Ключи от бездны

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Садись! — сказал Высику генерал. — Да садись, садись же, устал, небось, до смерти!.. Тут хлопцы погорячились. Не поняли, что не надо теребить, вот и взяли тебя в такую же обработку, как всех. Ко мне прибегают: товарищ генерал, ваш заключенный от ужина отказывается! Я прямо за голову схватился, какой-такой ужин, во втором часу ночи, почему тебе спать не дают, на ногах держат? А потом, думаю, оно и к лучшему. Раз не спишь, мы с тобой сейчас во всем быстренько и кончим разбираться. Ты уж прости их, а?

— Да, конечно, — сказал Высик, опустившись на стул.

Весь спектакль был ему предельно ясен, и генерал, конечно, знал, что Высик понимает: не было никакой «случайной накладки». Но продолжал изображать дружелюбие.

— Чего тебе хочется?

— Чаю, — сказал Высик. — Крепкого чаю. И папиросу.

Высик был так измотан, что чувствовал себя полуавтоматом.

Он дошел до предела, за которым начинается состояние, когда человек не в силах сопротивляться допросам и машинально отвечает правду. Но внешне по Высику сказать этого было нельзя. Он держался, собрав всю свою волю в кулак.

Генерал повернулся к конвойным:

— Слышали? Живо, чаю ему, покрепче, и потом оставить нас одних! — И пододвинул Высику коробку папирос: — Кури!

Высик взял папиросу, но закуривать пока не стал. Курить хотелось до жути, до одурения, но в горле пересохло настолько, что ему было понятно: первая затяжка сейчас удовольствия не доставит, лишь обдерет горло и откликнется во рту едкой горечью. Он закурил только после того, как сделал три-четыре глотка крепкого чая, который ему принесли, и не с колотым сахаром, а с рафинадом, с настоящим рафинадом. Высик положил аж пять кусочков на стакан, так что черный и ядреный как деготь чай сделался одновременно и очень терпким, и очень сладким.

От горячего сладкого чая и первой почти за сутки затяжки Высик поплыл почище, чем от стакана водки. На миг ему почудилось, что сейчас у него закроются глаза, и он свалится со стула. Пришлось опять усилием воли брать себя в руки.

— Не надумал рассказать мне что-нибудь еще? — спросил его генерал.

— Вроде нет, — ответил Высик.

— Что ж, давай снова разбираться по порядку. — Генерал открыл одну из папок, лежавших на столе. — Вот, эпизод двадцать третьего марта, когда ты письменно обратился в вышестоящие органы, чтобы суммы на материальное поощрение добровольных помощников милиции доверили тебе лично в руки, и ты сам решал бы, как их распределять. Прикарманить казенные деньги решил?

— Нет, — ответил Высик. — Там же все сказано, в моем заявлении. Погиб наш… гм… добровольный помощник, Елизаров Василий Юрьевич, опознавший двух бандитов в ресторане. Бандиты, видно, как-то выделили его среди других посетителей, потому что когда он пошел позвонить, — а телефон расположен в закутке за гардеробом — они встали и двинулись за ним. Потом Елизарова нашли зарезанным. По всей видимости, его обхватили сзади, зажав рот, — и ножом по горлу. До этого Елизаров, знавший нескольких членов банды в лицо и согласившийся нам помогать, уже три дня бродил вечерами по злачным местам, чтобы отзвонить мне, как только кого-нибудь увидит Телефонная трубка так и была снята, болталась у пола, когда его нашли. Естественно, в лицо ту пару запомнили и официантки, и некоторые посетители, но что толку, если в людных местах они больше не появятся?

— По-твоему, это была не просто неосторожность Елизарова?

Высик покачал головой.

— Все может быть, но очень смахивало и на то, что бандиты заранее знали… Я и указал в заявлении, что получается слишком много осведомленного народу. По-моему можно насчитать человек десять, через которых проходила бумага на выплаты Елизарову. И какая-нибудь девчонка из бухгалтерии могла — ляпнуть подруге, без всякого злого умысла: «Представляешь, Елизаров-то с нашей улицы — всегда таким тихим казался, а оказывается, того… стучит». И пошло-поехало. Я и предложил ввести новую систему: я получаю всю сумму на руки и, если что, могу отчитаться за израсходованные деньги, потому что расписки-то сам брать буду — но только перед начальством района. А расписки буду хранить так, что посторонний глаз их вовеки не увидит, и никто их не найдет.

