Ключи от бездны

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Высик сразу догадался, что произошло — и оказался прав. Взлетел на воздух бандитский дом на Краснознаменной.

Через полчаса у места взрыва был не только Высик, но и опер, и все местное начальство, и люди из Москвы.

От дома почти ничего не осталось. Так, обугленными клыками торчащие основания двух печей-«голландок» и остатки фундамента. Взрывом повышибало стекла в соседних домах.

Оперативники еще работали на разборе развалин, лазили среди них, пытаясь найти что-нибудь стоящее, а уже родилась первая и основная версия, которая сразу же и была утверждена, поскольку оснований сомневаться в ее правильности не было: бандиты взлетели на воздух по собственной неосторожности, возясь с динамитом или с другим взрывчатым веществом, хранившимся в доме.

А исходя из этого, напрашивался следующий вывод, довольно неприятный: бандиты вполне могли использовать этот дом как приманку для милиции — учитывая, как открыто, напоказ, они готовили поминки — чтобы взорвать всех, кто в этот дом ворвется…

Этот вывод дополнительно подтверждался тем обстоятельством, что, судя по всему, людей в доме практически не было. Нашли только чью-то руку по локоть (скорее всего, это была рука того, кто умер несколько дней назад — понимай, Клепикова) и части тела другого человека. По одежде и обуви Берестов признал в них останки того мужичонки, который сопровождал Люську на рынок и таскал для нее сумки.

Потом нашлись и голова Клепикова, и часть туловища. Высик обратил внимание, как быстро, решительно отстраняя посторонних, человек из Москвы (Высик узнал в нем полковника, который его арестовывал) и его подчиненные загрузили останки Клепикова в особый фургон. Останки мужичонки москвичи тоже забрали, на всякий случай.

И все. Кроме этих двоих, из которых только один на момент взрыва был жив и двигался, дом, выходит, был пуст. Странно для дома, в котором вот-вот должны были начаться многолюдные поминки. А если предположить, что никаких многолюдных поминок и не предвиделось, что готовилась ловушка для милиции — все вставало на свои места.

— Ты был прав, — хмуро сказал опер. Он и Высик стояли в сторонке, предоставив работать московским бригадам. — Они рассчитывали, что в дом с разных сторон ворвутся не меньше двадцати человек, и тогда мы получили бы такое кровавое месиво, что надолго его запомнили бы. Твоя идея накрыть дом тяжелыми пулеметами и гранатами была самой верной. От разрывов гранат взрывчатка тоже сдетонировала бы, и никто из наших не пострадал бы… Ан нет, попались в ту яму, которую нам готовили! Но это ж надо, до чего дошли! За такую наглость я бы их;..

— Они хотели нас напугать, — сказал Высик. — И обескровить. Выходит, им требуется, чтобы несколько дней — буквально два-три дня — у нас было бы недостаточно сил, чтобы их преследовать. Крупное дело готовят, получается…

— А потом? — возразил опер. — Потом, наоборот, сюда стянули бы армию, потому что такое происшествие — из ряда вон! Вовек подобного не бывало.

— Значит, они замыслили дело настолько крупное, после которого можно и на покой уходить, — сказал Высик. — Умотать из нашего района в другие места. Страна большая, двигай, куда хочешь — хоть в Крым, хоть на Балтику, хоть во Владивосток.

— Какое же это может быть крупное дело? — удивился опер.

Высик пожал плечами.

— Особо ценный эшелон. Сберкасса, в которую вот-вот должны привезти большие деньги. Всякие варианты надо проверять.

— Проверим, — сказал опер. — И в сберкассы, и всюду пошлем людей, не намечается ли получение крупных сумм и не вертелись ли поблизости подозрительные личности…

Высик увидел, что на развалинах дома появились люди с какими-то приборчиками.

— Щелкает, товарищ полковник! — крикнул один из них московскому начальнику.

Московский полковник заспешил к ним.

— Расширить линию оцепления! — гаркнул он. — Убрать всех посторонних! Всех!

Опер вздохнул.

— Поехали отсюда. Похоже, даже мы здесь лишние.

Садясь в свой автомобиль, опер сказал, будто подводя итог:

— А москвичи-то отвергали твою идею расстрелять дом. Говорили, надо его взять целым и невредимым. То-то, небось, сейчас вздрагивают…

Опер уехал, а Высик побрел к себе.

Теперь понятно, как Люська должна была погибнуть, думал он. Ее останки тоже нашли бы среди развалин дома и приняли бы бедолагу за одну из тех, кто готовил взрыв. И никто никогда не связал бы смерть Люськи с убийством Елизарова. Мужичонкой пожертвовали, потому что не больно-то он банде и нужен. Понятно и то, почему не оформляли похоронные документы на Клепикова: его могилой должен был стать взорванный дом…

Но не это главное. Высику не верилось, что взрыв произошел случайно, от неосторожности. Инсценировали бандиты эту «случайность» как пить дать. Инсценировали, решив не ждать начала штурма, не ждать, что можно будет «уйму легавых закопать»…

Но зачем им эта инсценировка? Почему они изменили свои планы? Почему решили, что не следует взрыву забирать на тот свет никого, кроме своего, которым они решили пожертвовать?

