Ключи от бездны

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Те сутки, что прошли в ожидании новой встречи с Казбеком и возвращения Шалого, Высик всегда вспоминал потом как затишье перед бурей. Он вернулся к обычному ритму жизни, напряженному в меру, а не до безумия, занимался обычными делами, повседневными и текущими, получил наконец полную ночь без происшествий, чтобы выспаться и в семь утра встать бодрым и свежим, но за всей каждодневной суетой, казавшейся теперь такой мирной и уютной, все время маячило иное: ощущение бездны, к краешку которой он на миг подошел. Занимаясь делом о пьяных побоях, он глядел на всех «фигурантов» — и внутренним зрением видел, как проступают желтые черепа под кожей, как эти фигуранты, сейчас такие вертлявые и багроволицые, истончаются, превращаются в ничто… Он соприкоснулся с той вечностью, в присутствии которой внутри тебя всегда пробегает сквозной холодок, и еще больше стал оценивать каждый миг, каждое движение жизни — это мимолетное цветное отражение на стекле, еще больше смака находил во всех мелких радостях. В тот момент Высик и академик Буравников отлично поняли бы друг друга.

Что до академика Буравникова, то он в этот тихий, полный тепла и неброского очарования день продолжал работать на даче, время от времени возвращаясь мыслями к разговору с Хорватовым, с полковником Алексеевым. Откуда такое четкое ощущение, что полковник ему наврал, что на самом деле происходило и происходит совсем другое? И, может быть, полковник прав в том смысле, что какая-то фраза Хорватова как-то аукнулась в Буравникове, спровоцировала возникновение всей цепочки идей и догадок, захвативших его в последние дни? Но что же такого мог сказать Хорватов? О влиянии радиации на психику они точно не говорили. О цепных реакциях деления клеток — да… О том, что наш мозг — это, образно говоря, миллионы солнц, в каждом из которых идут термоядерные реакции… Верно, сам Буравников и выдал это поэтическое сравнение. Может быть, отсюда все и началось? Или с чего-то другого?

И Буравников пытался понять, при каких обстоятельствах он взялся бы в условиях официальных развивать и дорабатывать свою идею, сулившую грандиозные открытия. В то время Буравников еще не мог знать четверостишия Ахматовой (оно и не было написано): «Что войны, что чума, конец им виден скорый, / Им приговор почти произнесен, / Но как нам быть с тем ужасом, который / Был бегом времени когда-то наречен?» — однако он согласился бы с ним целиком и полностью. Чуме обозначил конец Пастер, а войнам — большим войнам — предстояло затихнуть на пороге ядерного равновесия, равновесия страха, в которое и Буравников вносил сейчас свой вклад. Но ужас бега времени оставался. И Буравников видел способ с ним справиться. Однако ради преодоления этого ужаса возникало нечто, грозящее еще большим ужасом. Таким, перед которым блекнет даже атомная бомба. Ладно бы способность перемещаться во времени, влиять на прошлое и будущее — расчеты показывали, что при этом в человека можно заложить программу, от исполнения которой он не увильнет, превратить его в заводную куклу, исполняющую приказы хозяина… И если такие заводные куклы, куклы-убийцы, получат доступ во времена… Но еще страшнее другое: при неудачном воздействии на мозг человек станет уродом изнутри, он не будет способен перемещаться во времени, зато в собственном времени сможет сотворить все что угодно, и при этом его сила будет прямо пропорциональна его нравственному уродству; отними уродство — и сила исчезнет.

Буравников просчитывал вновь и вновь, и все расчеты да вали один и тот же ответ: возможность неудачи очень велика, а неудача означает порождение таких чудовищ, перед которыми даже четвертый всадник Апокалипсиса содрогнется…

И, с другой стороны, не отпускало воспоминание о «сюрпризе» полковника. Конечно, думал Буравников, все это было ничем иным, как провокацией, психологическим шантажом своего рода. Но…

Полковник появился рано, около восьми утра, и они сразу выехали в Москву. Потом — двор психбольницы, почтительные и услужливые врачи, проход по длинным тусклым коридорам… и — палата, в которой лежал сморщенный человечек, с похожим на печеное яблоко лицом, прихваченный к койке ремнями.

Буравников нахмурился, ожидая объяснений.

— Вот, полюбуйтесь, — сказал полковник, протягивая ему историю болезни.

Буравников стал читать.

