Ключи от бездны

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

До врача Высик добрался на закате. Игорь Алексеевич, как всегда, встретил его в жилом флигельке при больнице, проводил в большую комнату, проходную, служившую врачу и кабинетом, и столовой, и лабораторией. Маленькая спальня была за дверью.

— Ну? — поинтересовался Высик. — Удалось что-нибудь выяснить?

— Кое-что удалось, — ответил он. — Не знаю, пригодится вам это или нет, но… Впрочем, не с обычной ли процедуры начать?

— Разумеется, — охотно согласился Высик.

Врач развел спирт в мензурке, поставил две стопочки.

— Я вас и еще кое-чем порадую, — сказал он. — Настоящим заломом. Удалось тут разжиться… О!

Он отлучился на секунду и принес рыбину в полметра длиной, завернутую во много слоев вощеной бумаги.

Высик привстал, наклонился над роскошной сельдью.

— Черноспинка, да?

— Она самая. Свежайшая! Нынешнего засола. А жирная какая, поглядите. Начинаешь разделывать, жир по пальцам течет. И жир-то какой — янтарный, душистый. Сейчас разделаем ее — й…

— Обязательно разделаем! — согласился Высик. — Только давайте сперва по стопарику, чтобы разделка спорилась.

Врач налил спирту себе и гостю, приподнял свой стакан в приветственном жесте и выпил. Высик и чокнуться с ним не успел — хмыкнув, он слегка двинул своим стаканом с легким намеком на приветственный жест и одним махом опрокинул в себя его содержимое.

Приняв по стопарику, они принялись разделывать сельдь. Вместо блюда Игорь Алексеевич выделил эмалированную посудинку для кипячения шприцев, в нее Высик и стал аккуратно складывать толстые куски, ловко отделив голову и удалив хребет. Тем временем врач резал на дощечке репчатый лук тонкими кольцами.

— Так что показало вскрытие? — осведомился Высик.

Его руки были уже чуть не по локоть в жире залома. Хорошо, он вовремя догадался закатать рукава.

— Насчет причины смерти — все ясно, добавить нечего. Проникающее ножевое ранение, удар в область сердца. Я все подробно расписал, прочтете… А вот насчет кое-чего другого…

— Ну?

— У этого человека был рак. С обширными метастазами. Он был уже не жилец на этом свете. Я дал бы ему от силы месяца два.

— Вот как? Занятно. Но рак, он ведь разных бывает видов, так?

— Совершенно верно. У него был рак костного мозга. Думаю, и с лейкоцитами было не все в порядке. Тут, конечно, нужны анализы образцов тканей, которые в наших условиях не очень-то сделаешь. В смысле, не удастся сделать так чисто, чтобы можно было дать окончательное заключение. В Москву надо отправлять. Но, я думаю, мои предварительные выводы будут не слишком отличаться от окончательных.

— Поэтому он и выглядел таким изможденным? — спросил Высик.

— Скорее всего, поэтому.

— Гм… — Высик раздумывал. — То есть нельзя сказать, что он плохо питался?

— Сейчас все питаются не ахти, — осторожно заметил врач.

— Вот так получается… И что же этот раковый больной мог делать ночью возле наших прудов?

— Вам виднее, — ответил Игорь Алексеевич, продолжая сосредоточенно резать лук, следя при этом, чтобы все колечки были одинаковой толщины.

— Допустим, — размышлял вслух Высик, — что пруды приблизительно на полдороге между станцией и Красным химиком, чуть в сторону. Человек, не очень знакомый с нашими краями, мог малость и сбиться с пути. Как, по-вашему, не был ли этот человек похож на научного работника? Ну, скажем, приезжал на дачу к своему руководителю и спешил на последний ночной поезд или на первый утренний?

— Откуда мне знать? — отозвался врач. — Тут я в таком же положении, как и вы. Видел ровно столько же.

— Я имею в виду, с медицинской точки зрения вы ни на что не обратили внимания?

