Легальный нелегал

Глава 10

К местным средствам массовой информации привыкнуть невозможно, и к ним с таким понятием, как «контент-анализ», лучше не лезть. Ну как можно из беспросветного, повторяющегося изо дня в день потока лжи просеять и выловить песчинку правды? Хорошо, когда у тебя под рукой полный штат высококвалифицированных сотрудников, и где каждый выполняет свою узкую задачу! А вот когда ты один и посоветоваться не с кем, попробуй создать информационную модель. В условиях информационной чуши, полагаясь только на интуицию, допустим, ты выловил ту самую песчинку, а дальше что? А вот дальше начинается самое сложное: придаёшь этой частице статус объекта, крутишь, вертишь, переворачиваешь, всматриваешься в неё под сильным увеличением с целью всё той же — получение информации. Для этого потихоньку вынимаешь у дочери из ранца тетрадь, желательно в клеточку, вырываешь двойной листок, из пенала экспроприируешь карандаш, уединяешься на балконе, обязательно улыбаешься, думая, что задача под силу, и наносишь на лист элементы той самой задачи. Посмотрев в окно, воодушевляешься осенним дождём, а затем расставляешь знаки, векторы, плюсы и минусы. Работается поначалу легко, потому что ты включил все виды воображения и мышление. Через час задача кажется неразрешимой: начинаешь испытывать диссонанс и депрессию, часто бегаешь в туалет и устраиваешь перекуры.

В вечернее время, несмотря на протесты семьи, просматривал местные телеканалы. Затем, вооружившись красным карандашом, исследовал газеты: «Президент встретился с аксакалами махалли «Гузар»», «Верховный Совет принял декларацию», «Кто ответит за высыхающий Арал?», «Унижение национальных чувств». От прочитанного начинало скакать давление, повышалось потоотделение, появлялось чувство голода. И тут, словно по заказу, воображение представило образ женщины-психолога, недавно ознакомившей меня со своими выводами. Покопавшись в памяти, воссоздал на бумаге её слова: «Наш народ мыслит узко и ограниченно, не ставит перед собой перспективных, далеко идущих планов, в силу не только безграмотности; он ориентируется в этой сложной и быстро меняющейся действительности только на шаблоны быта и поведения, якобы завещанные предками…»

Радуясь подсказке, принял решение прямо сегодня начать перевоплощение: мыслить, есть, смеяться, ходить, разговаривать, ухаживать, ругаться так, как делают они. Если коротко — я должен стать частью этой толпы.

Начал, казалось, с самого лёгкого, с походки. Приподняв плечи, согнул руки дугой, по-бычьи втянул шею, придал лицу зверское и пугающее выражение. Поскрипывая полами, минут двадцать переваливаясь с боку на бок, утюжил комнату. Устав, перешёл к изучению смеха. Выключив верхний свет, включил бра. Гипнотизируя зеркало, добился появления на физиономии оскала, характерного истерическим психопатам. Надув живот, резко присел на полусогнутые ноги, хлопнул ладонью о ладонь, топнул ногой, изверг из гортани ржавый скрип, уханье филина и громкий хрип. Вроде получилось, но ради закрепления урока, пугая домовых и домашних, проделал это ещё несколько раз. Хотел было разучить манеру материться, как из-за двери послышался напряжённый голос Майки:

— Коля, ты где? В квартире кто-то гавкает, посмотри.

Распахнув дверь, сказал с обидой:

— Это не гавканье и не вой — это мой смех. Отрабатываю новую методику, чтобы быть ближе к народу.

— Сходи к психиатру, — посоветовала супруга. — Или женись на соседке Гульхимор, враз обучишься всему этому!

С ответом я не замедлил:

— Слушай, это же прекрасная идея — стать многоженцем!

Уперев руки в бока, Майка снова дала бесценный и бесплатный совет:

— Сына назови Насрулло, а дочь будет — назови Дильробо. Тьфу на тебя, шут гороховый!

Весь ноябрь провёл в поисках работы, если не начальником, то хотя бы его замом.

Ветреным и сырым ноябрьским днём, проезжая мимо рынка «Машиностроителей», в затуманенном окне трамвая увидел людей, одетых в форму ВВС. Высокомерно задрав к небу носы, не замечая окружающих, те за стойкой уличной харчевни пожирали горячие чебуреки.

Реакция на увиденное последовала мгновенно: «Слушай, Коля, дружок, выйди и съешь вместе с теми воинами пирожок».

Расталкивая пассажиров, крикнул вагоновожатому:

— Брат, тормози! На остановке забыл дипломат с деньгами!

Моё сообщение вызвало панику среди пассажиров.