Высик видел здесь и свою заслугу. Если бандиты планировали не просто убрать Люську, но еще и выдать ее за свою пособницу, чтобы Люськина смерть не выглядела делом их рук и чтобы никто не стал задаваться вопросом, за что эту девку потребовалось убивать, то после того как Высик ее растряс и получил от нее показания и им пришлось спешно-ее ликвидировать, чтобы она не продолжала болтать, эти их планы потеряли всякий смысл. Кроме того, благодаря Высику появились спецчасти из Москвы. Подорвать элитных оперативников — значит, навлечь на себя такую охоту, от которой точно не уйдешь…

И все равно… Во-первых, ради какой-то несчастной Люськи затевать такую бучу — овчинка выделки не стоит… Во-вторых, получается, им так или иначе требовалось избавиться от дома на Краснознаменной — взорвать или поджечь…

Для чего?

Скрыть что-то, чего иначе не утаишь — что-то такое, что составляет неотъемлемую часть дома — и это «что-то» никто не должен увидеть…

Но тогда зачем вообще было привлекать к дому такое внимание? И, кстати, тут они переусердствовали. Только благодаря их чрезмерным стараниям Высик сумел добраться до Люськи и получить ее показания. Себя должны винить, что Высику теперь известно об убийстве Елизарова намного больше, чем раньше. Лопухнулись, молодчики.

«Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет», — усмехнулся про себя Высик.

Так что им надо было скрыть?

Труп Клепикова?

Глупо. Во-первых, труп можно вынести из дому и тайно схоронить где-нибудь в лесу. Во-вторых, если бы им надо было скрыть труп, они так и сделали бы и не стали бы устраивать эту кутерьму с «поминками», о которых требовалось оповестить весь белый свет.

Что еще может быть?

Предположим…

Высик остановился, осененный внезапной догадкой.

Предположим, им надо было скрыть не что-то, что в доме есть, а что-то, чего в доме нет! Что-то такое, что все считали бы потом погибшим вместе с домом — а на самом деле это «что-то» осталось бы в руках банды целехоньким!

Генералу Кандагарову нужен был в этом доме труп Клепикова…

А еще — кубик урана!

Но чтобы догадаться, какой металл попал к ним в руки, и, больше того, догадаться, что за границей этот металл можно продать за огромные деньги, бандиты должны и высшее образование иметь, и быть семи пядей во лбу!

А таковыми качествами никто в банде Сеньки Кривого не обладал. Звериная хитрость имелась, это да. Но чтобы… Высик не то что пообразованнее бандитов, но кругозор у него, во всяком случае, малость пошире, однако и он не опознал бы уран и о многом другом не имел бы понятия, если бы не стечение обстоятельств, просветившее его по крохам за эти дни…

Высик рассеянно мотнул головой. Нет, не складывается, опять не складывается.

— Что бодаешься, начальник?

В задумчивости Высик и не заметил, как ноги сами привели его к водочному ларьку и что он мотнул головой у самого окошка, перед носом у ларечницы.

— Ненужные мысли вытряхиваю, — сказал Высик. — Сделай-ка мне стакан.

Он хватанул стакан водки, размял папиросу и закурил не спеша, чувствуя, как в голове воцаряется приятное легкое жужжание вроде жужжания высоковольтных проводов — путей перемещения из пункта А в пункт Б миллионов и миллиардов крохотных электрических пчел, укус которых смертелен, но мед которых — золотой свет, развеивающий любую ночь. И особое поле возникает вокруг этих проводов, чуть не лопающихся от немыслимого напряжения…

Примерно такие же пчелы кружились сейчас в голове Выси-ка. Он почувствовал, что вокруг будто зажигается золотой свет, и все спутанные мысли в этом свете обретают узнаваемость и ясность.

— Надо же… — бормотал он, поднимаясь по лестнице к себе на второй этаж и отпирая дверь кабинета. — Надо же… Ну и ну…

Войдя в кабинет, Высик направился к своему столу.

— Дверь запри, лейтенант, — сказал знакомый голос.

Не говоря ни слова, Высик запер дверь на ключ и повернулся к Казбеку, вышедшему из-за шкафа.

— Молодец! И как ты сумел просочиться среди бела дня?

— Обижаешь, начальник! — усмехнулся Казбек, демонстрируя все свои золотые зубы. — Подумал, надо срочно повидаться после всего случившегося.

— Это верно, — сказал Высик. — От Шалого никаких вестей?

— Никаких. А у нас надвигаются события…

— Сберкасса?

— Да. Согласился я ее брать, дал согласие за себя и за Шалого. Налет — через два дня.

— Шалый должен успеть вернуться.

— Успеет, куда он денется… Кстати, тебя не подозревают?

— Нет, с чего бы им?

— А Петрусь вас раскусил.

— Откуда знаешь, лейтенант?

Высик коротко рассказал ему о разговоре с Люськой и о прочем, случившемся с того времени, как они виделись. Казбек покачал головой. Догадки Высика о последних годах Петруся здорово его впечатлили. Да и многое другое тоже. Но прежде всего он задумался, как Петрусь просек, что они с Шалым пожаловали к Кривому не с добром.

— Значит, мы какую-то промашку все-таки допустили, лейтенант, которую все остальные, по неопытности, не заметили, а Петрусь прочитал. Поглядели на Кривого не так, или что. Зря он списывал на всякое там ясновидение, это в нем сработала воровская интуиция, знание, как в воровском мире ведутся дела. Хорошо, если он только Люське обмолвился. И хорошо, коли она не стала трезвонить об этом другим, доперло до нее, что это может быть и ее смерть… Так?

