Ключи от бездны

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Рассвет Высик встречал, сидя на пригорке и оглядывая пейзаж после боя, с перекалеченными, разнесенными в щепки стволами деревьев, с пятнами крови на земле, с трупами, которые сейчас укладывали на носилки, чтобы загрузить на подводу.

Одиннадцать трупов. Весь костяк банды, включая Сеньку Кривого, которого Высик застрелил лично, столкнувшись с ним лицом к лицу.

Из его людей никто не пострадал, если не считать нескольких легких ранений. Высик мог поздравить себя с тем, что удачно разместил всех «по точкам». А бой был яростный, остервенелый, и вплоть до прибытия автоматчиков было неясно чья возьмет, прорвутся бандиты или нет.

Задело и Шалого, и сейчас он бинтовал предплечье, затягивая бинт зубами. Казбек, смоля папироску, рассказывал Высику, с чего началась заварушка и почему бой пришлось начинать раньше того срока, на который надеялись.

— Их барыга прикатил на велосипеде, — говорил Казбек. — Вроде, они ему все золото отдавали на перепродажу и другие ценности. Да вон он, в ботиночках своих лакированных, как раз его труп на повозку убирают… И о чем-то стал он с Кривым шептаться, поглядывая на нас. А мы не ложились, ночная гулянка у нас шла, по полной программе, будто Кривой не хотел нас от себя ни на секунду отпускать, пока мы не отрубимся. Только нас — поди отключи. Ну, мы с Шалым напряглись, переглянулись. А Кривой помрачнел, да и говорит нам потом: мол, вот барыга у нас головастый, и он считает, что вы много запросили за участие в деле. Поэтому если вы на двадцать процентов согласны, то по рукам, а нет — давайте расстанемся. И, глядим, кивает своим, чтобы нас потихоньку окружали: понимай, если мы не согласимся на их условия, то чтобы в любом случае закопать нас и не выпустить. Тут потеха и началась. Мы-то уже готовы были, поэтому разом подстрелили тех двоих, что перекрывали нам путь к окну — и в окно, они и очухаться не успели…

— Жаль, не удалось Кривого уложить, — заметил Шалый. — Но нам важнее было наружу вырваться. Если бы мы сперва по Кривому выстрелили, то у нас не было бы этой спасительной секунды, они нас изрешетили бы… Ну, от тебя-то Кривой не ушел.

— Угу, — кивнул Казбек и продолжил: — Мы, значит, через двор побежали, вокруг орут «стреляйте по ним!». В эту секунду извне выстрел грохнул, и Битый, который уже нацелился в нас, кувыркнулся со своего насеста… (Это выстрелил Берестов, у которого был хороший обзор двора и который понял, — что друзья Высика пропадут, если немедленно не вмешаться). С тем мы и вырвались со двора, засев неподалеку от ворот, чтобы им закрыть этот путь бегства… Ну а там уж пошла пальба.

— Мы продержались больше часа, — сказал Высик. — И никому не дали улизнуть.

Он глядел на солнце, большое и мирное, плавно поднимающееся из-за верхушек деревьев. В этот момент не верилось, что под столь мирным светилом могут бушевать такие кровавые страсти, и что, если верить газетам и журналам, это мирное светило — непрекращающаяся и неиссякаемая череда миллионов термоядерных взрывов, всего лишь одного из которых было бы достаточно, чтобы истребить все живое, грохни он на поверхности Земли…

— Да, славно поработали, — удовлетворенно заметил Шалый. — Чистенько и по делу.

К ним подошел опер.

— Значит, вы и есть старая гвардия нашего лейтенанта? — спросил он прищурясь. — Да, вам за нынешнее новые ордена давать надо. От такой лютой банды район избавили…

— Служу Советскому Союзу! — отозвался Казбек, выпрямляясь.

— Это верно, — закивал, опер. — Да, это верно. И теперь что?

— Теперь надо ждать людей генерала Кандагарова, — сказал Высик. — Генерал велел, чтобы без них мы обыск бандитского логова не начинали.

