на Петруся поглядел… Неужели, думаю, и я мог бы вот так кончить? Он ведь не человек уже, и даже не полчеловека. Так, насекомое. Да никакие бабы, никакие деньги, никакие пьянки-гулянки не нужны, если после этого не сможешь умереть по-человечески. Умереть по-человечески — это, знаешь… Это да!

— Точно, — поддержал Шалый. — А как мы, например, о Маруське Шлемовой заговорили, так я сам на себя удивлялся. Умом, вроде, помню, что это я с ней был, а в сердце, вот, в теле, в памяти — ничего не откликается. Будто я жил внутри другого человека и наблюдал со стороны, что он делает. Такое вот странное чувство, да. Верно Казбек говорит.

— Знакомое чувство, — сказал Высик. — Со мной такое тоже бывает: оглядываюсь в прошлое — и будто не я это был… Ну что, пошли? Не будем терять времени.

— Пошли! — Шалому только и надо было, что подхватить свой вещмешок.

Они тихо и осторожно выбрались из дому, прошли к поселку. Высик сделал крюк, свернув с прямой дороги на станцию, чтобы пройти мимо больницы.

— Подожди меня здесь, — сказал он Шалому.

Подойдя к флигелю врача, Высик заглянул в окно. Несмотря на поздний час, врач не спал: он сидел за столом и писал.

Высик стукнул костяшками согнутых пальцев по стеклу. Игорь Алексеевич поднял голову, и лицо его просияло. Он поспешил открыть дверь.

— Вы!.. Я уже слышал, что… Ну, думаю, чудо какое-то!..

— Никакого чуда, — сказал Высик. — Живучий я. Вот что, дайте мне ленинградский адрес Хорватовых.

— Зачем вам?

— Один человек туда едет Он аккуратно подготовит дочку к известию о смерти отца. Подробностей вам лучше не знать.

— Да, сейчас… — Игорь Алексеевич повернулся, чтобы пройти к столу, потом замешкался. — Вы зайдете?

— Сейчас зайду, только вот адрес отдам.

Врач порылся в старом и потрепанном альбоме, нашел адрес, переписал его на обратную сторону бланка медицинской учетной карточки и протянул Высику.

— Вот. Держите.

— Я сейчас, — сказал Высик. — Один момент.

Он скорым шагом направился к углу за воротами больничного двора, где ждал Шалый, и показал ему бумажку:

— Запоминай.

Шалый, отойдя под работающий фонарь, несколько раз прочел адрес, повторил вслух.

— Запомнил, — сказал он.

— Очень хорошо. — Высик поджег бумажку, подождал, пока она полностью сгорит. — Ну, благословясь.

— Не подведу, командир.

И Шалый зашагал по пустынной ночной дороге на станцию, а Высик вернулся к врачу.

— Теперь можете и спиртику развести, — сказал он. — Посидим чуть-чуть, покалякаем. Только о том, что со мной там было, не спрашивайте. Впрочем, вам-то что объяснять…