— Выходит, так, — согласился Высик. — Похоже, Петрусь решил, что вы пожаловали от большого воровского кагала приводить в исполнение приговор, который сходка паханов вынесла Кривому за какие-то его грехи против воровского закона.

— Что же еще он мог решить? — Казбек пренебрежительно пожал плечами. — Спекся, значит. Ну, пусть земля ему будет пухом. А насчет этого взрыва… Оголтелые ребята. Я не знал точно, что они затевают, и даже о смерти Петруся не знал. О чужих делах спрашивать не принято, а сами рассказать не удосужились… Лузга, правда, обмолвился, что они хотят здесь всех встряхнуть, чтобы навести милицию на ложный след и чтобы их искали тут, пока они будут разбираться с этой самой сберкассой в другом районе…

— Только и всего? — Высик хмурился.

— А что еще?

— У этого взрыва была и какая-то другая цель. А вот какая — никак не расшифрую.

— Какая-то другая цель проглядывает, — согласился Казбек. — Ради одного удовольствия посеять смуту среди легавых такую заварушку затевать не стали бы. У тебя есть какие-нибудь прикидки, лейтенант?

— Прикидка одна. Они очень хотели, чтобы все поверили, будто вместе с этим домом сгинуло что-то важное… Какая-то вещь, которую все ищут. И при этом, возможно, они предполагали, что искать эту вещь пожалуют важные люди из Москвы. Пыль в глаза хотели пустить им, а не нам.

— Что же такое могло оказаться у них в руках? — задумался Казбек. — Этот кубик урана, из-за которого генералы каждый камень готовы переворотить?

— Говорю же, не знаю! — с досадой отозвался Высик. — И не может это быть кубик урана. По многим статьям. И прежде всего потому, что я знаю, где этот кубик находится.

— Да ну! И где же он?

— А вот этого я тебе не скажу, — ухмыльнулся Высик. — Другая идея у меня светит. Им осталось, по наследству от Петруся, что-то такое, что Петрусь уволок из зоны, где ведутся ядерные исследования.

— Что ж он мог уволочь, кроме самого себя?

— Не знаю! Так что ты каждое слово лови, каждую обмолвку. Любая мелочь может подсказать ответ.

— Это уж обязательно. А теперь самое главное. Исчезаю я на эти сутки. В подполье, так сказать, ухожу, в главное бандитское логово. Появлюсь только для того, чтобы встретить Шалого и увести его с собой. Поэтому увидимся завтра ночью, а потом уж до… до большой потехи.

— Ты уже знаешь, где это логово?

— Как же, был. Торговались до хрипоты. Я им цену заломил — пятьдесят процентов добычи, на себя и на Шалого. Ох, препирались! Ты бы повеселился, если бы слышал. Думаю, перед делом на тридцати процентах сойдемся. Но пока идет торг, я волен показывать нрав. Этим и пользуюсь.

— Не переиграй. Не нравится мне, что они тебя от мира запирают. Возможно, решили после налета шлепнуть и тебя, и Шалого, чтобы не делиться. С них станется.

— Не посмеют. И потом, до налета же не дойдет. Послезавтра в ночь долбать их надо. Только бы Шалый поспел… Ладно, смотри, лейтенант, где это место, а то вдруг не будет другого спокойного случая объяснить. — Казбек взял лист бумаги и стал рисовать. — Лес за Бегунками, тут старая дорога проходит, сворачивая потом к железной дороге и идя почти в параллель с ней. И как раз при повороте дороги есть ответвление от нее в другую сторону, в глубь леса. Оно ныряет через два оврага и выходит к старому, с хозяйством, трактиру, давно разорившемуся, как рассказали мне, и заброшенному еще до революции. Тогда железную дорогу проложили, а новый тракт после этого прошел стороной и старый начал зарастать. Ну теперь в этом трактире и печки отремонтированы, и стекла в окнах имеются, и ограда крепкая. Там, где задние стены сараев и конюшен отгораживают двор, сам понимаешь, стены вообще бревенчатые. Выходы — здесь, здесь и здесь. Вроде бы, подступиться незамеченными неоткуда, но вот тут и тут — два взгорка, с них все пространство простреливается, если кто захочет удрать через забор или через крыши конюшен. Значит, если подойти вот отсюда и вот отсюда, можно незамеченными окружить все хозяйство, а если люди будут тут, тут и тут, то все пути бегства перекрываются. Правда, из ворот можно ускользнуть, перед ними слишком большое пустое пространство, чтобы вплотную к ним приближаться. Но если надежные люди возьмут на себя ворота, никто не выберется. А может, и мы с Шалым подсобим, займем вот эту будку при воротах, и тогда весь двор будет у нас как на ладони, стреляй — не хочу.

Высик внимательно разглядывал схему, сверяясь с картой района, на которой Казбек крестиком пометил место, где находился старый трактир.

— Хитро, — сказал Высик. — Очень хитро. И по району удобно шастать, и такое место, которое я в последнюю очередь заподозрил бы. Я-то собирался вот здесь и здесь искать, перспективней выглядело.

— Кто же сказал, что они дураки? — отозвался Казбек. — Были бы дураками, ты нас не позвал бы, сам справился. В общем, думай лейтенант, составляй планы. Завтра ночью надо последние клинья подбить, чтобы каждый четко знал свое место. А там уж — перекокаем их. Прощевай.

— Прощевай. И будь трижды осторожен.

— Учи ученого! — И с ловкостью, которую вряд ли кто мог ожидать от грузного Казбека, он исчез через то окно, которое выходило во двор.