— Это же не по правилам, — усмехнулся генерал.

— Зато эффективно и надежно, — сказал Высик. — Если не прикрывать наших информаторов, то работать с народом труднее будет.

— Кто вербовал Елизарова?

— Я.

— На чем ты его подцепил?

— Он, гаденыш, с документами химичил. Фанерные гробы у него проходили по цене сосновых, а сосновые — по цене дубовых. И вообще, в своем похоронном бюро много всякого творил.

— Так это же уголовное дело!

— Верно.

Генерал перелистывал бумаги.

— Но уголовного дела на Елизарова у тебя нет.

— И не может быть, — ответил Высик. — Я не стал его заводить. Даже вшивенького акта составлять не стал. Мне достаточно было, что Елизаров знает: я его в любой момент прищучу, потому что держу за шкирку.

— Подытожим. — Генерал широко улыбался. — Ты злостно нарушил правила работы с информаторами, пытаясь получить казенные деньги в бесконтрольное пользование. Больше того, ты, оказывается, сам совершил уголовное преступление, укрыв от уголовной ответственности человека, виновного в приписках и хищениях. В этом ты признаешься?

— Признаюсь, — сказал Высик. — Почему не признаться? Что есть, то есть. Но, прошу заметить, если бы моя система работы с информаторами…

— Хватит! — резко перебил его генерал. — Перейдем к эпизоду двадцать седьмого марта. У тебя в камере предварительного заключения…

Высику пришлось давать объяснения и по этому эпизоду и признавать свою вину в нарушениях закона. Так они разбирали деятельность Высика буквально день за днем, генерал цеплялся к любой мелочи. Сначала Высик недоумевал, зачем генералу вникать в такую ерунду, буквально по крохам копя на него, на Высика, обвинительный материал, вместо того, чтобы сразу вышибить признание в шпионской деятельности и других смертных грехах и сделать красивое могучее дело. Но потом он начал догадываться, куда генерал клонит.

Наконец генерал откинулся на спинку стула и посмотрел на Высика, улыбаясь еще шире.

— Ты не начальник милиции, ты сам бандит и прохвост! Тебя же самого сажать надо, голубчик! Хоть это ты понимаешь?

— Понимаю, — сказал Высик. — Но вы ведь знаете, какой народ бывает, с ним иначе нельзя. Пока по рогам не вломишь, не поймут, что имеют дело с властью, не с кем-нибудь.

— Ты это брось! — сказал генерал. — Ты теперь не по немецким тылам шастаешь и не «лесных братьев» бьешь, ты родной народ блюсти поставлен! — Однако настоящей суровости в этом выговоре не чувствовалось. — Но есть в тебе и хорошие свойства. Во-первых, к врагам беспощаден. Во-вторых, трезво мыслишь. И в-третьих, самое главное, искренний и открытый ты со своими, никаких грехов не скрываешь, хотя и знаешь, что могут тебя упечь. Да ты бери еще папиросы, бери… Теперь я готов тебе поверить, что на утреннем допросе ты мне говорил правду и к смерти Лампадова непричастен, и что его документы, а заодно и уран Хорватова и впрямь в руках у бандитов. Но это доверие отпускается тебе в кредит, и ты еще должен его оправдать.

— Что я должен сделать?

— Да взять эту банду, и как можно скорее! И никого к вещдокам не подпускать, пока мы не приедем! И еще…

— Да? — спросил Высик, когда генерал выдержал паузу.

— Я скажу тебе то, чего ты ни в коем случае не должен знать. Скажу тебе, в чем твое счастье. Лампадов, которого ты убил… или якобы убил… или убил дважды… — Генерал держал паузы, взвешивая каждое слово. — Оказался подлым предателем. На этот счет получены все достоверные доказательства.

Генерал пристально поглядел на Высика.

— Ты не удивлен?

— Нет, — сказал Высик. — Теперь для меня все становится на места.

