Легальный нелегал

Глава 9

Советский Ташкент мне нравился больше: шумный, многоголосый, яркий, многонациональный и тёплый, пропитанный дынным ароматом, славный своими истинно восточными базарами, уютными чайханами и тенистыми парками, дающими прохладу и успокоение арыками, старыми, много повидавшими карагачами и гостеприимством.

Нынешний Ташкент поражал строительными лесами, котлованами, вырубленными скверами и чинно бредущим коренным населением, сбросившим в тяжёлой многовековой борьбе имперское иго.

Остановились мы у Майкиной сестры Зины. Стол был накрыт в евразийском стиле: плов соседствовал с котлетами по-киевски, румяная самса красовалась рядом с хлебом, литровая бутылка водки в окружении пивных бутылок надменно возвышалась над чайником.

Свояк Виталик, разливая пиво в стаканы, патриотично заявил:

— Рекомендую, шестой пивзавод, лучшее в Узбекистане.

Трое суток, с короткими перерывами на сон, под неодобрительными взглядами сестёр, я и Виталик радовались встрече, кричали «ура», обнимались и целовались по-брежневски.

На четвертое утро в услужливо поднесённом супругой зеркале увидел незнакомое опухшее, щетинистое, помятое подобие человеческого лица. На вопрос, что это за тип и как эту рожу зовут, сёстры хором пропели:

— Его зовут свином! А другой свин лежит рядом.

Затем последовала Майкина команда:

— Марш в ванную, через два часа едем в село, к маме!

Свояк, тяжело переживая расставание, называл двух сестер зондерфюрершами, тёщиными дочками, а также разобщителями сплочённого, добропорядочного мужского коллектива. На прощание, лобызаясь у двери, Виталик трогательно напутствовал меня:

— Ты, Колюнь, береги себя там и не поддавайся на провокации тёщ — щи…

В селе, где в своем доме властвовала мать моей супруги, провели неделю, за которую успел окрепнуть и посвежеть. Свободное время, не занятое каторжными земляными работами в огромнейшем огороде, посвящал рыбалке.

Отсидев несколько часов на берегу, возвращался на временную базу, где нетерпеливо выписывая круги, поджидал меня с уловом общий любимец кот Борис, и где царил строгий порядок и распорядок.

Время близилось к любимому, всенародному, долгожданному празднику — Дню Независимости. Однако для себя мы посчитали более важным не подготовку к этому дню, а приобретение до начала учебного года квартиры. Оставив детей у бабушки с дедушкой, двинулись в столицу.

Объявлениями были обклеены все столбы, заборы, стены домов, витрины, в которых русскоязычные граждане оповещали коренное население о продаже жилья, мебели и гаражей. Уезжали кто в Россию, кто на Украину и в Белоруссию, а кто и дальше — в Европу и Штаты. Этот отъезд больше походил на исход, чему местное население чрезвычайно радовалось.

Купив всего за три тысячи долларов двухкомнатную квартиру, сделали косметический ремонт. Дождавшись прихода контейнера, обставили жильё прежней мебелью. Майка устроилась учительницей математики в школу, устроила туда же старшую дочь. Младшую, после долгих уговоров сначала её самой, а потом уговоров и подкупа чиновника, ведавшего дошкольным образованием, отдали в детсад.

В конце августа оформил пенсию и начал рыскать по городу в поисках работы.

Утро тридцать первого августа началось стандартно и не предвещало сюрпризов. Солнце, всплыв в Тихом океане, прочертило на небе дугу, зацепилось своим краем за вершину Чаткальского хребта и начало своё восхождение. Махаллинские петухи, прочистив горло, перекликнулись меж собой, воинственно захлопали крыльями. Воробьи, нашедшие ночной приют на орешине, звонко зачирикали, то и дело приводя в порядок пёрышки. Голуби, часто кланяясь голубкам, надувая грудь и басисто гугукая, затеяли любовную интрижку. Муэдзин, заунывным голосом всполошив всю округу, призвал правоверных к утренней молитве.

До одиннадцати утра каждый из нас был занят своим делом: старшая дочь под вздохи младшей дочери собирала ранец к походу в школу, их мать колдовала у плиты, я же, отработав на груше серию ударов, собрался на базар.

Ровно в одиннадцать часов от адских, рвущих мозг и нагоняющих панику звуков задребезжали стёкла. Из детской комнаты, едва не выбив дверь с петель, выбежали девочки. Из кухни, до этого резавшая мясо и овощи, с кухонным ножом и оттого похожая на палача, выбежала Майка. Слившись в одно целое, с ужасом в глазах, Майка с детьми гипнотически застыли.

