Легальный нелегал

Глава 12

На работу, как на праздник, готовился весь следующий день, а второго января в назначенное время прибыл на развод караула. Инструктаж затянулся минуты на три: сутки не спать, столько же не курить, пресекать попытки прорыва через охраняемый объект несознательных граждан на территорию завода.

Прибыв на место, отыскав в тёплом укромном закутке сладко дремавшего коллегу, оказавшуюся пожилой женщиной, и абсолютно этому не удивившись, приступил к приёму объекта под свою охрану. Приём-передача прошли быстро, нужно было всего лишь проверить чистоту прилегающей территории, которую караульный сам и вылизывал с раннего утра, осмотреть целостность решёток в окнах и расписаться в книге.

Пожелав коллеге приятного отдыха, приступил к несению службы. Походив по коридору двухэтажного здания часа два, вышел на улицу, придирчиво оглядел редких, шатающихся из стороны в сторону граждан. Не обнаружив в их действиях злого умысла, вернулся в тёплое помещение. Вынув из сумки газеты, развернул «Народное слово», пробежал по передовицам и тут же от затеи отказался. Читать местную прессу надо внимательно, вникая в каждое слово, а такое на посту не получается. Аккуратно сложив газеты, проделал несколько гимнастических упражнений, постучал кулаками о стену. Ровно в 17 часов включили уличное освещение, и я в это же время должен был подсветить свою территорию. Как и следовало ожидать, на наиболее уязвимых участках освещение отсутствовало. «Очень подозрительно. Ну-ка, служивый, усиль контроль, враг не дремлет», — сам себе скомандовал и довёл бдительность до высшего предела.

Супостат не заставил себя долго ждать. В двадцать часов десять минут сквозь кромешную тьму в разбитое зарешечённое окно проник вкрадчивый с акцентом голос.

«Ты смотри, — удивлённо уставился я в проём, — на русском языке бормочет, значит, расписание караулов знает, а может, и имя мое».

— Издрасте, Коля — джан [1], меня Журабек зовут, — и на всякий случай навёл на меня страх, — Миня исдес все знают, ошень баятся и сапсем уважают.

— О! — приветствовал голос из тьмы. — Салам алейкум, Журабек-ака!

— Твая давай, друг, открывай левый двер. Скора суда прийдёт мой сыновия, ошен богатыр они. Я им хачу передават мала — мала один вещи.

— Да Вы что, уважаемый? Это же вверенный мне под охрану и оборону важнейший участок! Это граница! На столь важный объект постороннего пустить без разрешения начальства не могу, даже Вас, ака! Это идет в нарушение инструкций.

Досадуя на мое служебное рвение, ака проворчал:

— Э, какой такой обиекта-мабиекта? Нада быстра пускат.

— Не могу!

Пещерный сопящий голос упрекнул меня в умственной отсталости, заподозрил в потере чувства самосохранения и отсутствия уважения к старшему поколению. Наругавшись вволю, подступил с другой стороны:

— Мая сыновия мафиоза, ево все в махалля баятся, уважают сапсем. Связя балшой имеет в прокуратур, милисия и даже их знают директор этат рисовый завод, они балшой друзия.

Несколько отходя от инструкции, спросил нарушителя:

— А что, отец, передать хочешь?

В проёме нарисовался решётчатый силуэт головы, освещённый вынырнувшей из-за облаков луной.

— Э, палавина килаграм гуруч, на рускам рис называитса.

— Так давай, я передам.

— Ёк, нет, сам нада. Твая дивери аткрывай, старана уходи, как слипой хади, а мой ришотка поднимаит, синовия — багатыр мала риса бирут и убигают быстра.

— Нет, папаша.

Понимая, что драгоценное время уходит и что может нагрянуть проверка, ворюга перешёл к активным действиям. Не испрашивая моего караульного дозволения, отец чудо — богатырей ловким, не единожды проделываемым движением, легко, будто покрывало восточной невесты, сдёрнул решётку.

Я обалдел: «Вот, значит, как доставляется рис с госпредприятия на прилавки Рисового базара!»

В это время в окно стало лезть что — то шуршащее. На ощупь оказался мешок килограммов на пятьдесят.

— Назад, вражина, — пытался вытолкнуть тару назад.

Подпёртый, сжимаемый с двух сторон мешок стал потрескивать. Внезапный стук в дверь отвлёк моё внимание, и мешок бомбой, влетев на мою сторону, грохнулся на бетонный пол. Тотчас из его многочисленных дыр, весело подпрыгивая мячиками, во все стороны разлетелось сарацинское зерно.