Врач слабо улыбнулся.

— Если вы считаете, что организм научных работников как-то отличается от организма других людей…

— Боже упаси! — Высик приподнял перепачканные селедкой руки. — Я лишь к тому, что, скажем… Ну, скажем, получают крупные научные работники академический паек. Что входило в паек на этой неделе, установить проще простого. Ведомость запросить, вот и все. Скажем, указано будет в ведомости, что дали печенье, сгущенку, еще какие-нибудь консервы — там, фасоль с мясом в томатном соусе или крабы… Не станет хозяин отпускать грстя в ночь голодным? Не станет. Поэтому если бы выяснилось, что убитый ел перед смертью печенье со сгущенкой, и в академических ведомостях я обнаружил бы, что в паек входили печенье и сгущенка, то, ясно, следы убитого надо искать в Красном химике.

— Их и без того можно там поискать, — заметил Игорь Алексеевич.

Высик вздохнул.

— Завтра и поищу. Проблема в том, что наступило теплое время, понимаете? Зимние дачи мало у кого оборудованы, поэтому зимой двух-трех человек опросил — и порядок. А сейчас народ валом повалил, поэтому пока все дачи обойдешь и со всеми поговоришь — угрохаешь уйму времени. Я-то думал, вы мне хоть что-то покажете. Скажем, если б в желудке убитого колбаса обнаружилась, а я при этом выяснил бы, что колбаса входила в паек только членов-корреспондентов, а докторам наук ее уже не давали, — сколько дач я разом мог бы пропустить! Ладно, что поделаешь. Завтра отправлюсь на розыски. Мое дело такое, сперва ногами шевели, а уж затем головой… Готова селедка. Сейчас, руки вымою — и можно садиться.

Когда Высик вернулся от рукомойника, врач уже украсил залом колечками лука и разливал спирт. Высик сел за стол, Игорь Алексеевич напротив него.

— За что выпьем? — спросил врач.

Высик вдруг расслабился и откинулся на спинку стула.

— А за то выпьем, дорогой Игорь Алексеевич, чтобы вы мне врать перестали.

— То… то есть? — Врач отпрянул от стола и побледнел.

— То оно и есть. Знали вы убитого, и это у вас в гостях он побывал, перед тем как на нож нарваться. Может, вы мне объясните, откуда у вас взялся настоящий каспийский залом, если вам его лично кто-то не привез? Залом — не магазинного посола, а в посылке такая рыба не доедет. А убитый — он как раз откуда-то с Каспия двигался…

— С Каспия? — глухо отозвался врач. — Откуда вы знаете?

— Вычислил. И успел поделиться своими доводами с полковником, он их принял, эти доводы. И второе. Мелочь, но показательная. Не упомню случая, чтобы вы со мной чокнуться забыли, когда пьете. А сейчас, вот, не чокнулись. Когда первую не чокаясь пьют? Правильно, на помин души, если только что умер кто-то тебе близкий, друг или родственник. Вот вы, чтобы обычая не нарушать, и выпили первый стопарь в его память — втайне от меня, как вы воображали. Думали, я поверю, что вы по рассеянности забыли звякнуть стеклом о стекло? Ну? — Высик стал чуть раскачиваться на стуле, отталкиваясь ногой от пола. — Я вам всякую чушь несу насчет академических пайков и содержимого желудка, самому тошно слушать, а вы и не поморщитесь. Может, вы мне объясните, что происходит?

— Все правильно, — сказал врач, помолчав. — И не надо мне было от вас утаивать… Ладно, давайте и вторую выпьем не чокаясь, в память хорошего человека, и я вам все расскажу.

Они выпили, перехватили заломом, и Игорь Алексеевич продолжил:

— Это действительно мой старый друг. Хорватов Мишка… Михаил Степанович. Дело в том, что… Он бежал из Караганды, где находился в ссылке, не имея права этот город покидать. Сперва он добрался до Гурьева, а уже оттуда до Москвы.