Сконцентрировав волю, на цыпочках стал красться к открытому балконному окну. Преодолев полметра, упёрся грудью в упругую волну, исходящую от дико ревущих карнаев; в барабанные перепонки, вызывая боль в ушах, ударил грохот барабанов; нечеловеческие вопли вызвали дрожь в теле. Украдкой, как это проделывают в фильмах шпионы, преступники и любовники, выглянул сквозь тюлевую занавеску на улицу…

Счастливые, смеющиеся жильцы окрестных домов, высыпав во двор, крепко обнимались, целовались, поздравляли друг друга с праздником Независимости, о котором так долго мечтали они и до которого не дожили их великие предки.

Заразившись эмоциями народа, с торжествующей оскаленной улыбкой высунулся по пояс из окна. Всхлипнув, проглотил комок, подступивший к горлу. Вытерев глаза, с чувством выкрикнул:

— Да здравствует Президент Ислам — ака! Цвети и процветай родной Узбекистан! Ур — ра!

Мои душевные порывы оценила взбурлившая толпа. Ответив на выкрик могучим гулом, нарядно одетые граждане предложили покинуть душное жилище и присоединиться к общему ликованию.

Мой порыв не оценила Майка. Оттащив от окна и втащив в комнату, строго спросила:

— К чему цирк устраивать?

На это ответил подслушанной на улице фразой:

— Э — э–э, женщина, с мужчиной как разговариваешь?!

И добавил от себя:

— Я должен жить радостями народа и приобщаться к великому!

Неслыханную дерзость Майка всерьёз не приняла. Сунув мне пакет, скомандовала:

— На базар, шагом марш. Без сметаны не возвращайся!

Выйдя из подъезда, поздоровался с народом, пожелал им счастья, процветания, лёгкой жизни. Граждане, пожелав того же, приобняли меня и потащили к столам, за которыми молчаливо и чинно сидели белобородые, чернобородые, рыжебородые старцы, а также завидующая их растительности молодёжь. Подав миску плова, налив из чайника в пиалу водку, аксакалы потребовали согласно новой традиции произнести речь. Такой речи мог позавидовать любой национал-патриот, и чего там только не было! Разинув рты, слушатели внимали, как я клеймил русских оккупантов, высмеивал их имперские амбиции, гневно высказался в адрес нынешней Москвы, не терявшей надежды и дальше эксплуатировать великий узбекский народ и вывозить её неисчислимые богатства. Прошелся по бывшим национальным героям, жизни которых отняли красные комиссары и их пособники красноармейцы. Не забыл и нынешних патриотов, бросивших вызов империи. А когда выкрикнул хвалу в адрес великого сына узбекского народа и её президента Ислама Абдуганиевича, народ дружно встал и зааплодировал.

Домой вернулся, как было приказано, — без сметаны. Слушая упрёки супруги, глупо улыбался, часто икал, выдыхал гадчайшие запахи, однако думал я трезво.

Отметив очередную годовщину с размахом и помпезностью, народ занялся кто чем. Школьники и студенты засели за парты. Хлопкоробы, разогнув натруженную спину, поглядывали в сторону казахской границы, за которой килограмм сырца стоил раза в три дороже. Парламентарии в тюбетейках и костюмах, гордо поглядывая на жестяной глянец медали, врученный им накануне праздника, занимали дорого купленные места и сочиняли очередной закон в угоду любимому президенту. Писатели от мала до велика открывали чистую страницу, обмакивали по многовековой традиции перо в чернила и писали повести о неповторимом героическом народе. Историки, выполняя заказ, писали о порабощении, притеснении и гонении узбекского народа; о гениальности первого президента независимого государства, разоблачившего козни Москвы, его всевидении и всеведении, его роли и месте в современной истории и международной политике. Служители культа доказывали прихожанам святость верного сына Великого Народа Ислама Каримова. Супруга, нарядная и цветущая, как майская роза, отвела упиравшуюся младшую дочь в садик и, забежав за старшей, отправилась в школу. Я же пошёл в Сбербанк за причитающейся мне пенсией.

Стоя в очереди неунывающих офицеров и прапорщиков в запасе, познакомился с одним товарищем полковником. Получив в кассе каждый свою долю, вышли на улицу. Я, как младший по воинскому званию, попросил разрешения обратиться. Получив его, назвал звание, фамилию и предложил по узаконенной в СНГ традиции обмыть пенсию, на что товарищ полковник отреагировал словами:

— Знаю недалеко отсюда забегаловку, туда бывает завозят свежее пиво, пошли.

Пройдя небольшой базар, вышли к пивной.

Новый знакомый представился Иваном Петровичем и предупредил:

— Деньги не светить, о политике не болтать, ухо держать востро, в споры не вступать.