— В смысле…

— Мне почти сразу пришло в голову, что Лампадов этот очень похож на того человека, который навещал стрелочников, наводил справки о составах в бандитских целях… Стрелочники сказали, что этот человек представился им проверяющим сотрудником «органов», даже документы какие-то показал. И по внешнему описанию он подходит. То, что приходил к ним бандитский разведчик, вынюхивающий, как лучше всего грабануть ценный состав, это установленный факт. Возникла мыслишка вызвать стрелочников для опознания трупа, но труп очень быстро увезли, а я не стал заострять на этом общее внимание, потому что мог ошибаться, да и мало ли что. Впрочем, и прямой связи я не видел…

— А теперь видишь?

— А теперь вижу. Думаю, если стрелочников пригласить на опознание, они труп опознают.

— Опознают ли? — генерал усмехался.

— Спорить готов, — сказал Высик. — Единственно что стрелочников надо доставить в Москву и обратно тихо, чтобы не пошел слух, будто их возили по милицейским — делам. Они боятся бандитской мести.

— Ну и не будем их трогать, — сказал генерал. — Если ты так уверен, твоего слова пока достаточно. Но… — Генерал листал бумаги. — Бандитский разведчик появился у стрелочников почти две недели назад…

— Выходит, Лампадов ошивался в нашем районе уже две недели, — твердо сказал Высик.

— Выходит, так, — задумчиво процедил генерал.

Высик отлично понимал, о чем он думает.

Конечно, генерал твердо знал, что две недели назад Лампадова в районе не было. Лампадов, по всему, шел по следам Хорватова, а Хорватов появился в районе за сутки до своей смерти, и Лампадов мог там появиться никак не раньше этого времени, а то и позже. Но свидетельства, что Лампадов уже две недели болтался в подмосковном районе, а не мотался по стране вслед за своим подопечным, бросали всем, виноватым в больших проколах, великолепный спасательный круг. И главное, не похоже, что Высик бросает этот круг сознательно, что он расшифровал всю игру и хитрит, чтобы спастись самому. При всей своей сообразительности Высик в данном случае пришел к ложным выводам, опираясь на случайное совпадение обстоятельств, в этом генерал был убежден. Что ж, поддержим его в этом заблуждении, нам это очень выгодно. А стрелочники… они, конечно, опознают. У них от одного вида высоких эмгебешных погон и рядов трупов в морге в голове так помутится, что они охотно засвидетельствуют, что труп бабушки — это труп дедушки… Лучше, конечно, не рисковать, затевая опознание, мало ли что, но, если припрет, устроить правильное опознание всегда сумеем… Что ж, все к лучшему, все просто превосходно.

— И что, по-твоему, произошло? — спросил генерал.

— По-моему, Лампадов связался с бандитами, чтобы использовать их в своих целях. А получилось так, что это они использовали его в своих целях и потом шлепнули, либо поссорившись, либо когда он сделался им не нужен, либо когда он попросил их сделать такое, чего даже они испугались. Мне кажется, убили его случайно. Хотели стукнуть по голове, чтобы лишить сознания — и перестарались. И тогда разыграли эту комедию с налетом на милицию. Глупую комедию, но для них все произошло слишком неожиданно, да и в соображение они взяли, что труп крупного особиста лучше не прятать в болотах, а выставить напоказ. Если труп в районе исчезнет, весь район так перетрясут, что и бандитам плохо придется. А если труп на виду, никто район не будет просеивать через мелкое сито.

— Да, — сказал генерал. — Похоже, ты прав. Как бы то ни было, его смерть предотвратила еще большее предательство. Но есть вариант, что плодами его предательства могут воспользоваться те, кто тебе подсунул его труп. Вот и получается, что надо истребить всех, с кем у него мог быть контакт в последние дни перед смертью. Судя по твоему личному делу, ты с этим справишься. Ты умеешь действовать по ситуации, а не по бумажным правилам. Но смотри, если мы в тебе ошиблись!

Часть белых пятен для Высика заполнилась. Именно часть, кое-что оставалось неясным, и вопросы без ответа продолжали существовать. Но это были вопросы, которые не следовало задавать генералу. Скорее всего, генерал знает на них ответ, но вместо того чтобы дать этот ответ Высику, просто его уничтожит. Поэтому Высик сказал без рассусоливаний:

— Вы во мне не ошиблись.

— Об истинных причинах необходимости немедленного уничтожения банды никто не должен знать! — предупредил генерал.