Высик уже знал от Казбека, что тот успел подкинуть зажигалку Лампадова, такую броскую и легко узнаваемую, оставив ее на очень видном месте. Теперь у Кандагарова будет окончательное доказательство, что Лампадова убили в этом логове, а к отделению милиции доставили уже в виде трупа.

Опер покачал головой.

— Что-то важное, понимай, ищут, раз такое волнение. Ладно, не нашего ума это дело.

— Не нашего, — охотно согласился Высик.

Стоит, наверное, рассказать, как сложились судьбы некоторых героев этой повести, прежде чем пояснить, каким тайнам нашел разгадку Высик и в чем эта разгадка заключалась.

Казбек еще несколько лет служил на Черном море, а потом ему предложили перейти на Дальний Восток: там потребовалось укрепить погранвойска опытными людьми, уж больно разошлись контрабандисты, промышляющие красной рыбой. Казбек согласился, и с тех пор его следы практически затерялись, хотя было известно, что служит он добросовестно и всегда на очень хорошем счету.

К тому времени, когда Казбек покинул Одессу, первому сыну Шалого и Розы, которого в честь Высика назвали Сергеем, исполнилось уже три года. Никто их не трогал, Розу никто не преследовал. Они жили долго, мирно и счастливо. Иногда, посещая Москву, наезжали в гости к Высику, и два раза, в пятьдесят шестом и шестьдесят третьем году, Высик побывал у них в гостях в Одессе. Вспоминали, как в то утро после разгрома банды Высик под уместным предлогом привел раненого Шалого в Красный химик, и они «случайно встретились» с академиком Буравниковым и Розой… А дальше все было разыграно как по нотам.

Через неделю после всех трех событий Высик во второй — и последний — раз побывал внутри крепких стен бывшего Ивановского монастыря.

— Тебе выносится благодарность, — сказал генерал. — Стараниями многих людей, и твоими не в последнюю очередь, предотвращен крупный акт саботажа.

— Я только выполнял свой долг, — ответил Высик.

— Это ты правильно скромность проявляешь. Кстати, в бандитском притоне нашли и часы Хорватова, и одну вещь, принадлежавшую Лампадову… А интересно, почему ты даже мне не рассказал, что заслал в банду своих людей?

— Вы же не спрашивали, — ответил Высик. — В смысле, вы спросили, как я думаю расправляться с бандой, и я ответил, что кой-какие полезные наметки у меня есть. Конкретно вы не уточняли, что за наметки, а я не стал навязываться с лишними объяснениями, вы же генерал, вам с высоты вашего положения надо знать общую стратегию, а не то, как эту стратегию будут исполнять. Не получилось бы у меня, раскусили бы Казбека и Шалого и погибли бы они — с меня и спрос, мою голову долой.

— Верно мыслишь, — сказал генерал. — А я их досье заодно проверил… Наши люди, советские, даром, что по несколько сроков отмотали. От тебя не ускользнуло, кстати, что один из них по уши втрескался в Розу Хорватову, едва ее увидев?

— Да. Шалый, — сказал Высик.

— И что ты об этом думаешь?

— Думаю, что все к лучшему. Я не знаю, с чего дочь Хорватова появилась в наших местах и как она во все эти секретные игры была втянута, если была, но то, что она будет под присмотром нашего, надежного человека, всех, по-моему, избавляет от головной боли.

— Да, ты прав. — С этим генерал согласился словно бы без большой охоты, но согласился. — И Роза дала нам вполне честные показания по поводу гибели нашего сотрудника почти у нее на глазах. Нет, нет, мы сюда ее не вызывали, я очень мирно побеседовал с ней на даче Буравникова, специально туда подъехав. Бедная девочка, что она пережила! — Сочувствие генерала прозвучало довольно фальшиво, да он и не скрывал неискренности высказываемых чувств. — С ней все ясно, и можно оставить ее в покое. А вот кубик урана мы так и не нашли…

— Я рискнул бы предположить одну вещь, — сказал Высик, — но, боюсь, вы будете смеяться…

— Да?