«Считает себя английским шпионом шестнадцатого века Джоном Ди… Утверждает, что его перенес во времени Бен Бецалель после неудачной попытки добыть секрет Го. … Ни каких воспоминаний о реальной жизни… Системообразующий бред, складывающийся в самодостаточную картину мира… В своих бредовых фантазиях последователен и логичен, при полном отсутствии адекватного соотнесения себя с действительным миром… Внезапный приступ буйства… Вплоть до нынешнего времени после приступа в неуравновешенном состоянии, представляет угрозу самому себе и окружающим…»

— Обратите внимание, — указал полковник, — приступы буйства начались у него с того момента, когда развернулись нынешние события.

Буравников опустил историю болезни.

— Поэтому он и привязан? — спросил он.

— Да, — сказал полковник.

Буравников внимательно разглядывал больного.

— По-моему, можно его развязать, — сказал он.

— Под вашу ответственность, — полковник поманил ждавшего неподалеку санитара, а Буравников, взяв стул, подсел к кровати Джона Ди.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Буравников, дождавшись, когда больного освободят от ремней.

— Мое время вышло… — забормотал «Джон Ди». — И я не успел…

— Нет, ваше время не вышло, — возразил Буравников. — Вы пришли к КЕТЕР АССИЯХ и теперь достигнете МАЛХУТ БЕРНАХ, вот и все…

«Джон Ди» крепко схватил его за руку.

— Вы знаете?.. Кто вы?..

— Друг, — сказал Буравников.

— Вы… Не просто друг. — Глаза безумца загорелись лихорадочным огнем. — Вы — Бен Бецалель. Я узнал вас! Теперь я могу умереть спокойно, раз вы меня отпускаете… Только не отдавайте им секрета Голема, ни в коем случае не отдавайте… Вспомните, что из этого получилось в первый раз…

— Только не волнуйтесь, — сказал Буравников.

— Мне больше незачем волноваться, — отозвался «Джон Ди».

— Вот и хорошо, — Буравников наклонился и тихо произнес еще несколько слов.

«Джон Ди» в ответ забормотал, на каком-то странном английском, все невнятнее и невнятнее…

— Что за странные слова вы ему говорили? — спросил полковник Алексеев уже в машине, на обратном пути.

— Это из терминов Бен Бецалеля для обозначения земного и небесного, — ответил Буравников. — Мне было интересно, сколько знает этот человек.

— И что? — поинтересовался полковник. — Каковы ваши выводы?

— Он знает очень много, — сухо ответил академик.

— То есть?

— Он не только владеет терминологией Бен Бецалеля. Я заговорил с ним на английском шекспировской эпохи, на сильно устаревшем английском. Он ответил мне на удивление естественно и свободно, причем со странными оттенками в произношении. Я привел ему подходящую по случаю цитату из «Доктора Фауста» Марло — к тому моменту, когда он, по его утверждению, отбыл в Прагу, «Фауст» уже был написан, в отличие от большинства шекспировских пьес, — и он узнал цитату.

— Так что вы обо всем этом думаете? — настаивал полковник.

— Не удивлюсь, — еще суше проговорил Буравников, глядя в окно, — если до того, как спятить, он был историком и помешался на той эпохе, которую изучал.

Интересно, размышлял теперь Буравников, зачем им понадобилось демонстрировать ему этого умалишенного? Показать, что им в деталях известно, какими книгами и темами академик интересуется? Припугнуть? Что-то еще?

Как ни странно, после утреннего посещения психбольницы Буравников все больше начал склоняться к мысли, что его идеи не должны оставаться в тайне и сгинуть.

Бен Бецалель был не прав, если и в самом деле что-то утаил, думал он.

Он взял один из пятнадцати фолиантов, оставшихся от Бен Бецалеля, перечитал еще раз, что тот пишет о времени: утверждая, что всякое время относительно и что мы, оперируя понятиями «прошлого» и «будущего», подменяем чистое понятие времени либо нашим жизненным опытом, по большей части ограниченным и ложным, либо пытаемся, исходя из этого опыта, делать такие же ложные предсказания. А если мы берем неразрывную связь энергия-материя, то она существует только в настоящем, только в определенном моменте… И, пользуясь знанием этой связи, мы можем не только мысленно, но и телесно перемещаться в относительном времени, замедлять его для себя или убыстрять.

Что ж, поэтическое изложение той самой идеи, которая виделась Буравникову в более сухом и научном виде.