— До Гурьева? — Высик хмурился. — Через Куйбышев дорога была бы прямее и легче.

— Я же говорю, он был в не совсем обычных обстоятельствах. И так сложилось, что иначе он добираться не мог. Он понимал, что жить ему осталось недолго, и хотел повидать свою дочь, живущую в Ленинграде. Повидать тайком. За себя он уже не боялся, но боялся, что дочь могут арестовать в отместку, если станет известно о его самовольной отлучке. Он устроил все так, что у него было две недели. Считалось, что он находится в степях, и только через две недели должен в очередной раз отмечаться в «органах». Он прикинул, что за две недели все успеет…

— И по пути в Ленинград завернул к вам.

— Да. Мы же старые друзья. Я так понимаю, он нарвался на нож кого-то из банды, когда расстался со мной. Теперь вам ясно, почему я не мог о нем рассказать? Если бы стало известно, что у меня побывал друг, бежавший из мест ссылки, и я об этом не донес, мне голову сняли бы. Уж тут вы меня никак не выручили бы.

Высик внимательно разглядывал врача.

— Наливайте! — сказал он, подцепляя на вилку сочный кусок залома.

Когда они выпили, Высик встал и раздраженно заходил по комнате.

— Нет, прямо как маленький! — заговорил он. — Что у вас за тяга такая наживать неприятности на свою голову? Это же… Это же уму непостижимо, как вы умеете вляпываться в разную мерзость! Кто-нибудь просил вас в очередной раз соваться в петлю? Никто не просил! Сколько еще мне ваши выкрутасы терпеть? Или, считаете, я к вам нянькой приставлен?

Выглядело несколько смешно, что Высик вот так отчитывает врача, человека с колоссальным жизненным опытом, годящегося ему в отцы, но, похоже, ни тот, ни другой юмористической стороны ситуации не замечали.

— И ладно бы не партизанили, — продолжал Высик, — а сразу мне шепнули, едва труп увидели: мол, знаю я этого человека, потом скажу, кто он, только молчите! Я вас подводил когда-нибудь? Я, может, и не стал бы тогда с опером делиться, что следы этого человека надо искать в районе Каспия, ведь уже зацепка, по которой могут найти, кто он такой, а там и до старой дружбы докопаются, и тогда вам точно не поздоровится! Нет, обязательно вам понадобилось все запутать, напортить все! По-вашему, я теперь должен вам сопли вытирать? — взорвался Высик и, кажется, сразу неловко себя почувствовал, что с ним редко бывало: обложить он кого угодно мог, и грубости стыдиться не очень умел.

— Вы ничего не должны, — очень сухо ответил врач.

Высик, успокоившись, опять сел за стол.

— Ладно, будем разбираться по порядку. Кто он вообще такой, ваш Хорватов Михаил Степанович? Откуда вы его знаете?

— Мы дружили с детства, и Интересы у нас были сходные. Я-то увлекся чистой медициной, а его занимала биохимия. После института он стал заниматься изучением воздействия на человеческий организм отравляющих газов и способами защиты от них. Так он попал в армию, в один из исследовательских центров при войсках… химической защиты, так это называется? В отличие от меня, он живо интересовался политикой, переживал за все, что происходит в мире. Успел побывать в Испании. Там, насколько я понял, он занимался подготовкой защитных мер на тот случай, если войска Франко или немцы применят газы или другое химическое оружие. После Испании он немного переквалифицировался, не знаю точно, в какую сторону. Просто сказал мне, что возникли более интересные области работы. Кстати, после Испании Мишку произвели в майоры. И, как офицер высокой — и особой — квалификации, он прошел всю войну. После войны мы с ним не виделись вплоть до… Да, вплоть до того, как он у меня появился, уже поздним вечером. Позавчера это было, мы всю ночь проговорили. Днем он у меня отсыпался, вон в том закутке за ширмами, куда никто посторонний не заглянет. Вечером мы с ним поужинали, и он ушел.