Высик посадил на стол генерала куклу, привезенную им с собой.

— Что это? — спросил генерал.

— Я не знаю, можно ли распылить кубик урана и крупинками нанести на что-нибудь, — сказал Высик. — Но если можно…

— Говори, — коротко бросил генерал, когда Высик замолк: он был явно заинтересован.

— Я эту куклу нашел не очень далеко от того места, где убили Хорватова, на ближних к окраине прудам. Подумал, какой-то ребенок потерял, а кукла хорошая, жалко ребенка. Я ее и подобрал, чтобы выяснить, кто ее обронил, и вернуть. Так она у меня в кабинете и валялась. Да ваши люди ее видели во время обыска, даже спросили что это. А потом Роза Хорватова упомянула, что ее отец никогда не расставался с куклой ее умершей младшей сестры. Мне стало интересно, я показал ей куклу, и Роза ее опознала…

Генерал все понял — и сразу вызвал полковника Алексеева.

— Проверь на счетчике, — приказал он, вручая, ему куклу.

Беседа на какое-то время прервалась. Генерал закурил, жестом показал Высику, что тот тоже может курить. Молчание длилось минут пятнадцать, пока не вернулся полковник.

— Фонит, — доложил он. — Еще как фонит. В этой кукле столько радиации, что загнуться можно.

— Очень хорошо, — сказал генерал. — Вот наша загадка и решена. — Он встал, Высик тоже поспешно вскочил. — Благодарю, лейтенант. Разумеется, ты никогда в жизни ни единым словечком не можешь обмолвиться о том, что… В общем, сам все понимаешь.

— Так точно, — ответил Высик.

— Хорошо, ступай. Если будешь нужен, — генерал тонко улыбнулся, — мы знаем, где тебя найти.

И теперь Высик стоял у колокольни близ Яузских ворот, где у него была назначена встреча с Игорем Алексеевичем. Врач выехал в Москву, чтобы закончить по библиотекам те изыскания, которые Высик просил его сделать.

Игорь Алексеевич появился почти без опоздания, и они с Высиком пошли пешком через Москву в сторону своего вокзала.

— Ну, как дела? — спросил врач.

— Нормально, — ответил Высик. — Эта история, слава богу, закрыта. Для нас, в смысле. Больше она не должна ударить рикошетом по нам.

— И в чем же суть этой истории?

Высик вздохнул.

— Дрянная суть. Начнем с того, что ваш приятель Хорватов не был ссыльным. Он был вовлечен в работу над секретным проектом по созданию атомной бомбы. И, оставляя вам куклу, он подставлял вас под удар. Сознательно подставлял… А зачем? Вы должны были выглядеть одним из звеньев шпионской цепи, по которой произошла передача сведений на запад, свидетельствующих, что русские украли американские ядерные секреты.

— Я?.. Так вот зачем вы…

— Когда я забирал у вас куклу, я еще многого не понимал, — перебил его Высик. — Хотя я с самого начала обратил внимание, что ссыльным, репрессированным Хорватов быть не мог… Часы, — пояснил Высик, перехватив недоуменный взгляд врача. — Любые часы сейчас — огромная ценность, а уж серебряные тем более. И чтобы у Хорватова эти часы не отобрали конвоиры или блатари… Быть такого не могло. Выходит, он наврал вам насчет того, в каком находится положении. И я сразу понял: вас хотят использовать для чего-то, гибельного для вас, и надо выводить вас из-под удара. Уже потом я осмотрел куклу. Она была отремонтирована дюймовыми болтами и гайками.

Врач поглядел на Высика, не совсем понимая, куда он клонит.

— Ну и что?