И стоит ли бояться неудачи, пусть даже самой страшной?

Буравников вздохнул и опять открыл томик Державина…

И как раз в это же время Голощеков Игорь Алексеевич, местный врач (главврач больницы, как он гордо именовался, хотя в больнице только-только начали восстанавливать штат после войны и других врачей, кроме него, еще не было), задремал, уронив голову на стол, над стихотворными переводами, которые он клятвенно обещал Высику прекратить, чтобы не дразнить собак. Но что делать, когда поэтические строки, написанные по-английски, сами начинают звенеть в голове в русском отклике, и сил нет, чтобы этот отклик не записать? Поток больных иссяк, слава богу, срочные дела закончены, и надо, жертвуя сном, занести перевод на бумагу:

С трудом, царапая бумагу вдруг испортившимся пером, врач записал эти строчки, а теперь спал, упав головой прямо на них, и ему снился странный, нелепый сон: снилась Трубная площадь Москвы, которую он отлично знал, потому что возле нее вырос, и на этой площади скапливалась толпа, люди уже начали давить друг друга и сметали конную милицию, пытавшуюся как-то сдержать их, чтобы был порядок при прощании с внезапно умершим Бессмертным…

Этот сон был так странен, что почти мгновенно сменился другим: врач увидел златокованый щит с изображением на нем трех распятых, и с этого златокованого щита пришло разом вдруг то, что он должен записать, то, над чем он давно мучился. Игорь Алексеевич встрепенулся и, очнувшись, стал водить пером по бумаге — почти машинально, как медиум:

И именно в тот момент, когда он, очнувшись, недоуменно вглядывался в написанное, еще не веря, что ему удалось собрать воедино хотя бы часть труднейшей головоломки великого стихотворения, созданного на другом языке, Высик неслышно подошел к дому на хуторе.

— Заходи, лейтенант, — кивнул ему Казбек, открыв дверь на условный посвист. — У нас новости. И, кажется, проблемы…

Высик зашел, заранее готовый к любым неожиданностям. Но та неожиданность, которая его подстерегала, подкосила даже его.

Рядом с Шалым сидела девушка — и Высику хватило одного взгляда, чтобы понять, кто она такая.

А возле девушки на столе сидела кукла — та самая. И, казалось, кукла очень ехидно блеснула на него своими глазищами.

— Так, — сказал Высик, — насколько я понимаю, вы — Роза Хорватова?

— Да, — ответил Шалый. — Я привез ее сюда, потому что в Ленинграде земля под ней горела.

Высик взял за спинку один из стульев, повертел в руках, потом сел на него верхом, положив руки на спинку.

— Рассказывайте, — сказал он. Внешне лейтенант был воплощенное спокойствие.

Роза стала рассказывать о странных событиях последних дней, начиная с появления поклонника, который оказался сотрудником МГБ, и кончая смертью этого поклонника и возникновением Шалого. Шалый по ходу дела вносил свои изменения и уточнения.

— Понятно. — Высик, все так же не проявляя никаких эмоций, внимательно посмотрел на девушку, потом на куклу. — Значит, вы в Одессе познакомились?

— Да, — сказал Шалый. — И не чаяли снова найти друг друга. Зато теперь не расстанемся.

— Понятно, — повторил Высик. — И как вы это себе представляете?

— Надо что-то придумать, спрятать Розу на время, — сказал Шалый.

— На время? — хмыкнул Высик. — Розу теперь будут искать до скончания ее дней! Я пугать вас не хочу, — обратился он к девушке, — но фактам надо смотреть в лицо.

— Да, — сказала Роза. — Я…

— Что вы сделали с ящиком, в котором приехала кукла? — перебил Высик.

— Я уничтожил этот ящик, — сказал Шалый.

— Почему? По этому ящику можно было, наверное, установить отправителя. Если бы ящик был у нас в руках…

— Но на ящике были имя и адрес Розы, — перебил его Шалый. — Если на нее хотели списать чьи-то грехи или преступления, ящик вполне мог сыграть роль улики: мол, она получила шпионскую посылку…

— На почте все равно будет зарегистрировано, что ей пришла посылка, и что она эту посылку получила, — уточнил Высик.

— Но если нет вещественных следов этой посылки, можно и выкрутиться, — сказал Шалый. — Утверждать, например, что посылку получала не Роза, а какая-то другая девушка, выдавшая себя за нее… Пришла же посылка из подмосковного Дмитрова, если для тебя, лейтенант, это важно.