— О чем разговоры шли? — поинтересовался Высик.

— Друзей вспоминали, прошлые годы, молодость. Когда заговорили о настоящем, он рассказал, что его, как и многих других офицеров, повидавших Западную Европу, взяли в оборот. Ему определили ссылку, а не лагеря — то есть, ему повезло больше, чем другим. Но из этой ссылки он уже не чаял вернуться живым, зная о своей болезни. У него были две дочери. Одна умерла маленькой, еще до войны. Старшая жива, и он очень хотел ее повидать.

— Повидать дочь? Других целей у него не было?

— Было какое-то дело в Щербакове… Ну в бывшем Рыбинске. Он упомянул, что в Ленинград поедет не прямым поездом, а с пересадкой в Щербакове. Так для него, мол, и безопасней, и заодно он какое-то дело уладит.

— Что за дело?

— Он точно не сказал, но, я так понял, что-то связанное с производством.

— С производством, близким по профилю тому, чем он занимался?

— Наверное, да. Очень возможно, ему просто хотелось взглянуть, как внедрили в это производство одну его разработку. По-моему, он почувствовал бы себя счастливым, несмотря ни на что, если бы увидел, что его идеи работают и приносят пользу стране.

— Как именно он выразился? Вспомните точно.

Врач нахмурился, припоминая.

— Я спросил у него: «Теперь ты в Ленинград ближайшим поездом?» Он ответил: «Ближайшим, но не прямо в Ленинград. Есть одно дело в Щербакове». Я удивился: «Что за дело?» Он ответил: «Да так, рабочее. Внедряли там одну мою задумку… В общем, есть в Щербакове надежный старый приятель, такой же надежный, как ты, я через него узнаю, работает эта задумка или нет».

— Что за приятель, он не уточнял? Не из ваших общих друзей?

— Не уточнял. Скорее всего, я этого человека не знаю.

— Понятно… — Высик немного поразмыслил. — И это все?

— Ну… Практически да.

— То есть что-то еще было?

— Во-первых, мы двух заломов разъели, под спиртик.

— Это само собой понятно. А во-вторых?

— Во-вторых, он мне оставил куклу своей младшей дочери. Той, что умерла.

— Что за кукла? — сразу встрепенулся Высик.

— Да я вам сейчас покажу.

Врач встал, открыл дверцы шкафа, достал оттуда небольшую куклу с туго набитым тряпичным телом, с резными деревянными кистями рук и ступнями ног, с деревянной же головой, на которой выделялись яркие черные глаза из стекляруса — особенно яркие на общем фоне, потому что и губы, и румянец щек, и пышные кудрявые волосы, аккуратно приклеенные, — все выцвело. И платье куклы было выцветшим, но чистым, сохранившим обаяние былого великолепия, со всякими бантиками, рюшечками и кружевными оборками. Сохранились и туфельки на ногах.

Взяв куклу в руки, Высик сразу понял, что в набивном теле и в набивных руках и ногах стоит прочный каркас с шарнирами в тех местах, где у человека проходят суставы. Руки и ноги не болтались безвольно и не выкручивались как пожелаешь, а должным образом сгибались в локтях, коленках, плечах и тазу. Голова тоже поворачивалась на шарнирной шее.

— Сколько лет этой кукле? — спросил Высик.

— Не знаю. Хорватов рассказал мне, что привез ее в тридцать восьмом году из Парижа, через который выбирался из Испании. Но, кажется, — он как-то смутно упомянул об этом — кукла была не новой, он приобрел ее в антикварном магазине, заметив среди дорогих старинных безделушек. Его дочке кукла очень понравилась. Ей тогда три года было, Жанночке, она родилась незадолго до того, как Миша отправился на другой конец Европы. Но девчушке мало пришлось радоваться этой игрушке: буквально через два-три месяца она умерла от менингита. Умирала, прижимая куклу к груди, рассказывал Миша. Они в то время окончательно обосновались в Ленинграде. У меня вырваться в Ленинград не получалось, и историю хорватовской семьи я узнавал во время его наездов в Москву, когда удавалось посидеть, поболтать. Миша всю жизнь потом держал эту куклу при себе. Берег в любых передрягах. Даже в ссылку умудрился ее забрать.