На правах старшего полковник разлил на треть в стаканы водку с перламутровым нефтяным оттенком. Стукнув своим стаканом мой стакан, сказал, что рад пополнению рядов военных пенсионеров. Посолив крупной солью редьку, освободив лёгкие, тот выпил. Тяжело замотав головой, крякнул, отправил в рот закуску. Хрустя овощем, дал оценку зелью:

— Дрянь страшная, прёт ацетоном, керосином и чёрт знает ещё чем. Дешевейший самопал, а цена в переводе на афгани, как в кабульском гарнизонном магазине.

— Ничего, — сказал я, — в авиации доводилось спирт пить, осилю и это.

— Тогда догоняй.

Выпил. Мгновенно огонь ожёг гортань, прожёг, как мне показалось, желудок и растворил печень; на глазах выступили слёзы, лоб прошиб обильный пот, и лицо пошло горячими пятнами.

Иван Петрович сунул мне в руку редьку.

— Зажуй, облегчит.

Вытерев слёзы, признался:

— Думал, окочурюсь. Никогда не пил такое вонючее пойло. Самогон из томатной пасты и то легче.

Иван Петрович успокоил:

— Ничего, привыкнешь, всё равно лучшего нет. Видать, из дерьма водку делают, нехристи.

После второго захода водка показалась уже не такой вонючей, а после показалась нектаром.

— Были в Афгане, значит? — спросил полковника, обмакивая кубиками нарезанный хлеб в соль.

— Приходилось.

Встав из-за стола, Иван Петрович сказал, что сейчас вернётся, и просил присмотреть за барсеткой. Вернувшись с небольшой вяленой красноперкой и двумя бокалами пива, сказал:

— Шестой пивзавод, лучшее в городе.

Плохо контролируя своё поведение, я не удержался, захохотал.

Набычившись, полковник строго осведомился:

— Надо мной что ли потешаешься?

Стерев со рта крошки хлеба, объяснил Ивану Петровичу причину своего веселья.

Народ в забегаловке не убывал, он пополнялся новыми, измученными жаждой посетителями. Оценив ситуацию, полковник скомандовал:

— Давай, майор, на воздух!

Русские своих не бросают, и не только на войне! Подъехав издалека, так, чтобы не было обид, вызвался проводить Ивана Петровича. Ненавязчиво придерживая его за локоть, слушал.

— Меня, Коля, попёрли со службы и отправили на пенсию за несговорчивость и прямоту. Говорю им, что лучше сделать так, мол, и так, они ни в какую. Мы, мол, сами теперь знаем, как и что делать, у нас, дескать, и без вас, русских, очень скоро появится боеспособная, а главное, национальная армия.

Иван Петрович вскипел:

— Коля, да куда им без нас — стержня! Выдерни этот стержень, тут же развалится их национальная армия и всё остальное. Они меня, словно ненужную вещь, выбросили на пенсию в две с половиной тысячи сумов[1] и думают, что приди на замену мне или другому профессионалу какой-нибудь нацкадр по имени Насрулло или Базарбай, так он тут же, не сходя с места, создаст могучую и непобедимую армию. Фиг с маслом!

Скрутив дулю, показав её впереди себя, а потом продемонстрировав фигуру в стороны, подытожил:

— Для этого мозги нужно иметь!

К дому, в котором жил отставной полковник, подобрались часам к семи, но до подъезда не дошли. Сидевшие на скамейке четверо весьма упитанных, загорелых от природы граждан заржали. Один из парней, отличавшейся от своих товарищей крупной лысой головой, вальяжно развалясь, поманил пальцем Ивана Петровича:

— Э, Иван, иди сюда.

Остальные, хлопая себя по задницам, радостно завыли. Лысоголовый, плюнув нам под ноги, демонстративно высморкался. Презрительно скривив толстые губы, протянул:

— Э-э, какой ты воин? Ты пьяный русский свинья и друг твой такой же хайвон, скотина. Мы сейчас тебя, Иван, резать будем, говорят, у русских кровь белый и холодный, проверять хотим.

В не проветрившейся от алкогольных паров голове забились две мысли: «Бить» или «Не бить». Победила первая. Однако мой боевой порыв погасила спокойная команда старшего по воинскому званию:

— Отставить. Сам разберусь.

Как щитом загородив меня собой, Иван Петрович обратился к молодому и наглому соседу с мирной речью:

— Адыл, мы же соседи, десять лет под одной крышей живём. Ты же в гостях у меня бывал, книги просил почитать, дядей Ваней называл. А сейчас позоришь меня и товарища моего молодого срамишь. Что с тобой произошло?

Плюнув на туфли полковника, лысоголовый истерически завопил:

— Э-э-э, ты нам уже не сосед. Сейчас мы уже… отдельные… э-э… независимые. Езжай давай на свою урус-землю, а это наша земля. Хватит жрать наш хлеб!