— Да, — подтвердила Роза. — Я точно помню.

— Нет, — покачал головой Высик. — Вы не помните. Вы не поняли толком, откуда посылка.

— Но почему?

— Возможно, нам удастся на этом сыграть. — В дальнейшие объяснения Высик вдаваться не стал. — Пойдем расскажешь, — сказал он Шалому, — что тебе удалось выяснить на другие темы.

Они вышли в сени, и Шалый сказал:

— Ты извини, командир, за такое… Хотя я виноватым себя не чувствую.

— Разумеется, не чувствуешь, — язвительно отозвался Высик. — Любовь — великое дело. И девушку спасти — святой долг. А какая схема получается, ты не думал? Смотри. Ты знакомишься с Розой в Одессе. После этого вы вместе с Казбеком срочно приезжаете ко мне. Приезжаете, чтобы принять участие в расследовании убийства отца Розы и всех прочих трясках на ухабах, которые у нас здесь начались. Потом ты привозишь Розу сюда, уведя ее из-под носа Ленинградского МТБ, да еще оставляешь за собой труп… Кстати, не ты этот труп сделал?

— Обижаешь, командир? Если бы я…

— Я и не сомневался, что не ты убил этого типа, — кивнул Высик. — Однако спросить об этом должен был… Теперь смотри дальше. Розу мы здесь не утаим. А как только ее увидят да узнают, что хронологически все началось с вашей встречи в Одессе — обязательно вообразят, что мы действуем по сговору с Хорватовым, что девушка прикатила к тебе в Одессу агентом своего отца, с которым поддерживала тайную связь, что я изначально всем врал… Ты же видел, меня едва не прикончили по одному только подозрению, будто мне известно что-то лишнее, я еле-еле выкрутился. А когда они узнают про этот расклад, истолковать который смогут однозначно… Всех расстреляют немедленно: и тебя, и меня, и Розу, и Казбека.

— Хочешь сказать, в Ленинграде Розе было бы безопасней?

— Скорее всего, да, — вполне серьезно кивнул Высик. — И даже больше: если бы она оказалась в ленинградской тюрьме, у нас было бы намного больше возможностей ее выручить. Как ни странно звучит, но это факт. Однако сделанного не переделаешь.

Шалый размышлял.

— Смотри, командир, — сказал он. — Я никого не хочу подставлять под нож, а тебя с Казбеком в последнюю очередь. Дела, согласен, хреновые. Но иначе я поступить не мог. Спрятать бы Розу на день-другой, пока мы не покончим с бандой, а дальше — моя забота. Увезу ее куда-нибудь подальше. Может, и ей, и мне удастся выправить другие документы. Может, удастся за границу перескочить. Гоняясь за контрабандистами, я сам все контрабандные тропки изучил. В общем, как-нибудь исчезнем, и тебя с Казбеком это касаться не будет…

— Не дури! — сердито перебил его Высик. — Исчезнуть — это не выход. Вам с Розой надо зажить открыто, как живут все нормальные люди, и при этом чтобы ни тени подозрения на вас не падало, будто вы были втянуты в секретные дела Хорватова и вовлекли в эти дела нас с Казбеком. Задача не из легких, а?

— Не из легких, — со вздохом согласился Шалый.

— А я эту задачу решу, — заявил Высик. Шалый хотел что-то сказать, но Высик остановил его жестом. — Наши планы придется немного поменять. Брать банду будем не завтра под утро, а сегодня. Готовьтесь. Теперь, что в Щербакове?

— Я выведал все довольно быстро, — сказал Шалый. — Посидел в распивочной возле главной пристани, кое с кем познакомился, выставил на круг, потрепался… В общем, так. В Щербаков свезены в огромном количестве захваченные в конце войны немецкие «фау». Ну, эти снаряды, вроде самолетов без экипажа или ракет, которые летали на двести километров и дальше, до самого Лондона, и бомбили отдаленные цели. Наши их изучают, чтобы взять все хорошее, что есть в их двигателях, для собственных двигателей. Создают улучшенный вариант реактивного двигателя. Для этого и нужен кислород. Задача — создать такой двигатель, который будет доставлять снаряд на тысячу километров и дальше.

— Да, — ухмыльнулся Высик, — недаром говорят, что болтун — находка для шпиона.