Трамвай дёрнулся и со скрипом остановился. Несколько узбечат, больно ткнув меня острыми локтями в область печени, вывалились в открытые створки и пулей понеслись к предыдущей остановке.

Высунув голову из кабинки, вагоновожатый заорал на меня:

— Чего, растяпа, уши развесил, беги!

Пассажиры оказались с большим сердцем и доброй душой, в открытую форточку посыпались советы: оторвать головы охотникам за чужим добром, утопить их в дождевой луже, если, конечно, их догоню, сдать ментам на растерзание.

К удивлению советчиков, я не побежал вверх по рельсам, а двинулся в строго перпендикулярном направлении — на другую сторону улицы. Последнее, что услышал, было сожалеющее-тревожное:

— Никак умом тронулся парень из-за денег! Жалко, такой молодой. И кому он теперь будет нужен — дурачок.

Под клаксоны машин и ругань водителей вприпрыжку пересёк дорогу, подошёл к закусочной. Купив горячие, прямо из кипящего масла чебуреки, занял высокий круглый столик — спиной к людям в форме.

Разговор, естественно, вёлся на родном для них языке.

— …Поздно вышел указ 145–22…

— Указ?

— Ну, постановление Кабинета Министров, какая разница. Вышел он восемнадцатого марта прошлого года, а надо бы военное авиаучилище раньше создать.

— Президент знает, что делает!

— А я разве об этом?! Такого гениального человека больше нет, и я счастлив, что у нас такой Верховный Главнокомандующий! Я хотел сказать о технике и кадрах. Допустим, русские нам дадут бартером за хлопок самолёты Л–39. А где найти инструкторов, преподавателей, техников, кто создаст учебную базу?

— Мы многим предлагали, так они приехали в Джизак, покрутили носами и уехали.

— Знаю. Русскоязычным спецам не понравились, понимаешь ли, условия контракта.

— Наглецы! Все эти годы они ели наш хлеб, мы их терпели, а они в кусты. Ничего, сами обучим и воспитаем лётные кадры!

— Уверен?

— Конечно! Имея такого мудрого руководителя страны, мы и ядерный щит свой создадим, и Амударьинскую флотилию усилим катерами собственного производства, и кадры подготовим!

— Тише!

— А кто нас слышит? Никто! Не считаешь же ты за человека бомжа за соседним столиком. Чавкает, как собака голодная, слушать противно.

Это они обо мне так лестно выразились.

Дальше тема доблестными воинами не развивалась, помешали их голодные и только что подошедшие сотоварищи. Слушать, кто сколько за один присест поглотит плова, сколько сможет влить в себя водки, стало неинтересно. Громко икнув и рыгнув, я высморкался и медленно, сопровождаемый руганью, отошёл.

Сидя вечером у телевизора, бессмысленно переключая каналы, по которым почтенные и уважаемые аксакалы поучали молодежь премудростям жизни, вспомнил Павла Сергеевича. Он говорил:

«… Американская разведка проводит свои тайные операции за рубежом исключительно в своих и только своих национальных интересах, не брезгуя связями с международной преступной организацией, диктаторскими режимами и террористическими организациями. Да-да, Николай, именно с террористическими! Свою мораль они обосновывают известным выражением: «Для достижения цели все средства хороши». Со спецслужбами государств Европы ЦРУ делится информацией в той мере, в какой им отводится роль, и роль эта минимальна. Абсолютно все европейские страны под колпаком ЦРУ: присмотр за правительствами и политиками, слежка за инакомыслящими, вербовка, внедрение своих агентов в государственные учреждения. Делается это с целью влиять на общую ситуацию и не допускать ведение тем или иным европейским государством своей, отличной от Вашингтона внешней политики. С точки зрения Америки, как супердержавы, это правильно и обоснованно. ЦРУ в своих недрах после развала СССР создала дополнительный отдел анализа и сбора информации по бывшим советским республикам, в том числе и по среднеазиатскому региону, как одному из наиболее сложных и взрывоопасных. И здесь они видят не только газ, нефть и уран, но и создание непотопляемого, наподобие острова Окинава, авианосца. А это уже прямая угроза нашим рубежам. Цель их деятельности — подрывная, наша цель — противоположная. В Средней Азии американцы создали региональную, активно работающую резидентуру: её агенты работают под «прикрытием» торговых, коммерческих фирм, возможно, банков. В этих условиях руководителям бывших советских среднеазиатских республик необходима наша «негласная» и «невидимая» помощь. Зачастую ими принимаются решения вопреки здравому смыслу, без анализа сложившейся или складывающейся обстановки или на основании умело подсунутой дезинформации. Наша общая задача — пресекать подрывную деятельность со стороны не только западных спецслужб; выявлять и пресекать наркотрафик, вычислять лидеров террористических организаций. Регион очень сложный своей непредсказуемостью. Не исключается возможность, что именно Афганистан станет той пороховой бочкой, способной взорвать регион. Мы должны играть на опережение событий. Ну, а тебе, дорогой товарищ, предстоит «уйти» чуть южнее Термеза. А пока, для приобретения практических навыков, оседай в регионе, обрастай связями, проявляй разумную инициативу. Дисциплина во всём — залог твоего успеха».