Русский характер полковника унижений не потерпел. Не выхватив, а именно хапнув из барсетки… пистолет, Иван Петрович, передернув затворную раму, дослал патрон в патронник. Прокричав: «Всех перестреляю, гады», бросился за удирающими и дико вопившими басмачами.

Я побежал тоже, но не за обидчиками, а за полковником, размышляя на ходу: «У этих удальцов свои национальные, давно сформировавшиеся поведенческие особенности, одной из которых является забывчивость. Однако ситуация, в которую влипли эти дурни, воскресила их генетическую память. Такое кино по телику не увидишь, артисты так не бегают и от страха так не вопят! Обычно нашкодившая шпана разбегается в разные стороны — больше шансов быть не пойманными, а эти идиоты ухающей и пукающей толпой побежали в сторону гаражей… Так-с, размышления оставим на потом, нужно выручать из беды полковника и спасать от смерти уродов!»

— Стой, поганцы, всё равно догоню-у-у… — раздавалось метрах в двадцати от меня.

— Вай-ай-ай, — неслось метрах в пятидесяти от Ивана Петровича.

Придав скорость ногам, догнал задыхающегося полковника, крепко обнял его, развернул к себе, забрал оружие. Вдруг Иван Петрович задрожал. Опустив седую голову, глухо, сквозь зубы зарыдал. Мне стало неловко. Я был в растерянности. Меня пробила волна не жалости, нет! — меня пробила волна какой-то необъяснимой нежности к этому человеку. Так и стояли: молодой и пожилой русские офицеры, как, может, вот так же стояли наши предки на Шипке, под Баязетом, Хивой, Севастополем и Эрзерумом, под Москвой и Курском!

Наконец, очухавшийся старый вояка виновато произнёс:

— Извини, Коля, слезу дал, нервы ни к чёрту не годятся.

«Вот даёт! Чуть было не отправил к праотцам нескольких басмачей, а он о гордости уроненной думает», — удивился полковнику.

Квартира у Ивана Петровича оказалась трёхкомнатной, но практически свободной от мебели. Опережая мой вопрос, тот пояснил:

— Жена в Москве, у детей. Барахло всё распродали за гроши, теперь очередь за квартирой.

Прошли на кухню. Хозяин квартиры достал из армейской тумбочки фляжку.

— Со старых времён берёг как НЗ.

Присев на табурет, я спросил:

— А чего это соседи у Вас такие агрессивные?

Вздохнув, Иван Петрович пожал плечами:

Сам пытаюсь разобраться. Я их десять лет знаю. Были, конечно, конфликты между соседями, но до такого хамства не доходило, осмелели от чего — то. Может, Ельцин снова в лужу спьяна сел или Каримову где — нибудь да кто — нибудь орден какой — нибудь вручил. Жена моя, Иришка, как — то сказала, что пришла пора уезжать домой, в Россию. Я-то всё по командировкам да инспекциям разъезжал, приглядываться к происходящему времени не хватало, и над её испугами лишь посмеивался да приговаривал, мол, всё образуется. Вот и образовалось, вот и доигрались в братство народов!

Махнув рукой, полковник оттуда же, из тумбочки, извлёк сто лет невиданные алюминиевые кружки. Разлив спирт в посуду, до́бро и в то же время грустно улыбнулся, встал. Выпрямив спину, кивнул на север, поднял кружку и тихо, без позёрства, но от всей души произнёс:

— Давай, Коля, по русскому обычаю выпьем за матушку нашу — Россию.

Выпили. Вторую выпили за офицерскую честь, а третью молча и тоже по обычаю. Закусив помидором, Иван Петрович свалил в одну кучу и прошлое, и настоящее, и будущее:

— Думаешь, не обидно такое слышать, Коля? В моём батальоне под Кандагаром больше половины личного состава состояла из узбеков и таджиков, но в авангарде они не шли. Кого я первым посылал под пули духов? — Пацанов из Рязани, Калуги да Вологды. А почему? От природы нашей русской, да от жалости к другим, но не к себе и себе подобным. А теперь видишь, куда всё повернули! На каждом углу только и слышишь об исключительности узбеков, об их какой-то особой истории. Это теперь их национальная политика. Ты, кстати, слышал, что творится на авиационном и других заводах? Нет? Русскоязычных специалистов выживают, а на их место ставят не умеющего даже включить станок, какого-нибудь Умурзака из тёмного кишлака, закончившего девять классов. По их понятиям станок сам будет вытачивать детали, надо только стоять с пиалой чая рядом и поплёвывать насваем. Тьфу! Тошно становится от всего этого. Вот дети жену и забрали, требуют, чтобы я тоже приехал поскорее.

Разлив остатки по кружкам, Иван Петрович потребовал:

— Пушку мою верни, забудешь.

Передавая оружие, прочитал вслух гравировку, сделанную на рукоятке.