— Мы же во всех производствах пользуемся метрической системой мер, а не дюймовой. А тут, получается, налажено специальное производство дюймовых болтов и гаек, раз их есть столько, что можно спокойно взять несколько штук для ремонта куклы. С чего бы налаживать такое производство? Ответ один: мы в точности воспроизводим технологии других стран, боясь даже нарезные изделия изменить: перевести их с дюймовых на метрические. Где используется дюймовая система мер? В Англии и Америке. Выходит, мы воспроизводим какие-то технологии, которые сперли в Англии и в Америке. Что мы там в первую очередь постарались бы спереть? Правильно, секреты атомной бомбы. А когда академики, работающие над атомной бомбой, косвенно подтвердили мне, что им запрещена любая самостоятельность разработок, и когда о том же обмолвился генерал Кандагаров, я окончательно убедился в своей правоте. И вот потребовалось, чтобы в Америке узнали о фактах шпионажа и воровства…

— Но зачем?

— Я так понимаю, по нескольким причинам. Давайте размышлять вместе. Что получает Сталин, если на Западе узнают, что мы уже своровали большинство их секретов? Во-первых, панику получает, полную потерю взаимного доверия между всеми, кто связан с ядерными проектами: если, мол, русские даже такое умудрились спереть, если они успевают узнать все наши секреты в тот момент, когда эти секреты только появляются, то что же нам делать? Начинаются проверки, перепроверки, истерики шпиономании, полностью блокирующие работу. А главное, начинает зреть мысль: если дела обстоят так, то не лучше ли договариваться с нами, уступая нам во многом, чем давить на нас с позиций силы? Но и это не главное…

— Тогда что же главное?

— Создается дымовая завеса, всему миру внушается ложное представление о наших возможностях. Мол, раз мы, русские, такой нетворческий народ, что способны только воровать и копировать, копировать до смешного, до убогого, боясь дюймовые болты заменить на метрические, то и наши военные возможности легко понять. От нас надо ждать того же, чем и Запад обладает, не больше. Американцы доставляют свои атомные бомбы на самолетах — значит, и мы, копируя, создаем такие атомные бомбы, которые будут доставляться на самолетах, и, значит, надо уделять основное внимание средствам защиты от бомбардировщиков. А в это время, совсем втихую, у нас создаются реактивные ракеты, способные за считанные минуты доставить атомные бомбы через многие сотни километров, создаются уже безо всяких глупостей вроде перехода на дюймовую систему мер… Создаются эти ракеты и в Щербакове, и в других местах. Наша глупость — она для внешней показухи, а для себя мы умные. И тут уже творческая инициатива наших ученых-академиков не ограничена. И если начнется, не приведи боже, новая война, то на американцев, готовых защищаться от самолетов и не рассматривавших другие варианты, посыплются наши ракеты с ядерной начинкой.

— Но ведь это же… страшно, — проговорил Игорь Алексеевич.

Они с Высиком остановились посередине моста через Москву-реку и, облокотясь на перила, смотрели на медленно текущую воду, на белый «речной трамвайчик», где на палубе стояли мамы с детьми в панамках…

— А кто говорит, что не страшно? — живо откликнулся Высик. — Наверное, вся политика — вещь страшная, а? Но, согласитесь, дезинформация получается колоссальная, великолепная, мирового масштаба, и ради успеха такой дезинформации можно и «предателя» послать, который разоблачит кого-то из тех, кто передает нам западные ядерные секреты. Порой из самых лучших чувств передает — считая, что лишь «равновесие страха» удержит мир от ядерной войны. Вот увидите, когда в Америке начнутся процессы над советскими шпионами и кого-то приговорят, надо думать, к электрическому стулу — среди всех осужденных не будет действительно полезных для нас людей. Более того, это будут люди скорее всего случайные, которых мы специально подсунем, чтобы они ответили за чужие грехи…