— Тем более странно, что он оставил куклу вам, — заметил Высик.

Врач пожал плечами.

— У него возникло несколько соображений. Сперва-то он думал оставить эту куклу старшей дочери, Розе, чтобы память сохранить. Но потом ему пришло в голову, что, стрясись какая беда и начнись расследование с обыском у Розы, по этой кукле сразу догадаются, что отец нелегально у нее побывал, и ее отправят в лагеря. «Может, эта кукла меня убьет, — сказал он, — но я не хочу, чтобы она убила мою дочь. Ехать с ней в Ленинград мне несподручно. Пусть полежит у тебя, я заберу ее на обратном пути. И мне будет спокойней, что с ней ничего не случится на самом опасном для меня участке дороги. А если я не вернусь… что ж, ты будешь знать, что делать, и кукла все равно не пропадет».

Высик вертел куклу в руках.

— Странные имена у его дочерей — Жанна и Роза, — сказал он.

— В честь Розы Люксембург и Жанны д'Арк, — объяснил врач. — Я же говорю, он был в каком-то смысле революционным романтиком.

— А его жена? — спросил Высик.

— Умерла в блокаду. Только старшая дочь у него и оставалась.

— Угу… А странно получается. В тридцать восьмом, после Испании и Парижа, его не тронули, а в сорок пятом, значит…

Врач опять пожал плечами.

— Наши судьбы полны странностей.

— И все-таки… — Высик колебался. — Как, по-вашему, что он имел в виду, говоря, что «кукла его убьет»?

Высик сперва собирался спросить о чем-то совсем другом, но передумал.

— Мне трудно судить, — сказал Игорь Алексеевич. — Кое-какие догадки у меня имеются, просто потому, что я хорошо знал Хорватова, его характер, его взгляды. Но все эти догадки очень и очень туманны.

— Все равно поделитесь ими, — предложил Высик. — Только разольем еще по одной. Залом сохнет.

— Понимаете, — начал врач после того, как они закусили заломом, — Миша при всей своей готовности разрушить старый мир и построить новый во многом был человеком старой культуры… культуры, когда существовало уважение к вещам. И понимал их беззащитность. Да-да, беззащитность. Вещи беззащитны перед человеком. И они намного более хрупки, чем человек, как бы удивительно и нелогично такое заявление для вас ни прозвучало. Вы можете возразить, что мы находим кувшины и драгоценности Древнего Египта, и Древнего Рима, что мы любуемся ими в музеях… Но точно так же мы находим и скелеты. Разве скелет — это человек? И, главное — один человек может дать другому сдачи, может сопротивляться. Прекрасные вещи сопротивляться нам не способны. Можно взять майсенскую тарелку и грохнуть ее об пол, можно разнести в щепки резной столик… А книги? Мы говорим: что написано пером, не вырубишь топором. Что запечатлено в книгах — это навечно. Но на самом-то деле вспомните, как горели бесценнейшие библиотеки в семнадцатом году. Вспомните, как в Германии пылали костры из книг. Да любая случайность может погубить то, над чем мастер, истинный художник своего дела, трудился долгие годы. Верно, предметом искусства — и главное, предметом, наполняющим нашу жизнь новым и особым смыслом — может стать любая вещь. Помню, как в детстве читал повесть Гофмана «Мастер Мартин-бочар и его подмастерья»… Как меня поразила тогда эта идея, что вдохновение и любовь могут скрываться в самых простых вещах — в том числе и в бочках, сделанных для того, чтобы стать вместилищами или вина, или солонины, или депя, или квашеной капусты, все равно чего…

Игорь Алексеевич словно позабыл о Высике. Он говорил неспешно, сосредоточенно, иногда умолкая, с тем выражением лица, какое бывает у человека, тщательно подбирающего наиболее точные и правильные слова. Пытаясь вслух объяснить собственную мысль прежде всего самому себе и совсем не думая, как его поймет собеседник.