— Первый раз держу в руках именное. За что?

Улыбнувшись, полковник ответил:

— За Бородино!

Видя, что я нахмурился, тот поспешил шутку сгладить:

— Не обижайся. Ты же сам офицер и знаешь, что есть вещи, о которых этак лет пять лучше умалчивать. Одним словом, получил оружие в Афганистане, а вручал мне его лично генерал Громов.

— Те обормоты не пожалуются? Всё же боевое оружие.

— Уже жаловались участковому, говорили, мол, в их доме живёт русский старый бандит, у которого целый арсенал оружия, просили меня в каталажку посадить. Обошлось. Капитан, участковый, мужик толковый, проверил документы, да совет дал — сдать ствол в РОВД. Только патроны-то у меня холостые, боевые давно выбросил, от греха подальше.

— Чего же тогда побежали за ними?

— Забыл в горячке, что в обойме холостые, а побежал по привычке в атаку бегать.

После этого случая с Иваном Петровичем встречались довольно часто. Общение с ним носило не только информационно-коммуникативный характер, между нами сложились дружеские отношения, определённые многими факторами: социальной позицией, жизненным кредо и единством взглядов на многие проблемы.

В один из дней, болтаясь по улицам, не пропуская объявления о продаже легковых машин, наткнулся на одно, крайне меня заинтересовавшее, но не самим текстом:

«ЮРИДИЧЕСКАЯ ПОМОЩЬ!!! НЕДОРОГО!!! ПЕНСИОНЕРАМ СКИДКА!!!»

А восклицательными, многообещающими знаками.

До указанного в объявлении адреса доехал на трамвае. Очередь за недорогой юрпомощью, в которую влился, состояла в основном из людей солидного возраста.

— Вы тоже к юристу? — подозрительно спросила стоявшая в хвосте очереди старушка.

— Лично к нему. Слышал о нём хорошие отзывы. Может, поможет, а?

— Он в основном помогает пенсионерам, говорит, что у него за нас душа плачет, а молодёжь гонит.

— Так я тоже на пенсии…

Тыча на меня пальцем, бабушка рассмеялась.

— Бездельник ты, а не пенсионер. Не стыдно с нами, стариками, в очереди стоять? Шёл бы работать, вот тогда пенсию заработаешь.

— Да пошутил я. Мне к юристу по сложному вопросу нужно.

— Он тебе за доллары любой документ сделает, точно говорю, — переходя на шёпот, поделилась секретом всё знающая бабушка.

После часового ожидания наконец попал на приём.

Юрист оказался на редкость понимающим и всемогущим: да, он имеет возможность через авторитетные связи помочь приобрести гражданство и за всю работу берёт всего пятьсот долларов.

— А чуть дешевле не будет, а?

Юрист в раздумье поскрёб пальцем макушку.

— Никак нельзя, дорогой, — ответил ака. — Очень тяжело сейчас стало, всем надо платить.

— А сколько времени ждать надо, ака?

Ака ответил без промедления:

— Две недели ждать надо, не меньше.

— Согласен.

— Деньги принесёшь сегодня.

— Хорошо, ака…

Две недели пролетели, а с ними закончился сентябрь. В ожидании паспорта подходил к концу октябрь. На моё подобострастное:

— Скоро паспорт мне купите, уважаемый ака?

Ака отвечал стандартной, много раз сказанной фразой:

— Ещё надо подождать!

— Сколько, год?

Приняв вопрос за шутку, тот громко рассмеялся. Затем, надув щёки, заявил:

— Пока хлопок не уберут с полей.

— Не понял.

— Э-э, как не понять. Весь паспортный стол отправили на сбор урожая.

Хмурым ноябрьским вечером, прослушав по телевизору новости, я возликовал. Диктор торжественным голосом обнародовал текст поздравительной телеграммы, в которой президент поблагодарил хлопкоробов, механизаторов и руководителей всех мастей с досрочным окончанием хлопковой страды.

На следующее утро нанёс визит в контору, продумав по дороге благодарственную речь, с которой обращусь к глубокоуважаемому Анвару-ака. Пробившись сквозь драчливую очередь и быстро захлопнув за собой дверь, увидел кислую, помятую физиономию юриста. Сердце защемило в нехорошем предчувствии, руки, изготовленные для рукопожатия, опустились. Рухнув на стул, спросил упавшим голосом:

— Что, Анвар-ака?

— К Новому году будет готов твой паспорт, не раньше, — выдохнул перегаром ака.

Меня это не устроило. Подав торс вперёд, прошипел:

— Не надоело лагман на уши вешать? Деньги верни!

Услышав магическое слово «деньги», конторщик взлаял:

— Пош-шёл к шай-тану! Какие деньги? Ты разве мне их давал, а? Может, тебе приснилось, а? Может, пропил ты их с алкашами Ивановыми, Петровыми и… как его, шайтан возьми… Сидоровыми. Давай иди отсюда, пока милицию не вызвал.