— И еще одно, — продолжил Высик. — Давая разные задания разным ведомствам, Сталин сеет рознь и недоверие между ними. МГБ он дает задание следить, чтобы атомная бомба была точной копией американской, а также чтобы не было «предательства». ГРУ он дает задание «организовать предательство». МГБ натыкается на следы «предательского заговора» в ГРУ, начинаются большие столкновения. Но люди, которым МГБ село на хвост, совсем не предатели, они просто выполняют абсолютно другое задание. И, естественно, начинают огрызаться. А какое-то третье ведомство отвечает за организацию действительно творческой работы ученых, за создание арсенала ракет. И, думаю, Берия будет бегать к Сталину с жалобами, что ученые нарушают его указание не искать самостоятельных путей, что их сажать за это надо! А ученые ничего не нарушают, они тоже выполняют указания Сталина — но полученные через другие каналы, от других ответственных лиц. В итоге между ведомствами начинаются ссоры, подозрения, обвинения и упреки. А там, где между людьми посеяны рознь и недоверие — там людьми дегче управлять. Генерал Кандагаров, хитрющий лис, это понял, поэтому и меня отпустил. Подшей он меня к делу, и надо было бы заводить дело «предателей из ГРУ» — а генерал догадался, что никакие они не предатели: им просто дано особое задание, и раздувание этого дела может привести к такому конфликту между ведомствами, что и его голова полетит. Мне кажется, расшифровав все это, он попытается перехватить инициативу и сам организовать «предательскую утечку информации», а также будет активнее, чем прежде, защищать творческую свободу ученых, вверенных его попечению. Похоже, он лучше Берии и Абакумова догадался, чего хочет Хозяин…

— Вы сказали, что Хорватов всю жизнь был романтиком, — продолжал Высик. — Это так. И участвовать в мнимом предательстве он согласился из романтических идей, чтобы еще больше укрепить «равновесие страха» и не допустить таким образом ядерной войны. Ради этого, ради этой высокой цели, он даже готов был пожертвовать вами. Впрочем, не только ради этой высокой цели…

— Ради чего же еще? — спросил врач. — Признаться, я потрясен. Мне приходилось сталкиваться в своей жизни с предательством, но…

— Ради своей дочери, — ответил Высик. — Он отлично понимал, что, как ни крути, а обещаниям, что его дочь пощадят, верить нельзя. Единственный способ спасти Розу: подставить вместо нее другого человека. Повернуть дело так, чтобы о Розе забыли, имея яркую, напоказ, кандидатуру «связного шпионской организации». Вам еще повезло, что про вас знал только Лампадов — и Лампадов погиб до того, как успел сообщить про вас по начальству, назвать вашу фамилию… Когда возник выбор между дочерью и старым другом, Хорватов выбрал дочь. Вот так.

— Попробуем себе представить, как и что происходило, — продолжил Высик после небольшой паузы. — Официальным предлогом тайной поездки Хорватова была погоня за Клепиковым, бедным подопытным кроликом, которому то ли дали возможность бежать, то ли его попросту отпустили с условием, что он найдет пристанище в определенном месте — в наших краях — и ни в каком другом. Почему выбрали Хорватова? Да потому что он обречен, он не жилец. Он не успеет рассказать западным спецслужбам ничего лишнего, помрет от своего рака. Бежать-то он должен был через Ленинград и финскую границу, там, надо полагать, все было для него подготовлено. Возникает вопрос, зачем ему надо было заезжать в Щербаков. Думаю, у него был личный интерес: хотелось увидеть напоследок, как осуществляются на практике те идеи, которые он разрабатывал. Это согласуется с тем, о чем он вам обмолвился. И хорошо объясняет, зачем ему надо было повидать академиков, тоже по тематике их разработок связанных с Щербаковым. Впрочем, академиков ему надо было повидать не только ради этого, ему надо было и им передать, и самому понять… Но это — ладно. Не очень понятно, почему он какое-то время просидел в Гурьеве среди рыбаков. Думаю, чтобы создать видимость того, как тщательно он прятался… Куклу он и не собирался везти к дочери, он заранее планировал оставить эту куклу у вас, чтобы здесь ее нашли при обыске, когда он расскажет, уже на Западе, что вы входили в его агентуру, были одним из тех, кто организовал ему побег. Но тут все пошло наперекосяк, и в этом было ваше счастье. Хорватов столкнулся с бандитами, убегающими от нашей облавы, и погиб. Лампадов, который отвечал за то, чтобы Хорватов благополучно добрался до Ленинграда и перешел границу, был, по всей видимости, единственным человеком, знавшим, что именно вы — «подставная фигура», которой Хорватов планирует пожертвовать. Но и Лампадов погиб, никому не успев этого сообщить. Погиб, когда пытался проверить в моем кабинете, не попало ли ко мне при осмотре тела Хорватова каких-то ненужных документов или улик. А я догадался к тому же, что Хорватов и с академиками встречался — явно следуя поручению негласно передать им какие-то важные указания — и вынудил академиков написать отчет о встрече с Хорватовым, чтобы больше не искали, чего ради Хорватов сунулся в наш район и с кем он хотел встретиться. Этот отчет подтвердил прежние догадки Кандагарова насчет «предательства в рядах ГРУ» — и карусель закрутилась. К Розе, дочери Хорватова, приставляют сотрудника МГБ. Этот сотрудник перехватывает посылку, которую я отправил…

