Легальный нелегал

Глава 15

Район моей бывшей работы на героической должности сторожа изобиловал старыми домишками. Места там весёлые, и туда старалась не ступать нога участкового милиционера.

С раннего утра к многочисленным питейным точкам, по-новому они гордо именовались духанами, сползался мрачный, трясущийся народ с разноцветными носами и свежими синяками, с одним желанием — поскорее подлечиться. В этом районе я и решил снять «крышу» прибывающей группе.

Дабы не очень отличаться от околодуханного контингента, три дня отращивал щетину. На недоумевающий взгляд супруги ответил, яростно скребя щёки:

— Аллергия замучила.

Находчивая Майка не поскупилась на комплимент:

— На базаре и возле пивных много таких — с аллергией! У тебя мозговая аллергия!

Я пытался робко протестовать:

— Мозговой аллергии не бывает.

Майка приятно улыбнулась:

— Вот у тебя первого и будет.

Затем, по своему обычаю, безо всякого плавного перехода спросила:

— Ты вообще думаешь искать работу?

В пределах дозволенного, допустил в голос хвастовство:

— Я получаю заслуженную пенсию!

Лучше бы я этого не говорил. Смеясь и тыча в меня пальцем-указкой, как это проделывают работники краеведческого музея, показывая изумлённым посетителям доисторическое животное, супруга подсказала, куда можно засунуть пенсию:

— Под мизинец засунь, и то не увидишь.

Охаянный и осмеянный, обещал найти работу с её помощью:

— Ты когда в отпуск, с первого числа?

— И что с того? — подозрительно осведомилась классная надзирательница 6 «А» класса.

— Вместе покатаемся на «жигулёнке» по городу, да поищем мне работодателя. Вдвоём — всё веселее.

Какой будет ответ, знал наперёд. Оторвавшись от ученических тетрадей, подув на чёлку, Майка заявила:

— Нет, товарищ! Ты нас отвезёшь к маме, потом катайся сколько хочешь.

Подумав, добавила:

— Можешь с Иваном Петровичем на пару.

Ранним майским утром, сославшись на необходимость срочного посещения гаража, исчез из квартиры. Частник-бомбила, недоверчиво оглядев мою щетину, потребовал доказательств платежеспособности. При виде сотенных суммовых купюр, тот обрадовался, развеселился и, каркая, всю дорогу напевал модные тогда песни.

В магазине, куда я, вытирая несуществующий пот со лба, поднялся на нетвёрдых ногах, стояло четверо, и среди них одна леди трудноопределимого возраста с медно-коричневым лицом. Беззубо щерясь, та громко втолковывала джентльменам:

— А в щём я виновата, сказы. Я тебе не салава какая, я плилисная. Пусть подлуга Велка сама отвесает пелед Олькой!

— Чё гонишь, какая Олька? — стукнув кулаком по высокому столу, прохрипел один из джентльменов.

— Это она о Коляне! — перевёл второй из собравшихся за круглым столом.

Изобразив мученические страдания, сделал молодому и наглому духанщику знак — налей!

Тот пренебрежительно плеснул в грязный, заляпанный стакан (мечта дактилоскописта и инфекциониста) бурду ядовитого цвета.

— В такой посуде у тебя, друг, микробы особенные — мутированные и пьяные. Грязнее стакана не нашлось?

Скривив и без того кривые, выпяченные губы, тот ответил басом, как и подобает мужчине-азиату в разговоре с русскими:

— Э, алкаш, тибе какой разница?

Отвернувшись от стойки, медленно, словно нектар, пропуская портвейн вовнутрь, размечтался: «Попался бы ты мне, басмач недобитый, на улице, да вечером, да в тёмном переулке!»

Постояв для приличия с закрытыми глазами секунды, медленно выдохнул, вытер платочком шею, лоб, в него же высморкался, закурил дешёвую сигарету.

В духане воцарилась тишина: четверо посетителей, открыв рты, ждали реакции.

Гадко рыгнув, вытер губы и выжатые волевым усилием слёзы.

— Полегсало, паленёк? — Участливо, бессчётный раз испытавшая на себе тяжесть вечернего пиршества, спросила подруга Верки.

Благодарно кивнув, под уважительный шёпот публики купил не одну, а целых три бутылки бормотухи и пачку дешёвого «Саратона».

Магазин этот, как, впрочем, многие другие подобного рода гадюшники, имел особенность планировки, а именно — задний двор. Там, среди пустых ящиков и прочего хлама, сидели и распивали всякую дрянь ранние многонациональные гости. Приметив двоих сидевших на отшибе и наиболее угрюмых типов, подошёл к ним:

— Мужики, стакана не найдется? С горла́ с утра не очень лезет.