А Высик склонился над картой района, просчитывая прикидывая и сопоставляя. На сей раз ни единой промашки допустить будет нельзя.

Трудно сказать, сколько времени он провел над картой. Наверное, порядком. Очнулся только, когда дверь задергалась, будто в нее нетерпеливо толкался кто-то очень властный.

— Кто там? — спросил Высик, пряча листок с планом старого трактира: этот листок никто не должен был видеть.

— Отопрись, лейтенант! — Это был голос московского полковника.

Высик отпер дверь, и полковник вошел с ухмылкой:

— Отаоритеся, отопритеся, ваша мама пришла… Чем занят?

— Сижу над картой района, — указал Высик. — Ищу самые вероятные направления, где можно перехватить банду или прощупать насчет ее логова.

— Времени зря не теряешь, — полковник взглянул на карту. — Есть успехи?

— Кое-что намечается, — осторожно ответил Высик.

— А как насчет других успехов? Твое начальство говорит, ты взялся подготовить подробный отчет о встрече с этой… Дрыновой.

— Уже.

Высик достал отчет из ящика стола и вручил полковнику. Тот сразу же уселся на диванчик, стал читать. Читал он внимательно. Высик ждал.

— И все? — спросил полковник. — Больше ничего не было? Ты все изложил точно?

— Припомнил все, что мог, буквально каждое словечко, — ответил Высик.

— Хорошо. Твой отчет я забираю с собой. Вопросы есть?

— Никак нет.

— Молодец, что вопросов не задаешь, — сказал полковник. — Но насчет одной вещи я тебя просвещу, ты же все равно слышал. Расскажу, чтобы знал — и молчал в тряпочку. Помнишь, генерал тебя спрашивал о кубике урана?

— Помню.

— И что сегодня в наших приборах защелкало, а после этого мы усилили оцепление, внимание обратил? Любопытствуешь?

— Если любопытствую, то про себя.

— И правильно делаешь. Так вот, чтоб любопытство тебя не щекотало. Представляешь себе, что могло защелкать?

— Наверное, прибор, которым измеряют радиацию, — сказал Высик. — Я про него в газетах читал.

— Счетчик Гейгера, — сообщил полковник. — Все правильно. Выходит, радиация в доме была, и сильная. Как думаешь, откуда?

— Ну… — Высик чуть помедлил. — Мне пришли в голову два варианта. Первый — что кубик урана находился в этом доме. Второй — что Клепиков не откуда-нибудь бежал, а с урановых рудников, весь облученный, и все его тело было напичкано радиацией, если можно так сказать. Вот вы по щелканию оставшиеся куски его тела под завалами и разыскивали.

— И какой вариант тебе больше нравится?

— Первый, — сказал Высик. — Он более логичный и… и жизненный, что ли. Но я же в науке не силен, поэтому могу и пальцем в небо попасть.

— Правильно, — кивнул полковник. — Интуиция тебя не подвела. А что в науке не силен, то и не твое это дело — наукой заниматься.

И полковник ушел, оставив Высика размышлять, с чего это ему надо было с ним откровенничать насчет кубика урана… Дал понять, что кубик найден, так? Но это ведь неправда! А если неправда, то почему важно, чтобы Высик эту неправду знал и верил в нее? Чтобы в сторону Клепикова в своих подозрениях не поглядывал? Или зачем-то еще? Высик мог бы спросить у полковника: «А почему вы так засуетились и примчались сюда, едва до вас дошла фамилия Клепикова?» Но, разумеется, задавать этого вопроса не стал. Тот случай, когда лишняя догадливость превращается в занудство и даже в назойливость. Зануд никто не любит.

А полковник, покинув Высика и сев в служебный «форд», велел водителю ехать в Красный химик, к Буравникову. Буравников находился как раз на даче, оставив на два дня лабораторию, чтобы в тиши поработать над некоторыми расчетами и идеями.

Эти два дня он почти не спал. Идея, которая пришла ему в голову ранним утром после посиделки с шашлыками, требовала развития — а еще больше решения, следует ли развивать ее до стройной теории или лучше навеки похоронить — так, чтобы о ней никто никогда не узнал.

Идея была в том, что, если пространство, время и энергия неразрывно связаны и не могут существовать друг без друга, то для биохимии и биофизики мозга это так же верно, как для всего остального. Если смотреть на некоторые процессы, происходящие в мозгу, как на аналог (пусть достаточно условный) управляемой ядерной реакции, то где те «графитовые стержни», которые эту реакцию регулируют? И возможно ли, орудуя этими «графитовыми стержнями», меняя так или иначе их положение, добиться такого изменения биологического электромагнитного поля в мозгу конкретного человека, чтобы при этом происходило высвобождение энергии и одновременно изменение пространственно-временного континиума именно этого конкретного человека. По расчетам даже изменения, длящегося микронные доли секунды, хватило бы на многое.

Буравников дал задание двум своим аспирантам подобрать в ленинской библиотеке все, что связано с ясновидцами, пророками, с теми, кто умел двигать предметы силой мысли, и с «магами» — с «экстрасенсами», как стали позже называть таких людей. Составление библиографии на эту тему еще ни к чему не обязывало. Никто не сумел бы догадаться, какой замысел движет Буравниковым, а иметь такую библиографию всегда полезно.