Приятно улыбнувшись, притянув юриста за лацкан пиджака к себе, попрощался:

— Ладно, аферюга, до скорого свидания.

На улице, спрятавшись от ветра и дождя, набросал план дальнейших действий. Сказав: «План «А» и план «Б» готов», двинулся в сторону забегаловки.

Присев за стол, медленно попивая пиво, высматривал кандидатуры для задуманной акции. После короткого раздумья выбрал мрачную, небритую, ругающуюся на блатном жаргоне троицу. Выставив угощение, ввёл парней в курс дела. После достигнутого соглашения распределил обязанности, провёл обстоятельный, как перед боевой операцией, инструктаж. На прощание сказал им:

— Братва, если не подведёте — выставлю премиальные.

К десяти часам следующего утра в условленном месте меня нетерпеливо дожидалась боевая группа. Построив бойцов-добровольцев, проверив их экипировку, воскликнул:

— С такими орлами можно свергать любое неугодное правительство! Вперёд.

Марш-броском преодолев расстояние до объекта, остановились. Пока бойцы приводили в порядок дыхание, я подошёл к толпе старушек, призвал их ко вниманию:

— Граждане! Сегодня приёма не будет. К адвокату приехал ревизор. Расходитесь по домам и приходите завтра.

Недовольно ропща, старушки разбрелись.

Согласно диспозиции выставил наружное наблюдение и дал особое указание:

— Говори посетителям, что юриста сегодня не будет, мол, его кошка выходит замуж за соседского кота.

Бойцы заржали. Нетерпеливо переминаясь, спросили знаками: «Когда в дело? Стоять холодно».

Оставив двух бойцов в коридоре, без стука вошёл в кабинет, с ходу продолжил вчерашний разговор:

— Ака, деньги придётся вернуть, раз паспорт не можешь сделать!

Ака увидел во мне родственника: широко раскинул руки, изобразил улыбку, привёл в готовность губы для поцелуев, прогнусавил:

— Какой встреча! Я даже не сразу вас узнал, дорогой брат!

— Брось выделываться. Бабки на стол, и разбегаемся, как в море корабли.

— Зачем море, — начал было юрист, но тут в его голове что-то щёлкнуло, рот перекосился в злобе, и вместе со слюной он изрыгнул угрозу. — Я милицию вызову, раз вчера ничего не понял. Ты вымогаешь у должностного лица деньги! Ты бандит, хулиган и очень плохой человек. Где расписка-масписка, где моя подпись-модпись, где фамилия-памилия на бумаге, а? Ничего нет. Давай, иди.

Согласно пункта, предусмотренного мирным планом «А», приложив руку к сердцу, начал канючить:

— Ака, поймите и знайте, что я Вас очень уважаю и очень люблю. Вы самый грамотный и честный юрист во всей стране, — показал большим и указательным пальцами размеры республики. — Я бы не стал деньги просить назад, но жена из дома прогнала, целую неделю сижу на воде и лепёшке. Домой боюсь идти, жена бить будет.

При этом состроил такую рожу, что её зеркальное отражение самому понравилось. Посчитав посетителя совсем за никудышного, на которого смеет поднять руку женщина, аферист от юриспруденции презрительно скривился, надулся, выставил живот вперёд. Топнув ногой, показал на дверь, сплюнул, разразился для начала язвительным смехом, потом проскрипел:

— Э-э, ты, вижу, совсем тряпочный, раз женщин боишься. Если так, зачем ко мне посмел прийти — к настоящему мужчине, а? Давай иди, пока я тебя калека-малека не сделал, пока почка-мочка не отшиб.

Считая тему закрытой, тот схватил ручку, взял какую-то тетрадь, открыл её наобум, придал лицу выражение усталости, занятости и другие, более тонкие оттенки.

— Ладно, дорогой ака, не хочешь по-хорошему, тогда извини, будет тебе план «Б».

Открыв дверь в коридор, крикнул:

— Братва, давай сюда! И Коляна с наблюдения отзовите, да двери изнутри заприте.

Отряду, заполнившему кабинет и рвавшемуся в дело, сказал:

— Господа, по морде этого хмыря не бить. Почки, печень и всю его гнилую требуху не жалейте. Усекли?

Господа кивнули.

— Костян, — обратился к самому крупному бывшему зеку, — щипцы взял? Ты, Вован, будешь язык ему резать, делай это подольше. А то в прошлый раз, помнишь, ты магазинщику уши отрезал слишком острым ножом, тот, наверное, боли не почувствовал. А тебе, Колян, придется труп сжечь прямо на этом столе.