Со стороны улицы, приклеившись лбами к стеклянной двери, за происходящим безобразием наблюдали двое. Вдруг они засуетились, громко залопотали, запричитали и ещё громче застучали. Судя по оскаленным физиономиям, они старательно и выразительно облаивали мою охраняемую законом персону матом.

В это же время в окно, более не украшенное решёткой, полез обладатель мешка. Подбежав к двери, тот откинул щеколду, в которую устремились сыновья лидера семейной воровской шайки. В длинных до пола чёрных халатах, позволяющих сливаться с темнотой, отпрыски мешковладельца закружились около меня в пляске смерти, завыли, потрясли кулаками. Голосисто оплакивая развороченный куль, пожилой Ака призвал высшие силы покарать неверного.

Цирковое представление мне стало докучать:

— Граждане, даю цвай минутен, потом вызываю оперативную милицейскую группу.

Слово «милиция» мгновенно остудило горячку расхитителей. Указав им на дверь и на окно, попросил не обижаться и не держать камень за пазухой.

— Хайвон,[2] мы тебя утром поймаем на дороге домой, бить тебя сильно будем, — попрощались со мной парни в тюбетейках. Стеная, они выскочили за дверь и растворились во мраке.

Их пахан, поднявшись с колен, измазанный рисовой белой пылью, уставился на меня.

— Дырку хочешь просверлить, господин хороший? — осведомился у него. — Мешок кидаем на сторону, откуда появился, понял?

Грузно перевалившись через оконную амбразуру, тот пожелал мне всех благ ада и тоже растворился в ночи.

Рассыпанный рис смёл в совок, под тару завёл снятую на время штору, и всё это возвратил на неподответственную мне территорию.

Рано утром тщательно подмёл пол, поставил на место решётку, убрал на улице родившийся за ночь мусор. В ожидании смены выпил пиалу чая, выкурил втихую сигарету.

Дежурство сдал женщине пенсионного возраста. Сдвинув брови и поджав губы, та молча и долго ходила по зданию, заглядывала во все дырки, подошла к злополучному окну, через которое осуществлялся рисовый трафик. Качая укутанной в цветной платок головой, сменщица осмотрела решётку. Удостоверившись в слабости её крепления, улыбнулась своим тайным мыслям. Решив обязательно к чему-нибудь придраться, пошла по второму кругу. Мне это надоело. Постучав по её плечу, сказал:

— Слышь, апа, [3] здесь не склад с ядерным оружием, и в дырках ракеты не спрятаны. Твою холодность понимаю и не осуждаю. Можешь дальше воровать народное добро. Будь здорова.

До девяти утра, приплясывая, потирая уши и нос, прохаживался вдоль здания. То и дело, напрягая зрение, вглядывался вдаль улицы, боясь проворонить лихих сыновей Джурабека. Прохожим дамам я, возможно, казался влюблённым, в тревоге и нетерпении ожидавшим свою Дездемону. Что думали мужики, мне было всё равно.

Прождав дополнительных десять минут, трясясь от холода, побежал к остановке.

Четвёртого января встретились с Иваном Петровичем последний раз: он уезжал к жене и детям в Москву. В ночь перед отлётом полковник устроил для своих товарищей пирушку — расставание. Сквозь гул и шум застолья спросил его:

— Соседи-храбрецы как?

— Обходят Ваню стороной, потому что Ваня злой. А ствол пришлось сдать в органы, не положено, говорят. Громов, мол, советский генерал, Союза давно нет, и Москва нами не командует. Жалко его! — как о живом существе грустно произнёс полковник. — Пропадёт он здесь.

— Нет, не пропадёт, — пошутил я. — Они его продадут в надёжные руки, какой-нибудь подпольной радикально настроенной исламистской организации.

Провожать на ранний утренний рейс не было позволено никому. Пьяные, но соображающие братья по оружию зашумели, запротестовали:

— Столько лет вместе, Ваня! Да мы тебя в самолёт на руках дотащим.

Иван Петрович, как отрубил:

— Я один, так надо!

Следующая смена прошла спокойно. Попытки прорыва границ вверенного мне объекта не предпринимались. Пришедшая на смену женщина по имени Хилола, быстро приняв территорию, нервным, прерывающимся голосом сказала:

— Поговорить надо!

О чём пойдёт речь, догадаться было нетрудно. Внутренне усмехнувшись, пересел поближе к пышущей теплом электроплитке. Получив разрешение, закурил, подвинул коллеге стул, дал понять, что готов слушать.

— Коля-ака, надо всем мирно жить, — лозунгом пацифистов открыла переговоры Хилола.