На следующее утро, согласно распорядку дня, прозвучал общий подъем, и каждый занялся заранее распределённой и согласованной по времени процедурой. После завтрака началась беготня. Старшая дочь, с трудом отыскав ранец, теперь разыскивала учебные тетради, не забывая при этом обвинять сестрёнку в посягательстве на цветные карандаши и ручки; младшая, хныча от нежелания идти именно сегодня в садик, допрашивала всех, куда делся её носовой платочек, и требовала подключиться к процессу его поиска; Майка, занятая макияжем, возмущалась некомпетентностью директора школы, где она работала. Затем, безо всякого перехода, поставила мне задачу на день. Вскоре, подхватив девочек, супруга упорхнула, оставив в квартире аромат духов и эхо недосказанных указаний.

Вздохнув полной грудью, ощущая в голове зарождение новых идей, быстро перемыл посуду, оделся и покинул жилище.

Стоя в очереди в бюро пропусков Министерства обороны, улыбнулся своим мыслям: «Не получилось по ряду причин возглавить румынский Генштаб, попытаю счастья в узбекской армии!»

Получив направление к одному из представителей управления кадров, нашёл нужный кабинет. Постучав в дверь, вошёл, доложил молодому лейтенанту о цели своего визита. Сурово оглядев меня, тот предложил присесть. Исчезнув за дерматиновой дверью, через секунды вышел, вытер вспотевший лоб, попросил подождать.

Несмотря на то, что в приёмной я был один, если не считать важного и довольного своим положением лейтенанта, приглашения в кабинет ждал около часа.

От долгого сидения на жёстком стуле я заёрзал и по-простецки спросил:

— Слышь, лейтенант, начальник скоро примет?

Сын своего народа, строго сдвинув брови, рявкнул:

— Я тибе в пивной что ли? Вместе водка что ли пьём, а?

Затем встал, надел фуражку, торжественно произнёс:

— Я для тибя ортак, па рускаму таварища лейтенант. Мы есть мо́зга армия, как штабное работника! Понятно тибе? Зачем тибя голова совсем нет, а?

Подобострастно вскочив, одёрнул несуществующий китель, извинился:

— О, очень извините, господин товарищ офицер!

Офицер снисходительно кивнул, снял фуражку. Едва его зад коснулся стула, раздался требовательный звонок. Вздрогнув, лейтенант вскочил, прихватил со стола папку и, путаясь в собственных ногах, скрылся за дверью.

Пользуясь отсутствием хозяина приёмной, оглядел её обстановку. Подмигнув портрету президента, мысленно его спросил: «Как Вы, уважаемый, умудрились взрыхлить такую почву, посеять и собрать такой, как этот лейтенантишко, никудышный урожай!? Трудно Вам будет, почтеннейший, таких фазанов в бой посылать, побегут при первом выстреле. А зачем, скажите, досточтимый, разогнали костяк авиации? Небось думали, вот только Указ издам о создании авиаучилища на пустом месте под Джизаком, лётный состав, инженеры и техники сами собой подготовятся. Нет, дорогой товарищ, авиация — дело очень дорогое и сложное, это Вам не мотострелок с лопатой и автоматом. И ещё, а это Вы знаете не хуже меня, что-то в советских ВВС лиц Вашей национальности почти не было, невозможно их было выучить! Вон, посмотрите, Ваш сосед Нурсултан Абишевич Назарбаев обучает лётчиков, штурманов, инженеров и техников в России. Вы скажете, мол, за это деньги надо платить! Надо, но зато Вы получите специалистов, а не просто лейтенантов с дипломом».

Резко, готов биться об заклад, что от удара, двери распахнулись, и на пороге выросла сначала задница, обтянутая армейским сукном, поочередно выставились ноги, и под негодующий начальственный рёв горбом выдернулась спина, голова, а потом руки.

Выпрямившись, словно и не было позорного изгнания, помощник указал мне на дверь:

— Бахтиёр — ака ждёт тибя, иди быстра.