У нормального человека в экстремальной ситуации обычно происходит мобилизация всего организма: включаются воля и интеллект. Имея такие мощные средства, остроту ситуации можно или притупить, или вообще исключить. Этот же ака на угрожающую ему опасность отреагировал по-своему: сначала подскочил на стуле, затем сел, уставился на подмоченные брюки, дёрнулся назад. Ударившись головой о стену, подвыл, громко икнул, повалился боком на сейф. К моему испугу изо рта юриста потекла вязкая слюна, закатились зрачки. Однако это не остановило видавших и не такое зеков. Уподобившись патологоанатомам, бригада, осмотрев тело, приступила к делу. Самый бойкий, мною окрещённый Колян, зашёл к телу с левой стороны, схватился за ухо и закричал в него, как в телефонную трубку:

— Ты зачем, гнида, деньги у хороших пацанов жилишь? За это мы тебя на перо поставим, усёк?

Здоровяк Костян громыхнул кулачищем по столу, отчего лопнуло стекло и посыпались карандаши. Вован, втиснувшись между сейфом и стеной, сосредоточил внимание на голове пришедшего в себя пациента. Жутко оскалившись, ухватился пятернёй за челюсть. Засунув грязные пальцы другой руки в рот дурно запахшего юриста, заботливо спросил:

— Тебе язык совсем отрезать? А может, ухо? Чего мычишь, высовывай язык, погань!

Не выдержав такого напряжения, Ака впал в полную прострацию.

В дело вступил я, сказав:

— Ишь как ака в штаны наложил! Перед вами, братья, уже не человек. Куда делась его бравада, куда исчезла его гордая до этого жизненная позиция? Этой визитки больше нет. Чуть нажали, и вся гниль засочилась наружу.

Братья ничего не поняли, переглянулись, засучили рукава…

Позорная и срамная комедия закончилась тем, что кое-как ожившее тело в модном костюме непослушными пальцами извлекло из ящика стола ключ от сейфа, открыло его и, глядя на нас перекосившимися от ужаса глазами, пустило ручьи слёз. Из его лишённой фонации речи сквозило: «Всё берите, только шкуру не дырявьте, и требуху мою ненаглядную наружу не выпускайте!»

Вынув из конверта заокеанские деньги, я отсчитал пять банкнот. Положив остальное обратно, под ропот бойцов запер железный ящик, громко припечатал ключ о разбитое стекло.

— Давай на выход, братки! — скомандовал группе. — На улице объяснюсь.

Не прочесть на прощание короткую нотацию ворюге непедагогично, что я и сделал:

— Смотри, мерзавец, обманешь какую старушку — лично тебя отправлю к прадедушке. Если думаешь, что не узнаю об этом, ошибаешься, собачий сын. Я за твоей шарагой наблюдение установил.

Оборвав телефонный шнур, положил в свой карман. Выходя из кабинета, предостерёг его хозяина:

— Капнешь ментам — если не я, то мои пацаны тебя достанут и вот этим телефонным шнуром удавят.

На улице меня ждали упрёки:

— Не дал нам разжиться, нехорошо это, не по понятиям!

— Братва, предъяву изложите на бумаге, а сейчас надо уносить ноги, хмырь очухается, легавым может настучать.

Через двадцать минут быстрого галопа зашли в ближайшую забегаловку. Заказав крепкий напиток с закуской, произвёл разбор операции.

— Сработали грамотно, чётко и слажено, и за это благодарность. Насчёт претензий ко мне, отвечу так: чем, поступи мы иначе, были бы лучше того чмушника? Та гнида мерит всех на свой костюм, и бомбани мы всю кассу, вся ответственность легла бы на нас.

Не прочитав на лицах слушателей и намёка на осознание услышанного, упростил мысль.

— Этому негодяю старые люди последние копейки приносят в надежде получить помощь. Значит, по вашему понятию надо ограбить немощных стариков? Ну как, дошло?

Бывшие зэки, одобряя мой поступок, дружно загалдели, выразили готовность создать своё мини-подразделение Робин Гудов для борьбы с хапугами и рвачами, предложили мне должность командира. От предложения возглавить спецотряд отказался. Вручив каждому договорную сумму, услышал:

— Подвернётся какая работа, дай знать, мы тут постоянно.

Направив стопы к подземке, подверг критике свои действия: «Вместо того, чтобы учёбой заняться, занимаюсь уголовно наказуемыми вещами. С другой стороны, оставлять этому ангелу в тюбетейке свои кровные деньги — безответственно! Я совершил ошибку с самого начала. Зная их язык, не учёл, а вернее, подзабыл за годы службы их нравы, повадки и традиции, приобретённые за столетия и усовершенствованные за годы независимости, а именно: патологическую любовь к наживе, обман ближнего, а тем более дальнего, переоценку своих и возможностей своего покровителя, пренебрежение к слабому или нижестоящему на социальной лестнице, но униженное преклонение перед вышестоящим, ставка только на собственные интересы в ущерб другим, инстинктивное поведение, а значит, ограниченное мышление. Уверен, это далеко не полный перечень национальной особенности узбеков. Я обязан их знать и знать как можно больше, ибо там, в дальней командировке, эти знания будут необходимы».