— Вы?!

— Да, я. Предварительно заменив дюймовые болты на метрические. В общем, этот сотрудник считает, что посылка — прямое доказательство участия Розы в шпионской деятельности отца и что сейчас он доставит своему начальству бесценную улику. Но за Розой и ГРУ следит, оно не может допустить, чтобы вся затея с запуском дезинформации провалилась. И сотруднику МГБ… не дают далеко унести посылку, так скажем. Заодно и Розу окончательно подставляют, потому что теперь в глазах МГБ она — соучастница убийства, а убить она могла только ради того, чтобы скрыть свою шпионскую деятельность… Ну, тут Шалый вовремя появился.

— А взрыв дома? — спросил врач.

— У меня сильные подозрения, что этот взрыв организовало ГРУ… или само МГБ. Им, а не бандитам, было выгодно создать такую ситуацию, когда уже нельзя доказать, что кубика урана в доме никогда не было. То есть, взрывчатку-то, конечно, заготовили бандиты. Но они, разумеется, планировали взорвать все к… к этому самому… во время штурма, чтобы как можно больше положить наших людей и чтобы, пользуясь тем, что их начнут отчаянно искать в нашем районе, а другие районы оголят, спокойно грабануть сберкассу и исчезнуть. Среди бела дня взрывать дом для них не было никакого смысла. Думаю, в дом проникла спецгруппа, составленная из профессионалов высшего класса и отправленная из Москвы, едва опер доложил о доме, в котором находится Клепиков. Спецгруппа обнаружила взрывчатку, доложила своему начальству, а начальство решило, что вот он — отличный шанс еще больше замести и запутать следы. Хотя — всякое могло быть…

— Так кубик урана действительно распылили и крупинками нанесли на куклу? — спросил Игорь Алексеевич.

— Нет.

— Нет?!

— Рассудите сами, — сказал Высик. — Вспомните, что говорил Хорватов о кукле-убийце, которая погубила его младшую дочь и его самого? И вы же проверяли для меня все медицинские данные…

— Да, — кивнул врач. — Я недаром покопался в библиотеках. По всем признакам, Жанна вполне могла умереть от лучевой болезни. Симптомы совпадают. И рак Хорватова тоже мог быть вызван постоянным контактом с каким-то сильным источником радиоактивного излучения.

— Вот видите, — сказал Высик. — Получается, кукла была радиоактивна еще в тридцать восьмом году, когда Хорватов ее привез. А кубик урана попал к нему в руки только в сорок пятом… Как, каким образом Хорватов получил в Париже тридцать восьмого года куклу, до такой степени зараженную радиацией, что она была опасна для жизни? Мне кажется, этой тайны мы никогда не узнаем.