Большой, просторный, тёплый кабинет, на стене вездесущий и подсматривающий президент. Стульев вдоль стен и по периметру громадного прямоугольного стола не счесть. Два сейфа, выкрашенные в ярко-зелёный цвет, выстроились по углам. По правую сторону от стола на модном столике негромко вещал телевизор. Но самым достопримечательным и удивительным был хозяин апартамента. Большая, стриженная под ёжик голова сидела на широких плечах, украшенных подполковничьими погонами; толстые, цвета перезрелого арбуза щёки надёжно защищали сдавленную галстуком шею; между верхней, слегка оттопыренной губой и мясистым носом росли щёточные усы; маленькие глазки вопросительно уставились на меня из-под нависших густых бровей.

Подражая военнослужащим роты почётного караула, задирая ноги к потолку и печатая шаг, я двинулся к столу.

— Господин подполковник, майор Славянов! Здравия желаю!

Господин вздохнул:

— К сожалению, Строевой устав МЫ пока не поменяли, поэтому надо говорить «товарищ подполковник».

— Слушаюсь.

Подполковник сплюнул:

— Эти «товарищи» нам достаточно навредили за семьдесят лет, пора бы это словечко забыть, как считаешь?

— Так точно. Вы очень тонко выразили своё отношение к «товарищам».

— Ладно, что у тебя ко мне?

Положив на стол копию личного дела, отступил на шаг, замер истуканом.

— Майор, личное дело имеет гриф секретности, объясни, как у тебя оказалась на руках копия?

На законный вопрос ответил пренебрежительно:

— Э-э, госпо… извините, товарищ подполковник, у нас в штабе полка на Украине такой бардак был, можно хоть знамя вынести, хоть всю секретную библиотеку, а если кому бы понадобилось, то и мобилизационный план, печать и самого пьяного командира. Такое невозможно только в одной армии, армии Республики Узбекистан!

Ответом подполковник остался доволен, разрешил сесть, а сам углубился в изучение личного дела.

Листал он его долго, переворачивал страницы слева направо и справа налево, хмыкал, что-то бубнил, кривил рот усмешкой. Наконец, подняв трубку телефона, уверенный, что узбекским я не владею, приказал:

— Срочно найди Хикматуллу, скажи, пусть бежит ко мне, будем потрошить одного барана.

Вдруг подполковник, надувшись шаром, заорал:

— Мне плевать, что его нет в штабе, ищи, иначе я тебя, собачий сын, уволю за саботаж моих указаний! Всё.

Бросив трубку, подполковник скрипнул зубами. Немного успокоившись, проговорил:

— Сиди, сиди, не бойся. Говорю помощнику, чтобы кофе принёс, а он отвечает, что кофе кончилось, остался чай зелёный и что электрочайник сломался. Он мне дороже сына родного, люблю его очень.

На последних словах у подполковника отчего-то задёргался левый глаз и перекосилась челюсть. Полностью остыв, подполковник приступил к предварительному потрошению.

Включив настольную лампу, обозначил световым кругом границу. Найдя между складок мочку уха, нежно её потёр. Придав голосу дружественный оттенок, спросил:

— Где, скажи, майор, хочешь служить?

Выпрямив спину, быстро ответил:

— Где прикажите, господин полковник.

Ему очень понравилось, что я постоянно называю его господином, его слух обласкало внеочередное повышение в звании, его тыловое сердце не выдержало.

— Хорошо. Нам нужны лётные кадры, именно профессионалы. Вакансии есть, с очень приличными окладами. Но…

— Слушаю Вас, господин полковник!

Стирая границы, будущий полковник нервно развернул абажур лампы, не заметив, что его световое пятно нащупало портретное плечо президента. Наклонившись и вдавив грудь в ребро стола, спросил:

— Ты когда входил в здание, видел обшарпанные стены?

— Так точно.

— Осталось нам в наследство от антинародной, чуждой советской власти, — сообщил кадровик и перешёл на шёпот. — Надо помочь с ремонтом, понимаешь?

— О, красить я люблю, только штукатурю плохо. Могу с утра приступить.

Удивляясь моей тупости, промычал:

— Э, зачем это? Другое надо.

Кадровик вывел на листе цифру «5000».

Дёрнув подбородком, я встал. Намереваясь поправить вечно сползавший рукав старого свитера, дёрнул плечом, потянул руку. Положив на язык фразу, полную благодарности, открыл для этого рот. Вся операция заняла не более секунды. Ещё меньше времени понадобилось работнику Минобороны!

Подвергая себя жутким перегрузкам, его туловище вжалось в кресло; голова, хрустнув позвонками, втянулась в плечи; руки, оберегая макушку, скрестились, образовав непробиваемый щит; дыхание замерло.