— Это понятно.

— Мы будем держать все под контролем, но действовать будешь сам. Нам лишняя огласка не требуется. У тебя есть план действий, как все сделать быстро и качественно?

— Кое-какие соображения имеются. Планом их назвать нельзя, но…

— Твое дело! — перебил генерал. — Да, и еще… Какое у тебя мнение о наших академиках?

— Очень славные мужики.

— Славные, вот как? И ничего больше?

— Чего ж еще? Шашлыком угостили, за жизнь поболтали…

— Довольно откровенно поболтали?

— Понятное дело, откровенно. Раз уж мы говорили об этом убитом, то, выходит, они мне доверяли.

— И не было ничего такого в их высказываниях… В их разговоре каком-нибудь между собой…

— Ничего не было! Мы и за здоровье товарища Сталина выпили.

— Да я не о том! — поморщился генерал. — Не мелькало ли чего-нибудь этакого, хоть намеком, что не очень им охота работать над поставленными задачами?

Высик подумал, прежде чем ответить — или сделал вид, что подумал.

— Нет, ничего такого.

Генерал вздохнул.

— И не жаловались, что ученым их масштаба скучно заниматься нынешними проблемами, что творческого размаха не дают?

— Ну, уж со мной или при мне они в любом случае обсуждать такого не стали бы.

— Тоже верно… Ладно! Сейчас подадут машину, вернут тебя, откуда взяли.

— А можно в наш райцентр? Это и ближе будет, и… и все равно мне сразу надо доложиться начальству, что я на свободе и возвращаюсь к своим обязанностям.

— В райцентр так в райцентр. Сам шоферу скажешь. Еще вопросы есть?

— Мне бы копию доноса на меня. Понимаете же, истинную причину ареста я объяснять не имею права, а тут будет на что сослаться…

— Об этом и без тебя догадались, — сказал генерал. — Вот, держи. — Он пододвинул Высику копию доноса, переснятую, надо понимать, на ротаторе. — И это тоже.

«Это» оказалось бумагой, полностью оправдывающей Высика от предъявленных обвинений, сохраняющей за ним прежние должность и звание и наделяющей его расширенными полномочиями в связи с необходимостью скорейшего уничтожения опасной уголовной банды. На бумаге стояла подпись: «Кандагаров».

Высик встал. О Кандагарове, одном из замов Абакумова, ходили легенды. По большей части — жуткие.

— Так вы и есть Кандагаров? — спросил он.

— Нет, — ответил генерал.

Но Высик ему не поверил.

Фотографий Кандагарова в газетах не появлялось. В отличие от многих, он предпочитал держаться в тени.

И, по всей видимости, он был прозорливей многих. Когда после 1953 года расстреляли Абакумова и его приближенных, Кандагарова в списках арестованных и судимых не было. По слухам, ему так повезло потому, что он в свое время не только спас от расстрела Серова, который при Хрущеве стал на какое-то время главой КГБ, но и вообще неплохо поработал «на перспективу». В отличие от многих, он великолепно помнил, что и «величайший гений» смертен, что «величайшему гению» под семьдесят, и, главное, что жизнь после него будет продолжаться, и что всякая новая метла будет мести по-новому, и поставил себя так, чтобы при всех режимах оставаться прутиком в метле, а не выметаемым мусором… Главное, что Высик понял: раз была заранее заготовлена бумага, снимающая с него все обвинения и наделяющая его особыми полномочиями, то была заранее заготовлена и другая бумага, приговаривающая Высика — и от результата этого ночного разговора зависело, какую бумагу достанет генерал. Высик все это время шел даже не по канату, а по тончайшей ниточке.

Разумеется, Высик, отлично понимавший, насколько эта ниточка была тонка, так никогда и не узнал, почему она все-таки не оборвалась. Хотя, как увидим попозже, в своих догадках он довольно близко подошел к истине…

За то время, пока Высик сидел в своей камере, Кандагаров встретился с генералом из руководства ГРУ, которого отлично знал. Они на пару отвечали за взаимное понимание ГРУ и МГБ, за согласованность действий этих служб. Разговор получился долгим и туманным, больше построенным на намеках, чем на прямых утверждениях и откровениях. Но одно Кандагаров уяснил четко: его коллега совсем не считает майора Лампадова предателем. Он готов стоять на том, что Лампадов выполнял важное задание… Больше он сказать не имеет права, но Кандагаров может убедиться в этом, обратившись к Самому через головы Берии и Абакумова. Вход к Самому Кандагарову открыт, так?..