— А я не шпион. — Шалый тоже ухмыльнулся, и усики его дернулись. — Я — свой, свой в доску.

— Что насчет дюймовой резьбы?

— Нигде во всем Щербакове не используется. Даже когда с немецкими двигателями работают, идет метрическая резьба. Немцы же используют метрическую систему мер, как и мы, поэтому нет никакого смысла заменять ее на дюймовую.

— Тоже укладывается, — кивнул Высик. Он посмотрел на часы. — Половина второго. Вот-вот за вами пожалуют, чтобы увести в бандитское логово. А я беру Розу — и мы исчезаем. Главное — не смейте погибнуть утром, а с остальным мы справимся.

— Командир… — Высик опять поднял ладонь, останавливая Шалого, но Шалый упрямо продолжил: — Я только одно хочу сказать: я рад, что мы и теперь стоим друг за друга. В мирной жизни что-то происходит, понимаешь, и тот, кто в войну выносил на спине раненого друга, теперь вдруг превращается в сволочь и того же друга предает. А у нас не так, и ради этого можно и жить, и умереть.

— Лучше живи, — сказал Высик и хитро поглядел на Шалого: — Смерть буду рассматривать как предательство. Не только по отношению ко мне, но и к Розе. Пошли.

Они вернулись в комнату, и Высик сказал:

— Роза, ты сейчас уходишь со мной. Куклу захвати. Казбек, Шалый тебе все изложит. К утру — готовность номер один.

— Понял, — сказал Казбек.

Высик и Роза выскользнули из дома, и Высик повел ее обходными тропками. Когда они отошли довольно далеко, Высик сказал:

— Теперь слушай, девочка. Все зависит от тебя. Я думаю, мы тебя вытащим. Но если ты когда-нибудь кому-нибудь сболтнешь лишнее словечко — и себя, и всех нас погубишь. Я-то вообще женщинам в этом смысле не доверяю, но тебе довериться готов.

Высик говорил, понизив голос, и Роза ответила совсем шепотом:

— Я не подведу.

Высик кивнул, и больше не было сказано ни словечка.

Они подошли к Красному химику, и Высик провел Розу в поселок не через центральный вход, а через задний, мимо круглой клумбы с памятником Сталину посередине. Сторож у входа, конечно, спал и видел десятый сон, но Высик не хотел рисковать. Ему совсем не нужно было, чтобы сторож его заметил.

Можно было бы предположить, что Высик поведет Розу к Слипченко. Но Высик, как ни странно, направился к даче «сухого и надменного» Буравникова.

— Возможно, я заходить не буду, — сказал Высик. — Ты зайдешь одна, постучишься, скажешь, что приехала по его вызову. Академик Буравников Юрий Михайлович — давний знакомый твоего отца. И на этом тебе надо стоять твердо: в посылку с куклой было вложено письмо за подписью Буравникова, в котором он извещал тебя о смерти отца и звал приехать к себе. Куклу и ящик ты выкинула, письмо в пути потеряла, потому что бежала сломя голову после того, как практически у тебя на глазах зарезали твоего поклонника…

— Но кукла…

— Куклу дай мне. Вот так. — Они подошли к калитке Буравникова. Несмотря на поздний час, в одном окне горел свет. — Не спит академик. Работает. Может, оно и к лучшему Ступай. Я подожду, пока ты войдешь.

Роза робко открыла калитку и направилась к дому, а Высик, прислонившись к столбу калитки, закурил.

Она поднялась на веранду, постучала в дверь. Минуты через две-три дверь открылась, пропуская ее вовнутрь.

Высик ждал. Прошло еще минут пятнадцать. Дверь опять открылась, в сад вышла высокая худая тень.

— Товарищ лейтенант, где вы там? — негромко позвала тень голосом Буравникова.

— Здесь я, — ответил от калитки Высик.

Буравников подошел к калитке.

— Что за фокусы? — произнес он.

— Девчонке угрожает смертельная опасность, — сказал Высик. — И только вы можете ее прикрыть. Да, это я ее вызвал. Хотите знать почему? — Высик приподнял куклу. — Шарниры у этой куклы, которую Хорватов всюду возил с собой, были отремонтированы, скреплены дюймовыми болтами. Это я заменил их на метрические, два дня назад.

Больше ничего объяснять не понадобилось. Правда, когда кукла блеснула на Буравникова черными глазами, он невольно поежился: не этот ли взгляд он видел в ту ночь, когда… «Нет, не может быть, бред и совпадение», — решил академик.