— Да, вещи, которые нас окружают, наполняют жизнь любовью и вдохновением. Пусть мы этого не чувствуем, но они создают… нет, не уют, уют — слово слишком узкое, слишком мелкое — они создают особое пространство вокруг нас, такое пространство, которое делает нашу жизнь настоящей. Понимаете? Даже не беря того, что мы называем «произведениями высокого искусства». И ходики с кукушкой на стене, и пузатая голубая чашка для молока или чая, и цветочный обливной горшок, из которого торчит фикус — все это не признаки мещанства, как нас долго пытались убедить, а прикосновение к труду и радости свершений других людей. И чем больше таких прикосновений нас окружает, тем полнее жизнь нас самих. И чем яростней мы беремся уничтожать эти хрупкие, беззащитные прикосновения, тем больше убиваем самих себя. В этом нет ничего от «вещизма», понимаете? «Вещизм», в моем восприятии, это такое отношение: «Раз эта вещь мне нравится, значит, она должна мне принадлежать. А коли не принадлежит, то что в ней толку?» Нет, надо уметь любоваться вещами, не принадлежащими тебе, просто радуясь тому, что они существуют. Можно жить как угодно бедно и сурово, но сознание того, что ты окружен творениями человеческих рук, все равно будет тебя поддерживать на плаву. Приблизительно так.

— И об этом вы говорили с Хорватовым? — спросил Высик.

— В той или иной форме мы говорили об этом много раз.

— Понимаю. — Высик кивнул. — Я и сам умею радоваться чему-то подобному… Я, знаете, радио люблю. И даже в этих черных тарелках на стенах мне видится такая красота… А уж эти новые радиолы, в большом деревянном корпусе, с золотистым шелком на динамиках, с ручками настройки, с зелеными и золотыми лампочками… Даже больше вам скажу: я их устройство могу рассматривать так, как, наверное, другие рассматривают Третьяковку. Снимешь заднюю панель и смотришь на все эти радиолампы, на проводки и реле, и поражаешься, как все это разумно соединено, восхищаешься общим узором всего устройства… Иногда хочется найти какие-то особые слова, чтобы рассказать об этом другим людям. Или просто ткнуть их носом: вы, мол, посмотрите только, какую красоту нужно сделать, чтобы человеческий голос летал через расстояния! И прямо изумляешься, что большинство этого не видит… — Он осекся, поглядел на врача и сказал совершенно другим, спокойным тоном. — Но все это слишком общо. Единственное, что я выловил полезного, — это ваша мысль о том, что чем больше мы уничтожаем хороших вещей, тем больше убиваем самих себя. Хорватов боялся, что его вторая дочь тоже может погибнуть, если с куклой что-то случится? Нечто вроде веры в талисман?

— Можно и так сказать, — ответил врач. — Но это будет не совсем точно. Конечно, кукла была для него подобием талисмана. Я, однако, к другому подводил. Да, вещи беззащитны перед человеком, перед его яростью, варварством и темнотой. Но в природе все устроено так, что на всякое действие существует противодействие, и всякое действие равно противодействию. Мне верится, что этот закон срабатывает и в том, что вещи так или иначе мстят людям, и отсюда берутся всякие загадочные и мистические истории о злобных разумных вещах. Мстят точно так же, я бы сказал, как, например, мстит человеку почва. Да, человек — царь природы, но если он с этой природой не считается, не давая ей отдохнуть, хищнически снимает два, три, десять урожаев подряд, то в конце концов он придет к тому, что урожаев совсем не будет много лет, и начнется голод. Понимаете, о чем я?