— Кто же против? Война никому не нужна. Вы слышали, что сказал Президент? Он мудро изрёк, что стабильность в государстве является приоритетом внешней и внутренней политики республики!

Устыдившись, что не знакома с речью Папы, та боязливо поёжилась. Проморгавшись, поправила платок на голове, изложила претензии:

— Уважаемые люди недовольны Вами, очень недовольны! У нас принято помогать друг другу! А Вы что делаете? Зачем надо было отбирать мешок у всеми уважаемого Журабека-ака?

Выпустив дым, вроде как стыдясь своего поступка, склонил голову. Рассматривая свои ботинки и её галоши, подумал: «Сейчас начнёт в угол загонять. Они абсолютно все считают себя непревзойдёнными мастерами вести беседу, запугивать и стращать связями. Пусть потешит своё национальное самолюбие, а я послушаю и поучусь. Давай, апа, дави на мою психику, ну!»

Мой жест она оценила по-своему. Решительно хлопнув ладонью по своей толстой коленке, атаковала:

— Так больше делать нельзя. Плохо это!

Раздавив, по её разумению, слабую волю русского, перешла на «ты»:

— У тебя какое образование?

Вспомнив эпизод в киевском поезде, вздохнул:

— Э-э, апа! Семь классов у меня и закрытое учреждение в Самарканде.

Переговорщица радостно подняла палец:

— Вот! А у Журабека-ака институт, и с ним надо разговаривать почтительно.

Считая мою оборону полностью сломленной, та подвела жирную черту в переговорах:

— Ты должен делать так, чтобы всем было хорошо! Хоп?

— А что делать надо?

В течение нескольких минут пенсионерка объяснила мои дополнительные, помимо инструкции, обязанности.

«Чёрт с вами, своё же добро разбазариваете. Пока соглашусь, а там посмотрим. Лишний раз на пустом месте конфликтовать тоже не с руки», — принял для себя решение.

Посмев посмотреть в её строгие глаза, обратился за советом:

— Хилола-апа, а если проверка, облава?

— Э-э, — прокряхтела апа, вставая, — не бойся. Мы знаем, когда будет проверка.

Моё согласие принесло и самому некоторые материальные блага: рис, иногда немного денег от благодарных расхитителей.

Через месяц такой службы я оброс некоторыми знакомствами, помирился с сыновьями Джурабека, получил благодарственную грамоту от руководства. Через полтора месяца уже помогал снимать решётку с окна кому ни попадя, два раза, бросив на произвол судьбы объект, помог дотащить мешки с рисом сменщице Хилоле домой.

В одну из ночей мне приснился сон, своим сценарием напоминающий фильм о мужестве трехсот спартанцев.

«На дальнем плане высятся горы и в них проход Фермопилы. В ущелье стою я, закованный не в спартанские, а в доспехи среднеазиатского воина с копьём и саблей в руках. Под свист флейт и бой барабанов на переднем плане появляются головорезы персидского царя Ксеркса и тащат на себе мешки с рисом. Поправив шлем, громко кричу: «Спартанцы! Позади Рисовый базар, врага пропустить нельзя». Безлюдное ущелье отвечает клятвой: «На щите или со щитом». Крикнув: «Спартанцы, вперёд», обратился к персам: «Куда лезете, идиоты! За Фермопилами стоят менты и всех перемочат!» Ксеркс, очень похожий на Журабека-ака, грубо засмеялся, отпихнул меня мешком, и вся орда с воем устремились в узкое пространство. На меня сыплются удары, ругань, сбивают с ног и тащат в непонятно откуда взявшийся милицейский УАЗик».

Судорожно вздрогнув, проснулся. Майка, ткнув меня в бок, сонным голосом пробормотала:

— Чего орёшь, как на базаре? Весь дом разбудишь.

Посчитав сон вещим, утром побежал в штаб вневедомственной охраны и написал заявление «по собственному желанию».

Всю зиму мой жигулёнок бедным родственником прозябал у подъезда. По решительному настоянию жильцов подъезда пришлось перегнать «ласточку» в гараж. Знаменитый на весь кооператив дядя Гриша, бегло осмотрев авто, строго проговорил:

— До чего довёл! Не стыдно?

— Дядь Гриш, заплачу сколько скажете, оживите «ласточку».

Обойдя машину, дядя Гриша поднял капот, покачал головой:

— Давай ключи и на неделю исчезни с моих глаз. Да-а, так издеваться над машиной!

[1] Джан — дорогой, душа(узб.)

[2] Скотина (узб.)

[3] Форма обращения к старшей по возрасту женщине (тюрк.)