Пока подполковник упражнялся, я ещё успел подумать: «Беднягу часто лупили в детстве, может, его и сейчас дубасит какой-нибудь взбешенный генерал. Профессия у него трудная, нервная, отягощённая постоянными волнениями. Мои движения он воспринял как посягательство на его драгоценное здоровье. Однако надо возвращать подполковника к жизни, вот-вот появится загадочный второй потрошитель Хикматулла».

Вытянувшись струной, рявкнул:

— Премного благодарен, господин полковник. С Вашего позволения, ровно в десять утра буду здесь, как приказано, господин полковник.

Господин оказался интересной личностью. Кратковременное эмоциональное потрясение, после которого многие душевно перестраиваются, обещая прилюдно покаяться в грехах, а также вести отныне честную и чистую жизнь, у подполковника исчезло, едва до его ушей дошло первое мною произнесённое слово.

Обратное превращение происходило несколько дольше и медленнее. Голова улиткой вытянулась из убежища, осмотрелась; туловище вернулось в исходное положение; руки проделали упражнения, какими обычно их хозяин отгоняет назойливую муху или комара. Не удостаивая меня взглядом, подполковник буркнул:

— Не пойму, откуда в ноябре комары, а? Надо будет помощника попросить, чтобы дезинфекцию сделал, а?

И, положив руки на стол, мрачно, сквозь зубы процедил:

— Свободен.

Ровно в десять следующего утра вошёл в кабинет направленца.

Барабаня пальцами по столу, тот предложил мне сесть, но на безопасном для себя расстоянии.

— Я думаю, должность начальника штаба авиаполка в городе Карши тебе подойдет! Там сейчас, прямо скажу, бардак, неразбериха.

Заметив моё удивление, кадровик изобразил ярость и справедливый гнев:

— Многие из лётного и инженерно-технического состава, предав интересы независимого Узбекистана и личное доверие Верховного Главнокомандующего, переметнулись в российскую армию: в холод, грязь и распутство диких сибирских гарнизонов. Так поступать нельзя! Наш Президент возмущён изменой!

Нежно посмотрев на лик Папы, подполковник встал из-за стола, грузно подошёл к стене, на которой висел портрет, изогнул в почтении спину. Театрально воздев руку, указывая ею на вождя, воскликнул:

— Благодаря нашему несравненному Президенту произошли столь широкие изменения во всех сферах жизни, что… э… э…

Запнувшись, виновато посмотрев на святыню, залепетал:

— Благодаря его подвигу мы стали независимы… э… наше государство за короткий срок… э… на мировой арене… э… играет исключительную роль.

Повторно склонившись перед портретом, вытер платком лицо, отошёл. Зайдя ко мне с правого фланга, спросил:

— Принёс?

— А как же, как договорились…

— Давай.

Цапнув небольшой сверток, мелко семеня, подгрёб к столу. Грузно опустившись в кресло, открыл тумбочку, забросил в неё дань. Больше не глядя на портрет Верховного, обрадовал меня вестью:

— У Министра приказ подпишу завтра. Через два дня зайдёшь за предписанием. Остальное получишь в штабе ВВС. Туда знаешь, как добраться?

— Да, на тринадцатом трамвае.

Сгорая от нетерпения, уподобясь опытному шниферу, подполковник лёг головой на стол, открыл дверцу тумбочки, за которой таился газетный свёрток. Сосредоточенно глядя в сторону двери, пальцами левой руки зашуршал бумагой, ощупал её содержимое…

— Что это? — прохрипел он.

— Деньги гос…

— Это деньги? — находясь в неудобной позе, взвыл господин и выбросил на стол в клочья изодранный свёрток. — Где ты увидел деньги? Это не деньги, это сумы, деньги только доллары!

От возмущения на лбу у кадровика образовались глубокие морщины, кончики бровей задергались и ощетинились копьями, губы издали стреляющий и пугающий звук, левое ухо, прижатое к краю стола, заелозило. Застыв и просидев в таком положении, вдруг, повторно поймав в поле своего зрения мою физиономию, вздрогнул. По его реакции было видно, что она ему омерзительна, неприятна, не внушающая доверия. Налившись бурой краской, кадровик оторвал голову от стола, подпрыгнул обезьяной, сбил толстым задом стул. Упав пузом на стол, заклацал зубами. Вытянув вперёд руки, вознамерился вцепиться короткими пальцами в моё горло. Обессилив в ярости, сполз в кресло, с хрипом задышал. Больше не в силах терпеть моё присутствие, указал на дверь.

По-рачьи скользя по паркету, спиной открыл дверь и повторил вчерашние действия лейтенанта: позорно выставил зад, прилагающиеся к нему конечности, затем голову.