— А мне кажется, я мог бы предложить версию, — сказал Игорь Алексеевич. — Хорватов вполне мог оставить куклу на денек-другой в лаборатории своих друзей, рядом с радиоактивными веществами, чтобы не мотаться с ней по Парижу. Кукла и собрала огромную дозу. В те времена вредные последствия радиации еще не очень были известны и изучены, исследователи от нее практически не предохранялись и могли, чуть утрированно говоря, держать уран или радий прямо на обеденном столе, хлебая суп с ураном под локтем…

— Вполне возможно, — согласился Высик. — И тогда это говорит об одном: Хорватова выбрали на роль «беглеца-предателя», потому что он неплохо был знаком с западными физиками-ядерщиками и представлял себе, к кому обратиться. Надеюсь, — Высик хмыкнул, — за время тесного общения с куклой я не нахватался радиации настолько, чтобы тоже загнуться. И все равно…

— По-вашему, эта история еще не закрыта?

— Она не будет закрыта. Нынешняя «утечка информации» заглохла из-за ряда случайностей. Теперь, думаю, ход за генералом Кандагаровым, который организует следующую «утечку информации» так, как это выгодно Сталину. А еще…

— Что?

— Вы не смейтесь, но я все время вспоминаю ваши размышления о судьбах вещей, о собственной жизни вещей, об их беззащитности и об их умении давать сдачи, чтобы восстановить равновесие. И мне мерещится, что кукла в этой истории значила даже больше атомной бомбы, что она — истинный центр. Хотя бы то, как быстро она доехала до Ленинграда…

— Зачем вы вообще послали ее в Ленинград?

— Я исходил из того, что обычный срок доставки посылки — не меньше недели. За неделю вся история пришла бы к финалу, так или иначе и кукла возникла бы в Ленинграде — совсем в иной ситуации… Там кое-что произошло бы, вполне предсказуемое и безопасное для Розы, но… Но кто ж знал, что кукла возьмет и доедет за два дня как раз к появлению Шалого? Такого не бывает!

— Случайности бывают всякие.

— Но вокруг этой куклы слишком много случайностей. Будто она и впрямь живет собственной жизнью. Могла ли она… нет, не убивать — карать? И, знаете, я и посылку-то отправил не только ради того, чтобы доиграть до конца свою игру, но и… Но и ради желания помочь кукле, что ли, желания глупого и детского.

Запало это ваше насчет того, что «сердцу обида куклы обиды своей больней».

— «Жалчей».

— Все равно. Вы понимаете о чем я. Как, по-вашему, не могла кукла быть заражена не радиацией, а… ну, скажем, некоей психической энергией, которая фонит так же, как радиация?

Игорь Алексеевич только руками развел.

— Ну, знаете… Вы же не старая кумушка, чтобы придумывать всякие фантастические страхи.

— Просто… Просто, насколько я понял, один человек работает сейчас над проблемами психической энергии и считает, что эта энергия может оказаться пострашнее атомной бомбы. А если Хорватов работал над чем-то подобным? Если ему удалось вложить в куклу… нечто? И отсюда все произошло?

— Вы всерьез в это верите? — спросил врач.

— Я только задаю вопрос.

— И я вопрос задам. Где, по-вашему, сейчас кубик урана?

Высик улыбнулся.

— У вас, Игорь Алексеевич, у вас. В одном из шкафчиков при морге.

— То есть?

— Труп-то Хорватова увезли, но его одежда никого не заинтересовала. Карманы осмотрели, убедились, что они пустые, подкладку пиджака прощупали — и все. А уран скрыт в подошве… в подошве того ботинка, который кустарно залатан. На что угодно поспорю, что это так. Я вам советую закопать ботинки Хорватова поглубже и никогда не вспоминать о них.

— Но почему вы не отдали этот ботинок генералу Кандагаро-ву? Зачем разыграли перед ним эту комедию с куклой?