В свою очередь, коллега из ГРУ предъявил Кандагарову претензии, что тот слишком опекает академика Буравникова, которому отведена, по замыслу большой игры, совсем другая роль. Роль одной из жертв, ведь не надо забывать о том, что Буравников сидел, да и не скрывал никогда свои очень сомнительные взгляды… Тут уж Кандагаров тонко улыбнулся — и порекомендовал коллеге обратиться непосредственно к Самому…

— Но что сделал Буравников? — удивился ГРУшник. — Да, его опыты по переработке кислорода органическими соединениями были очень интересны, и несколько хороших технических решений для атомного проекта благодаря им удалось найти, но… Все-таки, не тот уровень нужно, а?

Кандагаров опять улыбнулся. Он не мог сказать, что Буравников нужен совсем для другого, что, как стало известно, он провел несколько перспективных исследований на тему, в которой Сам сейчас заинтересован даже побольше, чем в атомной бомбе, что один список литературы, которую Буравников поручил своим аспирантам подготовить для него, уже показателен, и что Сам приказал Кандагарову обеспечить, лично и секретно (не посвящая в это ни Берию, ни Абакумова, Кандагаров только перед Самим должен был отчитываться), заинтересованность Буравникова в дальнейших экспериментах, при этом ни в коем случае на Буравникова не давя, чтобы не поломать ненароком ценную игрушку.

— А ты подумай, — сказал Кандагаров, — почему Буравникову спецсвязь проводят?

— И?.. — его коллега нахмурился.

— И это значит, что нам лучше держать обиду друг на друга. Пусть Хозяин видит, что мы на ножах и договориться между собой не можем. Так мы убережемся от того, чтобы соваться в области взаимного интереса…

— И головы на плечах сохраним?

— Да. Не тот случай, чтобы мы слишком хорошо понимали друг друга. Хозяин — может воспринять это как оскорбление.

— Нужен будет размен мелких фигур…

— Обязательно. Ты хороших людей потерял. Я готов скинуть тебе одного, в Ленинграде. Его смерть подчеркнет, что между нашими ведомствами исчезло взаимопонимание. Хозяин будет доволен.

— А потом?

— А потом… Сидит у меня сейчас интересный человечек. Я его расстрелять в — ночь думал, но сейчас, пожалуй, пощажу. На нем так все линии сходятся и так все узлы завязываются, что в случае чего он всегда станет нашим стрелочником, а мертвый он нам сделается бесполезен. Промахи и неудачи можно только на живых списывать…

— Это да. Но надо ж, чтоб этот человечек повел себя как надо.

— Я его еще раз прощупаю. И если пойму, что он не готов вести себя как надо, то… будем другого искать. Ладно, это мои проблемы.

Вот так они и расстались. Кое о чем, разумеется, генералы друг другу не поведали. ГРУшник ни словом не обмолвился о кукле Хорватова и о том, какая роль этой кукле отводилась. А Кандагаров не стал упоминать о странном сумасшедшем, попавшем в поле его зрения.

И вот так судьба Высика была решена.

Генерал вызвал охрану, отдал распоряжения, и скоро Высик, которому вернули ремень, ключи, пистолет, служебное удостоверение и прочее, вышел к ждавшей его машине.

Свежий воздух подействовал на него как ушат холодной воды на пьяного. С одной стороны, в голове прояснилось, с другой — еще больше захотелось спать.

Когда машина отъезжала, на часах Высика, тоже ему возвращенных, было пятнадцать минут шестого утра. Высик поспешил завести часы, чтобы они не остановились, а потом — сказал шоферу:

— В райцентре, у здания управления… там меня высадить.

И провалился в крепкий, без сновидений сон.

Приехали они около половины седьмого. Шофер, увидев, как Высик крепко спит, хотел встряхнуть его покрепче, чтобы разбудить, но тот сам мгновенно проснулся и вскочил.