В приёмной, кроме лейтенанта, увидел только что вошедшего капитана. Плотно закрыв за собой дверь, спросил его:

— Вы, как я понял, и есть Хикматулла?

Приняв строевую стойку и поправив галстук, тот заявил протест:

— Что за тон? Для кого Хикматулла, а для таких, как Вы, капи…

— Погоди. Я хотел тебе спасибо сказать за твоего шефа. Замечательный человек, чуткий, добрый, а главное, не жадный. Он всё так быстро устроил, что я пикнуть не успел. И взял-то всего… — Увидев, что помощник вытянул ухо в нашу сторону, взял капитана за локоть, отвёл к стеллажу. — Знаешь сколько?

От волнения капитан облизнул сухие потрескавшиеся губы и так же шёпотом ответил, что догадывается.

— Правильно, капитан, пять штук зелёными. Из них, говорит твой шеф, две тысячи отдам своему заму Хикматулле, он, мол, мастер сочинять приказы. Еще раз спасибо!

Боясь упустить свою долю, капитан вырвал свою длань из моей руки, бросился в кабинет. Я же, послав обделённому лейтенанту воздушный поцелуй, исчез за дверью, в которую дерзко вошёл полчаса назад.

Отдав пропуск дежурному, вышел на улицу в… безлюдье! Оглянувшись по сторонам, громко спросил неведомо кого:

— Что за мистика, граждане? Куда вы все попрятались?

Неожиданно из-за толстого дерева появился весь в зелёном, с рацией и дубинкой в руках, милиционер:

— Ихто я что ли прятался, а? Ты ихто, а?

Не дожидаясь ответа, милиционер включил рацию. Послав в эфир тревожное сообщение о подозрительном задержанном, передвинул кобуру вперёд и задал на плохом русском вопросы: что я за птица, как сюда залетел, есть ли у меня прописка, житель ли я столицы или приехавший из области в поисках лёгкой жизни дехканин?

Как только начал отвечать на первый вопрос на узбекском языке, сержант ойкнул, рука дёрнулась к пистолету. Щёлкнув тумблером, дрожащим голосом потребовал немедленного прибытия офицера. Отпрыгнув на два шага назад, держа меня настороже, предупредил:

— Не делай резких движений, ты в прицеле снайпера! Стой, не разговаривай.

Подоспевшее подкрепление состояло из капитана и одетого в чёрное бойца с зачехлённой снайперской винтовкой. Проверив документы, капитан спросил:

— А почему ты в гражданской одежде выходишь из штаба Министерства обороны, а? Может, ты террорист, диверсант, шпион, а? Может, у тебя оружие спрятано?

Ответил как есть, на что пышноусый капитан заявил:

— Хм, это надо проверить и обыскать тебя… Сержант, обыскать подозреваемого.

Пока милиционер, выполняя приказ, обстукивал мою одежду, я, сцепив руки за головой, подумал: «Если менты проведут очную ставку с кадровиком — капут, дело точно сфабрикуют, затем приклеят ярлык и отправят в холодную даль песков Устюрта. В лучшем случае посадят на пятнадцать суток, заставив на радость местным националистам мести улицы».

— Господин капитан, я чист как родниковая вода.

Вздыбив пышные усы, тот рассмеялся:

— Мочевой вода ты, понял, а? Отведём тебя к нашему майору, он с тобой быстро разберётся.

— Согласен, только скажите, а где люди? Куда они делись? Война что ли?

Не удостоив меня ответом, капитан приказал двум дополнительно вызванным сержантам отконвоировать подозреваемого в опорный пункт милиции, находящийся рядом. Молчаливые, серьёзные, гордые доверием командира, сержанты встали по бокам. Подумав, капитан решил сам возглавить процессию, но только сзади. Толкнув меня в спину, скомандовал:

— Вперёд. Будешь убегать, пристрелю.

Заложив, как полагается задержанному, руки, весёлым черноморским баритоном успел пропеть:

И когда он меня через город повёл,

Руки за спину, как по бульвару,

Среди шумной толпы я увидел её,

Понял сразу, что зэк ей не пара.

Удары по почкам убавили мою прыть, и я умолк.

Доставив и впихнув меня в дымное, насквозь прокуренное помещение, капитан доложил молодому, но очень важному, дымившему трубкой майору:

— Очень подозрительный тип.

— Это хорошо, очень хорошо! Не таких раскалывали, — сказал майор, в глазах которого появился нездоровый блеск. — Пусть пока посидит вон с теми, тоже очень подозрительными гражданами, а я пока разберусь с террористом.

И повернулся к худенькому парню:

— Хоп. Дальше что?