К трудам Бен Бецалеля, которыми он занимался некоторое время назад, он больше не возвращался. Главное, что они его мысль подстегнули и стимулировали. Буравников и сейчас не взялся бы сказать, чем объяснить откровения Бен Бецалеля, звучащие так — современно. Возможно, Бен Бецалель и впрямь постиг великие тайны бытия, до сих пор никому другому не доступные, а возможно, все дело было в красивых средневековых терминах, которые толковать можно было хоть так, хоть этак, в зависимости от желания. Главное — перед Буравниковым была легенда, вдохновляющая на поиск.

И, дабы поддержать в себе живое ощущение существования внутри легенды, красочной и грозной, — то ощущение сказочности пути, без которого любая научная мысль становится бескрылой и падает, не долетев до заветной страны — Буравников от научных трудов обратился к фантастическим романам Майрин-ка, которые не перечитывал с тех пор, как жадно проглотил их подростком, лет в двенадцать-тринадцать. Он перечитал и «Голем», и «Ангел западного окна» — романтизированные, фантастические, мистические вещи, в которых Голем действительно существовал, в которых Джон Ди и вправду был великим алхимиком, способным творить чудеса, превращать свинец в золото и управлять временем, а не хитроумным лазутчиком английских спецслужб — и, странно, ожил в нем мальчишка, которым он был когда-то: мальчишка, для которого весь мир распахнут и для которого нет ничего невероятного и невозможного…

Это отвлечение тем более пришлось Буравникову в пору, что три дня после первого блестящего озарения были днями неудач. Возникали непредвиденные сложности, одно не сходилось с другим. Впрочем, так всегда и бывает. Главное — Буравников не упускал путеводную нить, держался за нее.

Чтобы немного развеяться, он — сделал паузу, и в тот момент, когда возле его участка затормозил автомобиль знакомого ему полковника Алексеева, сидел на летней веранде, набивая разом с десяток папирос — чтобы потом, не отвлекаясь на это занятие, погрузиться в чтение Державина, которое всегда его успокаивало. Многие стихи Державина он знал наизусть, но любил медленно и вдумчиво следить глазами за движением знакомых строчек на бумаге, иногда любуясь их графикой. Буквы выстраивались так, что из колонок стихов начинали проступать изящные рисунки. Буравников задумывался порой, почему у хороших, настоящих поэтов стихи и на глаз выглядят красиво — будто красота ритма и звука и красота переплетения достаточно условных значков, называемых буквами и знаками препинания, связаны сильнее, чем принято полагать…

— Добрый день, Егор Максимович, — приветствовал он полковника. — С чем пожаловали?

— С проблемами, Юрий Михайлович. Как всегда, с проблемами. Не слышали, как часа три назад в поселке шандарахнуло?

— Что-то донеслось… И что это было?

— Бандиты взорвали свой дом, в котором мы собирались брать всю их банду.

— Вместе с собой взорвали?

— В том-то и дело, что нет… А у нас там кое-что пропало.

— Насколько я понимаю, это связано с убийством Хорватова, иначе зачем вам в это вмешиваться? — уточнил Буравников.

— Верно. И еще — со смертью такого Петра Клепикова. Впрочем, вам это имя ничего не скажет, если только Хорватов его не упоминал.

— Не упоминал, — ответил Буравников.

— Точно? — Полковник попробовал просверлить Буравникова взглядом.

— Бросьте, Егор Максимович! — рассмеялся Буравников. — Со мной такие штучки не пройдут. Рассказывайте толком, что произошло?

— А не пытался ли он вас расспрашивать насчет… Ну, например, насчет мысли на расстоянии, или насчет изменений работы мозга, в котором биохимия так или иначе изменена… Словом, по вашей тематике?

— Нет, не пытался. Все, о чем он с нами говорил, мы изложили в письменном виде, и вам это отлично известно.

— Зачем же тогда вам понадобилась полная библиография про людей с особыми способностями? И сразу после встречи с Хорватовым, а?

— У меня есть свои задумки, — спокойно сказал академик. - А вы лучше расскажите, в чем суть возникшей проблемы. Не представляя себе этой сути, я все равно не смогу ответить на ваши вопросы.

— Хорошо. — Полковник открыл свой планшет. — Трудно с вами, с учеными… Учтите, документы строго секретные. Я не беру с вас подписку о неразглашении, потому что вы уже тысячу раз ее давали, но обсуждать эти документы нельзя даже с теми, кто, подобно вам, посвящен в проект. С тем же академиком Слипченко, например.

— Я понял, — кивнул Буравников.

Он взял у полковника папку с документами — папку, выглядевшую непрезентабельно, потрепанную и потертую, уселся за стол на веранде, развязал тесемки и стал читать, листок за листком.

Полковник молча ждал.

После очередного документа Буравников прервался, чтобы закурить одну из своих духовитых папирос, поглядел на ясное, голубое как никогда небо, потом опять опустил глаза к бумагам.

— Ммм… да… — протянул он, дочитав. — М-да!..