— Чего же тут не понять! — отозвался Высик. А с вещами… Это как если я, к примеру, плохо обращаюсь со своим комодом и дергаю его ящики почем зря, разбалтывая их, — и тогда, в конце концов, перекосившийся ящик или прищемит мне палец так, что я от боли затанцую, или заклинит именно в тот момент, когда из него позарез надо что-то достать. Вы об этом?

— В общем, да. И, конечно, у Хорватова было свое отношение к этой кукле. Личное отношение. — Они оба поглядели на куклу, глазки которой ярко поблескивали. — Я сказал бы, что он при всем своем материализме слегка ее побаивался. Такой страх, иррациональный страх перед «заветными» вещами и приметами, возникает порой у смертельно больных людей, знающих о скорой смерти, как бы трезво они ни мыслили всю свою жизнь. Тут я боюсь что-то исказить и направить вас по ложному следу, потому что Хорватов говорил об этом обтекаемо, намеками, но у меня сложилось впечатление, что он и в смерти Жанны винит куклу…

— Как это?

— У него начинала зреть идея фикс — говорю, такое бывает у смертельно больных людей, когда болезнь уже и мозг затронула, — что кукла выбрала его ровно настолько же, насколько он сам ее выбрал, и желала быть только с ним. А когда поняла, что она ему безразлична, что он покупал ее для другого человека…

— Грубо говоря, — перебил Высик, — что кукла влюбилась в него и убила его младшую дочку из ревности?

— Именно так.

Высик качнулся на стуле.

— Сильно, — сказал он. — Сильно. Это надо утрясти в башке… И закусить заломчиком.

Они проделали все процедуры, необходимые для того, чтобы Высик «утряс в башке» услышанное, и Игорь Алексеевич продолжил:

— В общем, он относился к кукле как… как к своему злому гению. Как к влюбленной неистовой женщине, которая на все пойдет ради того, чтобы ее возлюбленный принадлежал ей одной. Ему, похоже, воображалось, что и ссылку ему «организовала» эта кукла, чтобы он оказался подальше от всех тех, кто ему может быть сколько-то дорог, и она одна была бы для него светом в окошке. И чудилось ему, что, оставь он куклу Розе, кукла убьет ее и вернется расправиться с ним, чтобы отомстить за «измену». Мол, кукла сама решает, где и как ему будет лучше, она своими стараниями устроить его жизнь по ее собственному разумению и обрекла его на смерть…

— Так до чего угодно можно додуматься, — криво усмехнулся Высик. — Мол, когда он оставил куклу у вас, она решила, что он ее совсем бросил, погналась за ним и убила его… Вы-то сами верите во всю эту чушь?

Врач пожал плечами.

— Дело не в том, верю я или не верю, а в том, во что верил он. Я как мог попытался его успокоить, снять напряжение… Выправить его разум, так сказать. Насколько это у меня получилось, я не знаю.

— Ладненько! — Высик встал. — На посошок — и я побегу, дел много. А куклу я у вас заберу, нечего ей у вас делать… Да, кстати. Какие часы были у Хорватова? Самые обыкновенные или с какой-нибудь особенной приметой.

— С особенной приметой, — ответил Игорь Алексеевич. — Гравировка на них имеется с задней стороны серебряного корпуса по-английски: «Дорогому русскому другу Майклу Хорватофф в память о героических испанских днях от…» Вот забыл, от кого! Какой-то английский писатель и журналист, нам абсолютно неизвестный. А он же мне показывал… Вспомнил! Кажется, этого писателя зовут Джордж Оруэлл.

— Это плохо, — сказал Высик. — Раз часы с личной надписью, значит, если они найдутся при взятии банды, станет известно, кто был убитый. Начнут выяснять про его дружеские связи — и ниточка сразу потянется к вам… Ладно, что-нибудь придумаем.