Молодой паренёк, судя по внешнему виду, житель кишлака, всхлипнул:

— Мой друг сказал, если будем радостно кричать и махать руками, то наш дорогой президент Ислам-ака обязательно остановится, выйдет к нам из машины, и мы ему расскажем о тяжёлой жизни в районе…

От увесистой оплеухи майора в комнате зазвенело, и тут же раздался трубный рёв дехканина.

— Молчать, скотина, прибью, идиот! Почему наш Президент должен для тебя делать остановку в непредусмотренном месте, а? Мы здесь усматриваем злой умысел, ты со своим сообщником хотели совершить покушение на нашего Президента. Увести этого негодяя!

Конвоиры-сержанты накинулись на очумевшего сельчанина, заученно скрутили ему руки, согнули его спину в дугу. Под вопли и сочные шлепки несчастного поволокли через чёрный ход во двор.

Меня, как особо опасного, решили допросить немедля. На стандартные протокольные вопросы отвечал односложно: не состоял, не участвовал, не находился, не привлекался, не избирался.

Приказав капитану писать протокол, майор встал, несколько раз обернулся вокруг стола. Присев на его край и подражая папаше Мюллеру, вкрадчиво спросил:

— Где и какую школу заканчивал?

— Среднюю. 10 классов. Имени А.С. Пушкина.

Обменявшись с помощником многозначительным взглядом, допросчик потянул дым из трубки. Не затягиваясь, пыхнул мне в физиономию:

— Очень умный, а? Клоун Попов, что ли ты?

Случайно его глаза упали на тихо сидевших, через раз дышавших двух небритых, нечёсаных, дожидавшихся своей участи русских мужиков. Изумлённо поглядев на капитана, забывчивый майор спросил:

— Это что за скоты тут расселись?

— Тоже стояли у дороги, по которой должен был проехать «Первый».

— Вы посмотрите, капитан, на эти ишачьи морды! Ну какие они подозреваемые? Они уже почти околевшие от страха бараны. Ну кто таких идиотов пошлёт на задание? Они же вместо выполнения приказа побегут в пивную! — рубил и чеканил фразы майор. — Вот скажите, Закир — ака, пошли бы Вы в разведку с такими обормотами?

— Ну что Вы, Равшан — ака?! — обиделся капитан. — Как можно!

Майор по имени Равшан, довольный тем, что умело и быстро обшарил все закоулки внутреннего мирка трясущихся, но уже не подозреваемых граждан, приказал вышвырнуть их вон.

Проконтролировав выполнение приказа, узбекский Мегрэ поманил пальцем сержанта:

— Двух патрульных выставь с чёрного хода, остальных с этой, парадной стороны. Никого не впускать. Дело здесь заваривается очень серьёзное. Ясно?

Приложив руку к головному убору, сержант выскочил на улицу.

Оторвав зад от стола, майор многозначительно ухмыльнулся, подправил трубкой усы, вкрадчиво сказал:

— Теперь, когда мы втроём, поговорим по-мужски. Зачем играть в прятки, нервы друг другу мотать? Ты изобличён в подготовке тяжкого преступления. Тебе остаётся одно — сознаться. Сотрудничество со следствием принимается в расчёт на суде.

— А как насчёт презумпции невиновности?

— Слушай, ты точно дурак, а? Мы в Европе что ли, или Америке? Доказательств у нас полно. Думаешь, мы не знаем, что ты сообщник этого… — допросчик, щёлкнув пальцами, развернул протокол предыдущего допроса, — …террориста Махмудова Акбара, 1982 года рождения, уроженца Бухарской области.

— Кто это?

— Тот, кого на твоих глазах увели в РОВД.

— Не знаю такого.

— Все так говорят. Ладно, не хочешь говорить правду, я тебе её скажу.

Наведя на переносице вертикальную, помогающую думать, извилину. Уперев большой палец в левый висок, облегчающий рождение гениальных версий, милицейский начальник состряпал для меня то ли легенду, то ли обвинительное заключение, то ли признательные показания, которые я должен дать следствию:

— Ты окончил диверсионную школу в таджикском Бадахшане год назад. Затем тебя перебросили в Ферганскую долину с заданием: найти морально неустойчивых людей, сколотить из них боевую группу и прибыть в Ташкент. Затем втереться в доверие наших граждан, совершить акты насилия, попытаться свергнуть власть в городе. Но самое гнусное — совершить покушение на ряд высокопоставленных руководителей.

Интересный, толково изъясняющий свои мысли собеседник нынче редкость, и мне тоже захотелось поддержать беседу.

— Вы способны мудро мыслить, товарищ майор!