— Вот именно, — сказал полковник. — И смотрите, что получается. Этот Клепиков схватил устрашающую дозу радиации. Мы впервые получили объект, который можно досконально изучать в связи с воздействием ядерного взрыва на человеческий организм, не погибший на месте. Занимался им и Хорватов, под его руководством был проведен и ряд экспериментов с Клепиковым. В частности, Хорватов пытался выяснить, как можно приостановить развитие лучевой болезни. Известно, что облучение помогает при раке, в том числе и таком, который является следствием этого облучения. Вот Хорватов и интересовался, нельзя ли замедлить или вообще остановить раковые процессы, вышибая их, так сказать, клин клином. Область-то совсем новая, неизвестная. И кроме того, его заинтересовали некоторые особые дарования, появившиеся у Клепикова после поражения радиацией. Иногда — способность читать чужие мысли или знать о событиях, происходящих в данный момент далеко от негр. Иногда и предвидение каких-то происшествий. Проявлялось нечто похожее и на владение гипнозом. И после этого у него всегда бывали дикие головные боли и другие неприятности. Хорватов снимал эти боли облучением. Для его экспериментов ему был выделен кубик урана… И не простой. Как вы видели из документов, это один из трех кубиков урана, которые были произведены немцами, а потом были спрятаны в северной Франции, где их и нашла американская секретная миссия «Алсос». В силу ряда обстоятельств, на которых мы сейчас не будем останавливаться, часть урана попала к французским партизанам и к окрестным крестьянам. Американцы потом изъяли практически весь разворованный уран, но три кубика дошли до нас.

— Почему Хорватову доверили один из этих кубиков? — спросил Буравников. — Я сказал бы, что в этом есть… гм… определенное легкомыслие.

— Возможно, — согласился полковник. — Но никто не мог допустить, что кубик исчезнет из постоянно охраняемой зоны, где находятся все лаборатории. Сейчас-то создается еще один центр, в Мордовии, но до поры все основные центры находились там, где работал Хорватов… А в тот момент доверить ему кубик представлялось наилучшим выходом. Уран такой чистоты производится буквально на граммы, процесс очень медленный и дорогостоящий, вы и сами знаете. Казалось разумным, что и этот кубик будет не лежать мертвым грузом, а приносить практическую пользу при тех или иных экспериментах… Главное, вы представьте себе, что будет, если этот исчезнувший кубик каким-то чудом всплывет за границей. Установить, что он — из немецких запасов, которыми немцы так и не успели воспользоваться, американцам труда не составит. Отсюда — выводы. Во-первых, мы знаем о строго секретной миссии «Алсос», выясняющей, насколько далеко нацисты продвинулись в создании атомной бомбы. Во-вторых, раз мы знаем это, то наверняка знаем и многое другое, чего нам знать никак не положено. В-третьих, знать все это мы можем только в том случае, если у нас действует разветвленная шпионская сеть. И тут начинаются проверки и перепроверки всех людей, так или иначе причастных к атомным проектам, и работа нашей агентуры оказывается серьезнейшим образом затруднена. Кто-то сгорит, кому-то намного сложнее станет добывать сведения, представляющие для нас стратегический интерес. Плюс — грандиозный скандал, когда станет известно, насколько мы внедрились в американскую и британскую ядерную промышленность. Скандал, который нам сейчас совсем не на руку. Мы не можем позволить себе в результате этого скандала потерять ценнейшие источники информации.

— Проще говоря, без технологий, добываемых шпионами, создание нашей собственной атомной бомбы сильно замедлится? — спросил Буравников.

— Можно сказать и так.

— Но почему? Нами же предложена совершенно новая схема и, по всем оценкам, она намного перспективнее тех схем, которые разработаны западными учеными. Об этом мы и говорили с Хорватовым и, как вы знаете…

Полковник предупреждающе поднял руку.

— Не будем сейчас об этом.

— Ладно, не будем, — согласился. Буравников. — А какие есть основания предполагать, что исчезнувший кубик урана может оказаться за границей?

— Хотя бы то, — сказал полковник, — что, следуя вашему отчету о беседе с Хорватовым, он знал нечто такое, чего знать ему было не положено: что существуют и другие схемы.

— Но это же…

— Вам это объяснение кажется туманным? Ладно, не будем касаться этой темы. С документами вы ознакомились. Обратимся к тому, чего нет в документах. Я изложу вам две версии случившегося, и вы сами можете выбрать, какая вам больше понравится.

Полковник выдержал паузу.

— Начнем с того, что Хорватов стал использовать этот уран и для себя. У него оказался рак. Тяжелейший, в последней стадии. Наши специалисты, изучавшие его тело, сходятся в одном: поразительно, что он в своем состоянии смог совершить большое путешествие, не рухнув замертво где-то в пути. И почти все согласны: затормозить на какое-то время развитие болезни настолько, чтобы оставаться «ходячим», он вполне мог, подвергая себя облучению… и, скорее всего, так и сделал.

— Теперь, — продолжил полковник, — версия первая. Клепиков совершает побег в тот момент, например, когда обострены его способности гипнотизировать. Он заставляет охрану не только себя пропустить, но и забыть, что его видели. Он знает, что единственное облегчение ему приносит аппаратик, в основе которого — кубик урана, и забирает этот аппаратик с собой. Он добирается до знакомых бандитов, где и умирает в итоге. Хорватов, поняв, что побег Клепикова — его прокол, кидается за ним в погоню, идет по его следу, почти его настигает… и погибает от бандитского ножа. Лампадов, которому дано задание опекать Хорватова и, главное, вернуть уран, погибает совсем нелепо. По всей видимости, Лампадов дошел до той же точки, что и Хорватов, тоже почти накрыл Клепикова — и тоже не справился с бандитами. Клепиков, умирая, открывает приютившим его бандитам, что его аппаратик — чудодейственное исцеляющее устройство, составляющее государственную тайну, что «органы» охотятся за этим устройством и будут убивать всех, кто о нем знает. Бандиты понятия не имеют ни об уране, ни о прочих тонких материях, но им очень хочется сохранить чудо-аппарат для себя. Они инсценируют взрыв, чтобы все думали, будто чудо-аппарат уничтожился этим взрывом, и перестали бы его искать, а сами этот чудо-аппарат прячут в другом месте… Вы слушаете? — Полковнику показалось, что Буравников отвлекся на какие-то свои мысли.