— Все ясно, — сказал Буравников. — Можете на меня положиться.

— И еще одно, — сказал Высик. — Завтра девчонке надо впервые встретиться со своим будущим мужем. Так мы к вам зайдем.

— А кубик урана?

Буравников спросил так, будто Высик был из «посвященных» и они с ним не раз говорили об этом кубике.

— В очень неожиданном месте, — сказал Высик. — Не буду говорить в каком.

— Для всех будет лучше, если его не найдут. Если он исчезнет.

— Да, — кивнул Высик. — Он исчезнет.

— Скажите, — спросил вдруг Буравников, — вам знакомы такие стихи?

И он продекламировал:

— Нет, — сказал Высик. — Не знакомы. Чьи это?

— Державина. Как видите, он не только Пушкина «заметил и, в гроб сходя, благословил», он еще и такие потрясающие строки писал. А еще — пугачевцев вешал. Вешал безжалостно. Одним из самых беспощадных офицеров был в армии, посланной на подавление пугачевского бунта… И не кажется вам, что его бездна… она какая-то уютная, а? Что по сравнению с нынешними безднами она выглядит совсем игрушечной?

— Не знаю, — ответил Высик. Он покачал головой. — А вы мне тут снились в очень неожиданном виде. Представляете, вы «сучком» меня угощали. И когда вы стали сдирать сургуч с горлышка «сучка», я стал вас заклинать не снимать печать с бездны… Это ж надо такую чушь увидеть, а?

— Возможно, мне и придется снять одну из печатей с бездны, чтобы спасти эту девушку, — сказал Буравников. — Вы к этому готовы? Готовы, что ради жизни одного человека — которая все равно когда-нибудь кончится — весь мир может однажды полететь в тартарары?

— Готов, — сказал Высик. — Мне всегда казалось, что нужно спасать то, что можно спасти в данный конкретный момент. И знаете почему?

— Почему?

— Потому же, почему и вы будете спасать одну девчонку, не думая о судьбах мира. Мы с вами оба убивали, мы оба знаем, что это такое — отнять чужую жизнь. После этого психика навсегда меняется — в ту или другую сторону. У нас она поменялась одинаково.

— И как она поменялась, по-вашему? — в голосе Буравникова мелькнула то ли ирония, то ли… то ли та высшая серьезность, которая иногда принимает вид иронии.

— Мы с вами… — проговорил Высик. — Да, мы с вами оба — веселые волки. Мы можем загрызть, но умеем и жизни радоваться. Играть по-щенячьи. Угрюмым волкам мы враги.

— Да, — сказал Буравников после долгой паузы. — Да. Вы правы. Всего доброго. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — откликнулся Высик и пошел прочь.

А Буравников вернулся к себе и снял трубку с телефона, только нынешним утром наконец установленного и подключенного.

Подмигнув Розе, сжавшейся в кресле, он набрал номер генерала Кандагарова.

— Товарищ генерал? — сказал он. — Да, разумеется, дело срочное, раз я вам звоню в такой час. Когда полковник Алексеев имел со мной странную беседу, я еще не мог уразуметь, в какие игры вы играете. Но сейчас, когда я якобы вызвал к себе Розу Хорватову срочным письмом… Да, девушка сейчас у меня, и примчалась, потому что получила письмо, подписанное моим именем. И я задаю вопрос, зачем вам понадобилось сводить нас вместе, какой антигосударственный заговор вы хотите нам приписать? Ах, вот как? Признаться, я верю вам, что вы тут ни при чем, потому что на вас все это уж очень непохоже… Нет, девушку я никуда от себя не отпущу и буду заботиться о ней, как отец. И еще, признаюсь, у меня возникла мысль, что вы могли попробовать поддеть меня на какой-то крючок, решив, что я пытаюсь скрыть от вас результаты исследований. Могу вас заверить, что это не так. Я и вас, и кого угодно в любой момент ознакомлю со всеми результатами. Но должен повторить то, что сказал полковнику: результаты эти — предварительные, их ученые предпочитают не показывать, чтобы не подавать ложных надежд… Да, связанное именно с этой темой. Да, перспектива есть. Да, я это сделаю. Должен предупредить об одном: неудачный эксперимент может привести к страшным, катастрофическим последствиям. Какого рода катастрофическим? Предпочел бы изложить вам это лично. Если вы и другие люди, ответственные за осуществление проекта, решите, что стоит рискнуть, я продолжу работу в указанном направлении. Да. Да. Всегда рад. До свидания.