Выбравшись из автомобиля, Высик кивком поблагодарил шофера и, вытащив возвращенные ему «Беломор» и спички, закурил. Он курил и созерцал здание, в которое ему предстояло сейчас войти, курил, наслаждаясь свободой и до сих пор не веря в эту свободу.

Дежурный у входа изумленно и чуть ли не с ужасом на него таращился. Разумеется, он уже знал, не мог не знать, что Высик «ушел туда, откуда нет возврата», и возвращение Высика потрясло его даже больше, чем потрясло бы возвращение мертвеца с того света.

Высик подмигнул ему, продолжая курить и не заходя вовнутрь.

Он увидел, как дежурный говорит что-то кому-то внутри здания.

Буквально через минуту во всех окнах, в которых в этот ранний час горел свет, появились лица и прильнули к стеклам.

Это зрелище доставило Высику несказанное удовольствие.

Еще через минуту в дверях появился сам полковник.

— Почему не заходишь? — крикнул он.

— Надышаться не могу! — крикнул в ответ Высик. — Мне такую проверку устроили!

Бросив окурок наконец, он пошел к оперу.

Опер повел Высика за собой, в свой кабинет. В кабинете бумаги лежали грудами и накурено было, хоть топор вешай — похоже, опер работал всю ночь. Возможно, взвешивал и проверял — придет ли и его очередь после ареста Высика.

Опер присел за стол, потер покрасневшие от недосыпа глаза.

— Рассказывай.

— Все из-за этой гадости! — Высик вручил оперу копию доноса.

Опер прочел донос, его лицо скривилось.

— Вот гады!.. — сказал он. — И как же ты выкрутился?

— Проверили все мои дела, два раза допросили — и согласились со мной, что навет ложный, что этот донос состряпали сами бандиты. Дали в итоге оправдательную бумагу…

Высик передал оперу бумагу.

Опер прочел бумагу и глубоко вздохнул.

— Повезло, — сказал он.

Не очень было понятно, кого он имел в виду, — себя или Высика. Осуди Высика — и было пять к одному, что опер загремит вслед за ним: за недосмотр, недогляд, потакание врагу, и т. д. и т. п. Свои правила игры. Если бы он сам разоблачил Высика — другое дело. Но когда разоблачение приходит сверху…

— Поймаю того гада, который донос строчил — в глотку ему эту дрянь запихаю перед тем, как убью! — сказал Высик.

Опер кивнул.

— Его не просто убить надо, а через мясорубку пропустить… А я на твое место уже назначил временно исполняющего обязанности…

— Кого? — поинтересовался Высик.

— Берестова. Как он ни брыкался…

— Берестов — толковый мужик, — одобрил Высик. — Хороший выбор. Я сам оставил бы его своим заместителем.

— Оставляй. А будет на гражданку продолжать проситься, моим гневом пригрози… — Теперь опер улыбался, и видеть улыбку на его всегда строгом лице было очень необычно. — Надо позвонить ему, предупредить, чтобы он при виде тебя в обморок не грохнулся. — Опер снял трубку с телефона, набрал номер. — Берестов? Молодец, что на месте. Недолго ты начальником побыл. Да. Прежний начальник возвращается, сняли с него все обвинения. Через полчаса будет. Но ты не очень радуйся, он тебя своим замом оставляет. Что? Смотри, Берестов, доиграешься, партбилет положишь. Раз сказано тебе: «надо!» — значит, надо. Вот так. — Положив трубку, опер с минуту глядел на Высика, потом сказал ни с того ни с сего: — Кстати, у тебя самого с партвзносами какая-то неразбериха. Неплачены они, что ли. Мне еще два дня назад пожаловались, да я забывал тебе сказать… Ты уж разберись.

— Обязательно разберусь, — заверил Высик.

— Тебя подбросят на моей машине. Сейчас шоферу скажу. — Опер еще раз изучил бумагу, подписанную Кандагаровым. — Надо же, какие люди решали твою судьбу! И что теперь?

— Теперь — банду уничтожать надо. Если буквально в течение недели с ней не будет покончено, меня опять призовут к ответу. И велено, когда разгромим банду, ничего не трогать до приезда экспертов, не ворошить никаких улик. Они сами попытаются определить, кто написал этот донос.

— Ну-ну! — Опер покачал головой, вызвал шофера и приказал ему отвезти Высика.