Дать полную оценку национальным особенностям местного населения мне не позволяло образование. Можно, конечно, побегать с опросником и на его основании определить национальный стереотип, однако это было невозможно. Разобраться в этом сложном вопросе в какой-то мере помог случай, сведший меня с интересной личностью. Пригласив присесть и подав пиалу с чаем, пожилая женщина, постоянно оглядываясь на дверь, тихо заговорила:

— Обычно национальный характер меняется медленно, но после 1990 года наш народ будто с цепи сорвался, и я, как специалист по душам, не могу оценить это как позитивное явление. Я сама узбечка, но, глядя на происходящее, становится стыдно перед гостями из Европы.

— Всё так плохо?

— Я вам сейчас дам почитать монографию, но с условием, что ни моё имя, ни тем более фамилия и место работы не будут нигде упомянуты.

— Обещаю!

Пробежав глазами текст, спросил:

— Не боитесь вот так — в лоб?

— Боюсь! — женщина поёжилась. — Меня просила сделать анализ британо-французская группа бизнесменов. Сами понимаете, открывая дело в новой стране, они должны учитывать риски. Я сейчас…

Женщина удалилась и вернулась с тонкой папкой.

— Читайте. Правда, здесь не всё, лишь выборки, сделанные англичанами…

«…Основа воспитания в узбекской семье — уважение к старшему поколению. Однако, на самом деле, это ложное уважение, проявляется только внешне, показательно для других людей, соседей. Внутри этого замкнутого образования младший испытывает неприязнь к старшему, потому что с детства каждый испытывает моральные унижения и физические побои. Каждый узбекский мальчик или девочка чуть ли не с бишика (люлька, колыбель) получает тумаки и пинки за любую провинность: малую шалость, плач по той или иной причине, непослушание и т. д. Таскание за уши или щипки являются излюбленным методом причинить боль. Младший в свою очередь применяет те же способы к ещё более младшему. Образуется круг: муж издевается над женой, отец и мать — над старшим ребенком, старший — над младшим, и так далее. Такой ребенок с малолетства издевается над кошками и собаками и делает это, объединившись в «стадо» по 5–10 человек. Такое поведение объясняется трусостью и открытой агрессией. В этом стаде появляется вожак, и это, как правило, более старший. Старший своим «авторитетом» принимает активное участие в развитии младших, подчиняя их своим интересам. Делается это через вербальную и физическую агрессию. Младший, чувствуя, что никогда не справится со старшим, вырастая, отрывается на более младшем и более слабом, затем на женщине или на подчинённом. Чувство собственной неполноценности провоцируется старшим…»

«…Жизненный сценарий — все средства хороши для достижения цели, и как следствие этого — бесцеремонное отношение к другим людям, на данный момент ненужным…»

«…Браки чаще всего принудительные, так как родители сами решают, за кого выходить замуж или на ком жениться, поэтому возникает недовольство супругов друг другом, неудовлетворённость их психологическими потребностями, ложное уважение друг к другу. Женщина, не имеющая право голоса и собственного мнения, в принятии решений участия не принимает. Внутренняя тревога, агрессивность и раздражение, которую она испытывает к мужу, выплёскивается на детей…»

«…Чтобы добиться родительской любви, дети играют роли «козлов отпущения» и «шутов…»

«… Стремление унизить другого, безграничное хвастовство с целью повысить свою значимость, враждебность и ненависть — отличительная черта узбекского менталитета…»

«… Тотальная безграмотность в вопросах педагогики и психологии — особенность узбекской семьи. Вопрос: могут ли в такой семье рождаться гении, таланты, просто счастливые люди? Не могут…»

«… У этой массы, где отсутствует культура и история, но присутствует вечный страх, не может быть достойного будущего…»

«…любой узбек уже через короткое время чувствует себя на территории, где ему удалось закрепиться, хозяином. Образуя своё мини-государство, тут же создаёт общины, нисколько не считаясь с местным населением, устанавливает свои порядки. Такая община никогда не примет историю, законодательство страны пребывания и её язык, она не станет адаптироваться…»

Недели через две, случайно оказавшись в районе расположения юридической конторы, не нашёл вывески и на вопрос, куда делся уважаемый Ака со своей конторой, всезнающий мясник в ларьке ответил:

— Уехал в другой район города, говорит, шумно здесь и воздух плохой.

[1] Порядка 80 долларов США.