Положив трубку, он повернулся к Розе.

— Тебе ничего больше не грозит. И про труп твоего ленинградского «поклонника» забудут. Будешь жить как жила.

— Спасибо… — пробормотала Роза.

— Пойдем, я покажу тебе твою спальню, — сказал Буравников, пресекая любую возможность дальнейших изъявлений благодарности.

А Высик, вернувшись в отделение и усадив куклу на прежнее место, в углу за «буржуйкой», призвал весь свой «штат», которому доверял: Илью, Берестова и двух сержантов, Блинова и Жигулина.

— Значит так, — сказал он. — Открываю вам секрет, которого вы до сих пор не знали. Я внедрил в банду Кривого двух своих людей, они работают уже больше недели. Сейчас банда находится вот здесь, — Высик указал по карте, — в бывшем постоялом дворе, и мы немедленно выезжаем на ее уничтожение. Почему немедленно? Чтобы взять бандитов в кольцо и не давать им улизнуть до того, как прибудут автоматчики. Сами видели, какие они хитрые, эти гады. Могут и среди ночи место сменить. Нас мало, банда большая, поэтому надо очень точно выбрать места, в которых мы засядем. Чтобы вести огонь из хороших укрытий, если бой завяжется до прибытия автоматчиков, и чтобы каждый из нас мог сдерживать по три-четыре человека, а то и побольше. Правда, к нам присоединятся мои люди. Запомните: один — с золотыми зубами, второй — с щегольскими усиками. По ним не стрелять, если побегут в сторону кого-то из вас. Вопросы есть?

— Нет вопросов, — за всех ответил Берестов.

— Тогда вооружайтесь всем, чем можно, и запасы патронов чтоб были, а я звоню в райцентр, прошу срочно поднять спецотряд. Получится, — Высик поглядел на часы, — что автоматчики прибудут где-то через час после нас. Этот час нам надо продержаться во что бы то ни стало.

Его подчиненные закивали: мол, продержимся.

И тут зазвонил телефон.

— Да?.. — сказал Высик, сняв трубку.

— Не спишь, как всегда? — услышал он голос опера. — Это хорошо. Слушай, мне тут странный запрос пришел из Одессы. Спрашивают, действительно ли твои бывшие разведчики, а до того знаменитые уголовники, известные под кличками Казбек и Шалый, отбыли в твое распоряжение? Если нет, то надо их объявлять в розыск, потому что, получается, они взялись за старое…

Высик похолодел. Как хорошо, что он назначил взятие банды на сегодня, а не на завтра! Если утечка информации из райуправления действительно существует, то завтра к вечеру бандиты уже узнали бы, что Казбек и Шалый — люди Высика. Но и сейчас все висело на волоске…

— Все точно, — сказал он. — Используя их опыт разведки, а также их послевоенный опыт службы в погранвойсках МГБ, я внедрил их в банду Кривого. Только что я получил весточку от них, что они находятся в главном логове банды. Это — бывший трактир за старой дорогой на северо-запад, что проходит в лесу мимо Бегунков. Я как раз собирался вам звонить, чтобы вы срочно высылали автоматчиков. Сам я вместе со своими людьми уже выезжаю — следить за бандой и сдержать ее, если Сенька до появления автоматчиков захочет смыться. Прикажите автоматчикам следить, чтобы Казбека и Шалого не подстрелили. Их приметы… — И Высик повторил приметы своих разведчиков.

— Молодец, — похвалил опер. — Но как же это ты мне ни словечком о своей задумке не поведал, не говоря уж о письменном докладе? Нехорошо, субординацию нарушаешь.

— Я не знал, выйдет из этого что-нибудь толковое или нет, и не хотел заранее хвастаться, какой я умный, — четко отрапортовал Высик, отметив про себя, что опер, в обычном своем стиле не преминул найти со стороны Высика нарушение — теперь что ни случись, а опер не виноват.

— Ну, может, и прав был, что поосторожничал, — великодушно признал опер. — Ладно, не будем рассусоливать. До встречи на месте.

И он положил трубку.

Высик медленно опустил трубку на рычаг и оглядел свой маленький отряд.

— Ну, — сказал он, — вперед! Благословясь…