— Да, — сказал Буравников. — Да.

— Версия вторая. Никакого побега не было, а был очередной эксперимент. Хорватов полагал, что они с Клепиковым могут поддерживать мысленный — контакт на расстоянии, и хотел выяснить, насколько велико это расстояние. Клепикова отпускают, а Хорватов под охраной Лампадова едет за ним следом. Кубик урана — при Хорватове. Он считает, что радиоактивное излучение этого кубика помогает ему сохранять мысленный контакт с Клепиковым. То, что кубик еще и тормозит развитие рака, оказывается обстоятельством побочным, на которое Хорватов, возможно, и не рассчитывал. Случайно ли, закономерно ли, но Хорватов действительно находит Клепикова — и гибнет от рук бандитов, Клепикова прячущих. Бандиты, обыскав труп Хорватова, забирают, в числе прочего, и кубик урана. Лампадов, ответственный за сохранность и Хорватова, и урана, в ужасе, что недоглядел. Он пытается хотя бы вернуть уран — и гибнет, а его труп бандиты подкидывают в милицию. Клепиков узнает кубик урана. Он не знает, что это такое на самом деле, но знает, что эта штуковина помогала ему, улучшая самочувствие на какое-то время. Он рассказывает об этом своим «корешам», опять-таки предупреждая, что за этой «штукой» охотиться будут отчаянно, потому что она составляет государственную тайну… И опять мы приходим к идее с инсценировкой взрыва. Как ни крути, а уран, скорее всего, в руках у бандитов. Если только Хорватов не нашел ему другое применение, о котором каким-то образом вам намекнул. Как вам?

— Никак, — сказал Буравников. — Мне не нравятся ни та, ни другая версии.

— Почему? — полюбопытствовал полковник.

— Потому что в обеих версиях Хорватов предстает безграмотным идиотом, верящим в то, что антинаучно и никак не может быть. А он был хорошим специалистом. Я не могу допустить, что он искренне верил в эту чушь насчет создания облучением особых способностей и прочего. Это для всяких Лысенко такие завиральные идеи…

— Ну знаете!

— Но не для специалистов класса Хорватова, — упрямо закончил Буравников. — Я думаю, что мог бы предложить другую версию, третью.

— И какую же?

— Да такую, что если и была инсценировка — то инсценировка успеха экспериментов. Не понимаете? Смотрите. На нас на всех то и дело давят: давай результат, давай результат! И как быть ученому, с которого результат требуют срочно, и результат грандиозный, обещая в противном случае все возможные кары, и который со своей стороны понимает, что результата не будет и ждать его не следует, потому что задача поставлена в корне антинаучная? Порой возникнет желание подделать требуемый результат — особенно когда почти невозможно проверить, подделка это или нет… Так вот. Дают Хорватову Клепикова и говорят: ты — специалист в таких-то и таких-то областях, тебе и карты в руки, чтобы с помощью дополнительных доз радиации сделать из этого полумертвеца человека с особыми данными! Хорватов, возможно, за голову схватился — но что он мог поделать? Какое-то время ему удается водить всех за нос, тем более что и Клепиков ему в этом помогает. Все, что я прочел об удивительных способностях Клепикова, находит вполне нормальные и естественные объяснения. Такие крупные уголовники, особенно те, кто еще и на доверии стараются работать, — а Клепиков, судя по выжимке его уголовных дел, — Буравников указал на нужный документ, — был из тех, кто иногда работал на умении расположить к себе — отличные психологи. Они по жесту, по взгляду могут угадать, о чем человек думает, что его заботит. Это же их хлеб! И то, что вы называете гипнозом, не гипноз это вовсе, а умение подловить человека в момент растерянности или расслабленности, чтобы, сыграв на его неготовности противостоять обманщику, внушить ему нужные мысли. Что до передачи мыслей на расстоянии — Хорватов и Клепиков вполне могли договариваться между собой, какие мысли Хорватов будет «посылать», а Клепиков — «принимать». Им обоим это было выгодно, потому что Хорватов таким образом избавлял Клепикова от тяжелых и, наверное, болезненных экспериментов, которые могли ставить над ним другие ученые, а Клепиков помогал Хорватову тянуть время и постоянно рапортовать об успехах. Простите за прямоту, помогал «дурить начальство», иначе это не назовешь. На что Хорватов рассчитывал? На то, что дотянет до смерти Клепикова… А может, и до своей. И тут, как обухом по голове, начальство потребовало яркой демонстрации успехов «эксперимента», иначе, мол, сам под нож отправишься. А потребовали, потому как тоже понимали, что Клепиков не жилец на этом свете, а другой такой хороший «рабочий материал» сыщешь еще не скоро. Выходит, надо отчитаться, пока Клепиков еще жив. Что тут делать Хорватову? Он и предлагает: пусть Клепиков уедет и спрячется, а он и через полстраны его найдет, по «мысленному радио». И, естественно, потребовал, чтобы кубик урана был при нем: мол, его излучение помогает держать «мысленную связь». А Клепикову почему не согласиться поучаствовать в обмане? Последние денечки погуляет на воле, а не будет доживать подопытной морской свинкой в клетке… Естественно, они договорились, где Хорватов найдет Клепикова. И я вот что отметил бы: почему из всей огромной страны Клепиков, выбрал именно наши места, чтобы Хорватов мог встретиться заодно со мной и со Слипченко и переговорить на интересующие его темы? Случайностью такого не объяснишь. Одно это, по-моему, указывает, что сговор между Хорватовым и Клепиковым был. Ну а потом Хорватов погиб, все пошло наперекосяк. Однако почему и как все поехало наперекосяк, я строить догадки не берусь. Ваше это дело, а не мое. Однако то, что шла подтасовка «успешных результатов», я утверждаю. И не буду за эту подтасовку винить Хорватова. — Здорово, похоже, его допекли, если он решился на такое.