— Я тебе не товарищ, а гражданин начальник!

— Пусть будет так. Но с чего вообще возник этот неуклюжий вопрос? Ваше обвинение тяжкое — это подрасстрельная статья, а я хочу жить.

— Ну вот, — обрадовался гражданин начальник. — Сознайся, и суд это учтёт.

— Гражданин майор, до суда должно быть произведено следствие, для предъявления предварительного обвинения у следствия должны быть веские доказательства. Потом прокурор…

— Эти доказательства ты сам и твой сообщник, этот…

— Махмудов, — сладким голосом подсказал капитан.

— Да, он.

Ваша гипотеза, именно гипотеза, а не рабочая версия, построена на отсутствии фактов и на фантазии. Вы какой аргумент приняли в расчёт, строя обвинение, — Махмудова? Заметьте, вы пытались доказать недоказуемое, посчитав меня за полного идиота. В Ваших умозаключениях одни допущения, и где, кстати, доказательства ложности моих показаний? Позвоните кадровику в Министерство обороны, и он подтвердит моё алиби. И последнее, в суде, во всяком случае пока, дураков не держат, и любой судья намылит вам шею, вернув дурацкое дело. Знаете, где был Ваш прокол, нет?.. Объект был Вами выбран безграмотно и непрофессионально. Ну где Вы видели русского офицера в роли малограмотного террориста во имя идей панисламизма, пантюркизма и других «изма»? Звоните в кадры или ведите к начальнику РОВД.

Моя спокойная речь навязала майору программу поведения. Находясь в состоянии гипнотического воздействия малознакомых слов, тот снял трубку, набрал под мою диктовку цифры. Разговор длился минут десять, причём информация сыпалась горохом с той стороны провода, а майор только хмыкал. Положив трубку, тот радостно сообщил, что снимает с меня тяжкие обвинения и, мало того, дарует свободу.

Сияя улыбкой, милиционер по имени Равшан знаком велел пересесть со скамьи на стул, придвинул пачку «Хон».

— Кури.

— Спасибо.

— А ты, оказывается, плохой человек, э… Славянов. Подполковнику взятку предлагал. Сколько?

— Пять штук! — гордо ответил я.

— Чего?

— Сумов, конечно, не баксов же!

Оба милицейских чина покатились со смеху. Утирая слёзы, майор передал самую суть телефонного разговора:

— Подполковник просил тебя упрятать в камеру, понимаешь?

— Ага.

— Ничего ты не понимаешь. Я же понимаю, почему тот ишак не взял деньги, очень понимаю. Нас, ментов, называют взяточниками, а мы не такие. Мы не жадные: кто сколько даст, и на том спасибо. Молодец Славянов, хорошо наказал его. Мы целый день на ногах, а они в штабе изображают воинов. Они не воины и тем более не офицеры, понимаешь?

— Нет.

— Они лавочники!

В комнате вновь прозвучал весёлый, полный сарказма смех.

Провожая меня до дверей, майор спросил:

— Откуда так хорошо знаешь наш язык?

— Любой уважающий себя человек должен знать язык, на котором говорит наш любимый президент.

Оба чина переглянулись, скривились и показали, с какой стороны закрыть двери.

С удовольствием хлебнув вольный морозный воздух, спустился в пешеходный переход, где много интересного: кто продаёт старое барахло и железяки, кто стоит с протянутой рукой, наиболее продвинутые бренчат на гитаре и поют, бизнес-бабушки торгуют штучным и сыпучим товаром. Всыпав в карман куртки стакан семечек, спросил торговку:

— А скажи, мать, что за чудеса только что происходили — народ сначала вымер, а потом воскрес?

— Так ты об этом, что ли? — сразу поняла словоохотливая бабуля. — Это президент, дай ему Господи долгих и долгих лет, каждое утро несётся на работу, а вечером — обратно. Трассу-то перекрывают, чтобы никто не выскочил навстречу ему.

— А что, бывало, кто выскакивал?

— Сама не видела, но люди говорили, в прошлом году возле тракторного завода один пьяный дурак выскочил на дорогу, когда ехал президент, и поднял руку, будто целится, а ему за это охранник влепил пульку, да прямо промеж глазок. С тех пор, как он едет, все прячутся, а кто не успел, того гонят взашей подальше. А тебе зачем это? — обеспокоилась бабушка. — Может, что задумал, лиходей?

— Да что Вы! Я с его старшей дочерью Гульнарой в школе учился. Тогда, помню, дядя Ислам был первым секретарем компартии, приезжал к нам и мороженое всем покупал, — вышел из-под подозрений бдительной старушки и, пожелав удачной торговли, ретировался.