— Во-первых, мне самому было интересно узнать, верна ли моя догадка насчет сильнейшей радиоактивности куклы, а где мне было взять счетчик Гейгера? Во-вторых, отдай я ботинок — и могла подняться лишняя волна, опасная для всех. И ваше имя всплыло бы, и вообще… Короче, всем удобнее было считать кубик потерянным. Кукла — достаточно весомое доказательство, что этот кубик каким-то образом был уничтожен в пыль. Если, допустим, сам генерал Кандагаров в это и не верит, то все равно убедит в этом тех, кому выгоднее так считать.

— Включая… Самого?

— Да, включая Самого. Ну, пошли дальше?

— И что мы будем делать? — спросил Игорь Алексеевич, когда миновали мост.

— Я вам скажу! — ухмыльнулся Высик. — Мы зайдем в ресторан при вокзале, возьмем по настоящей свиной отбивной, выпьем не водки, а хорошего вина. И не бойтесь, что половина вашей месячной зарплаты улетит на это дело. Я угощаю. Могу позволить себе в кои-то веки, а?

— С чего вдруг такое желание? — Врач тоже начал улыбаться.

— Захотелось кусочка красивой и хорошей жизни, чтобы сидеть за белоснежной скатертью, оркестрик слушать и не думать ни о чем. В конце концов, если теперь мир в любой момент может сгореть дотла, то надо успеть и жизни порадоваться.

— Да, сгореть дотла… — кивнул Игорь Алексеевич. — И мы мало что можем сделать.

— Почему? — возразил Высик. — Мы уже кое-что сделали. Возможно, этот сбой в политических играх, в создании которого и мы приняли участие, породил ту задержку, за время которой мир миновал какую-то критическую точку и теперь уже не погибнет. Кто знает, может, кукла именно этого и хотела — и потому все это устроила?

И, как часто бывало с Высиком, невозможно было понять, шутит он или говорит серьезно.

Хозяин великой страны расхаживал по необъятному кабинету, время от времени останавливаясь, чтобы вновь внимательно рассмотреть куклу, усаженную на кресло в углу.

Кукла-убийца, приблизительно то, о чем он мечтал.

И генерал Кандагаров молодец. Правильно понял задачу. Справится теперь, не подведет.

А независимые специалисты, которым показали предварительные наметки Буравникова, сошлись на том, что идеи академика очень перспективны и вполне осуществимы, с точки зрения современной науки.

Дать Буравникову все, пусть только работает.

Энергия чистого времени… Времени, протекающего через импульсы человеческого мозга. Освобождение этой энергии способно натворить такое, что и не представишь себе.

Правда, приключился небольшой сбой в планах, но это пустяки, это дело легко поправимое.

Он чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя властелином мира.

Он приказал отменить сегодня кинопросмотр и сразу звать приближенных к столу. Сегодня ему хотелось получше отдохнуть, хотелось расслабиться. А заодно поосновательней прощупать всех и каждого в отдельности, за долгой выпивкой, не завелось ли в ком гнильцы, не пора ли проститься с человеком.

За двадцать километров от него, из палаты психбольницы вывезли в морг тело пациента, умершего очень тихо и спокойно. Он даже улыбался, когда отходил. Казалось, он заключает добровольный договор со смертью, поняв, что его время вышло. Врачу, дежурившему при нем, показалось, что в последний миг к больному вернулся разум, и он попробовал расспросить больного, каково его настоящее имя и откуда он — но больной уже не в силах был ничего сказать.

За сорок километров от него Высик спал, ублаженный рестораном, безо всяких страшных снов, а врач, Голощеков Игорь Алексеевич, еще бодрствовал над бумагами, предчувствуя, что именно сегодня, именно сейчас, в его голове возникнут самые нужные и точные рифмы.

За несколько тысяч километров от него, на лесоповале, Юрий Домбровский слагал в уме очередные стихи и в который раз повторял про себя, чтобы не выпали из памяти, первые обдуманные куски романа: с тем, чтобы сохранить все это, удержать — и занести на бумагу, если он когда-нибудь выйдет из лагерей.