— Да. — Полковник после паузы медленно, кивнул. — Смахивает на правду. Это я и ожидал от вас услышать. Но возникает вопрос: почему Хорватов говорил с вами совсем на другие темы, ни словом не обмолвившись о самой для него главной и болезненной?

— Этот вопрос, — ответил Буравников, — я и сам себе сейчас задаю.

— А может, он с вами обсуждал эту тему? — прищурился полковник. — Иначе с чего вас заинтересовали книжки о гипнотизерах и прочих уникумах?

— Я вам уже сказал — из-за моих собственных задумок. Слишком пока туманных, чтобы о них говорить.

— И все-таки, как, по-вашему, можно переделать человеческий мозг, чтобы человек получил необыкновенные способности?

— Так, как это делал Хорватов, — нельзя, конечно, — сказал Буравников. — Готов повторить: если подобный «эксперимент» и имел место, то это — антинаучная чушь. Даже странно, что серьезные люди придавали ей такое значение.

— А в принципе?

— В принципе, да. Но — совсем иначе.

— Проще или сложнее?

«И чего он прицепился? — думал Буравников. — Будто и впрямь эти умеют читать мысли без всяких экспериментов».

Вслух он сказал:

— Не проще и не сложнее. Иначе. А чтобы понять, как именно иначе, нам надо побольше разобраться и с радиоактивными излучениями, и с ядерной энергией вообще, и с процессами, происходящими в мозгу.

— То есть обещать вы ничего не можете?

— Я никогда не обещаю того, чего могу не исполнить.

— Что ж… — Полковник шагнул к ступенькам веранды. — Самое главное я от вас услышал. Возможно, генерал захочет с вами побеседовать. Но это — когда вы приедете в Москву, не специально же вас таскать. И я рад, что ваше мнение совпадает с нашим. Пшик на постном масле все эти эксперименты с Клепиковым, и больше ничего. А мы теперь из-за этого пшика должны уран разыскивать…

— Вы, кстати, так и не объяснили мне, почему считаете, будто через Хорватова кубик урана мог попасть за границу, — сказал Буравников.

— Его желание посетить Щербаков, а потом Ленинград, — хмуро сказал полковник. — И расспрашивал он вас о тех секретных вещах, производством которых заняты в Щербакове.

Более того, мы узнали, что Лампадов, который должен был его охранять, готовил через ленинградских товарищей «переброску нашего нелегала за границу». Кто этот нелегал мог бы быть, а? Кроме того, Лампадов тоже интересовался Щербаковым, хотя по профессиональным обязанностям производства Щербакова его не касались.

— Словом, шпионская история получается, — подытожил Буравников. — Но должен вам сказать, я не верю, что Хорватов мог замышлять нечто подобное. Предательство было ему чуждо. Скорее, я предположил бы, что это Лампадов задумал бежать, когда ему в руки сам приплыл кубик урана, с которым он мог рассчитывать на теплый прием за границей… Послушайте, а может, Хорватова убили вовсе не бандиты? Может, его Лампадов и убил, решив, что тот — отыгранная фигура?

— Все может быть, — сказал полковник. — Мы и эту версию не исключаем. Тем более, у нас имеются данные, что, возможно, Лампадов побывал здесь около месяца назад, и он-то, выходит, и привез Клепикова в эти края. А заодно и с бандитами стакнулся. Но тогда возникает тот же проклятый вопрос: если уран был в руках Лампадова, то где он сейчас? Может, Лампадов успел скинуть его какому-нибудь посреднику? Или уран в конечном итоге попал к бандитам, когда они убили Лампадова? Видите, какая карусель получается?

— Вижу, — сказал Буравников. — Удачи вам.

— Спасибо, — сказал полковник. — Удача не помешает.

Полковник пошел к калитке, а Буравников смотрел ему вслед. Он чувствовал, что полковник все время врал ему, врал по-крупному, несмотря на все внешние проявления доверия. Но в чем это вранье заключалось? И в чем был смысл этого вранья?

А полковник вдруг повернул назад.

— Да, совсем забыл, — сказал он. — Судя по книгам, которые вы в последнее время заказывали, вы особенно интересовались Бен Бецалелем и его Големом?

— Не совсем так, — сказал Буравников. — Но…

— Но, в общем, правда, — ухмыльнулся полковник.

— Приблизительно.

— Я к тому, что у нас есть для вас один сюрприз на тему, так сказать. Не бойтесь, ничего неприятного, никаких подвохов. Но, думаю, вы будете удивлены.

— Что ж, — сказал Буравников, — удивите.

Полковник удовлетворенно кивнул:

— Я завтра заеду за вами. Идет?

— Всегда к вашим услугам, — ответил Буравников.