Дико таращась на бутылки, облизывая сухие, потрескавшиеся губы, мужики одновременно выставили из-за спины стаканы.

— Может, на троих, не против? — потрясая бутылкой, изрёк я.

Граждане, не ожидавшие такой щедрости, не ломаясь, согласились. Хищно выхватив из моей руки бутылку, молодой парень зубами вцепился в пробку. Дрожащей рукой, однако не проливая ни капли драгоценной влаги, налил в три стакана. Держа посуду обеими руками, подал её старшему:

— Держи, Василич.

Какое-то время после выпитого оба шумно втягивали воздух носом, кряхтели, мотали головой, сморкались на землю, источали слезу. После означенных действий старший выразил признательность:

— Выручил, паря. После вчерашнего сам понимаешь, как в той присказке: «С утра жить не хочется, а к вечеру не нарадуешься».

Протянув подрагивающую руку, представился:

— Василич я, а это кореш мой — Самсунг.

— Почему «Самсунг»? — удивился необычному для этих краёв имени. — В японской Осаке, что ли, родился?

Василич затрясся в смехе:

— Ага, в Асаке, только не в японской, а узбекской [1] Петруха мастером работал. Любую аппаратуру чинил с закрытыми глазами.

— А сейчас что, «Самсунги» не ломаются?

— Ломаются, — согласился старший товарищ Самсунга. — Только Петрухе самому ремонт требуется. Вишь, какой он синий?

Обретший вторую жизнь Василич кратко рассказал о себе:

Я на авиационном заводе фрезеровщиком вкалывал, но уйти пришлось. Поцапался с мастером из молодых, мать его. Говорит мне, ну этот сопляк, что он институт закончил, знает производство, а сам подкосную балку от лонжерона не отличает. Я этому щенку прямо сказал, что он дурак дураком и его к самолёту близко подпускать нельзя. Обиделся тот очень, заявление на меня написал, будто я его обозвал чурбаном.

Отхлебнув из стакана, слегка уколол аса-фрезеровщика:

— Не прав ты! Раз независимость, так и специалисты у них автоматически становятся грамотными и всё умеющими.

Василич взъерошился:

— Да ты что, парень? Какие такие специалисты? Посмотри, что творится на заводе! Старики уходят, всё КБ уехало в Ульяновск. А скольких повыперли да сожрали, заменив их кишлачными неучами!

Закончив очередную бутылку, я переменил тему:

— Мужики, проблема у меня похуже заводской.

— Говори, — разрешил Василич, — выручим, а кому надо мозги вправим.

Горестно вздохнув, протянул:

— Не-е, ей не вправишь. Жена из дома вытурила и…

Сраженный смехом Василич брякнулся с ящика. Самсунг, он же Петруха, помогая старшему товарищу подняться, обратился ко мне:

— Ты это не обижайся на его смех. У него самого жена сбежала с детьми в Белоруссию. Бросила всё — и дом, и работу, живи, говорит, как хочешь, а я так не могу больше. Вот бабы пошли, зверьё зверьём.

Вновь примостив корму на ящик, Василич поёрзал. Испытав его на прочность, принял из рук молодого товарища сигарету. Вытерев глаза, глядя в дальний угол двора, глухо проговорил:

— Сам я виноват, понимаешь. Тебя звать-то как?

Я назвался.

— Да, Колян, виноват я и перед семьёй своей, и перед товарищами-друзьями на заводе. Как получилось, не пойму сам, что сроднился с водкой проклятущей, будь она неладна.

Помолчали самую малость.

На лице Василича появилась человеческая улыбка.

— Двое пацанов и девочка у нас с Тамаркой. Всё чин чинарём шло. На заводе на доске почёта красовался. Так-то. А Тамарка баба хорошая, но не любила, когда я вмазывал. Пилила постоянно. Брось, говорит, выпивать, так и спиться можно.

Поковыряв мизинцем в ухе, бывший фрезеровщик занялся самокритикой, долго бичевал себя, вспоминал светлые моменты семейной жизни. Вдруг, нахмурившись, показал на пустые, валявшиеся рядом бутылки.

— Завязать не могу. Вроде вечером говорю, всё, хорош бухать, а утром червячок зелёный просит дозу.

Украдкой посмотрев на солнце, я направил разговор в нужное мне русло:

— Значит, говоришь, фазенду имеешь? Показал бы хоромы!

— Это можно. Только такое дело сначала спрыснуть надо.

Самсунг налил полные стаканы. Отказавшись от своей порции, начал ковать железо, пока не остыло:

— Ладно, Василич, пошутил насчёт знакомства с твоей фазендой, пойду, мне ещё надо здешних мужиков пораспрашивать, может, кто комнату сдаст.

Выпив, фрезеровщик в отставке махнул рукой:

— Зачем искать, у меня живи сколько хочешь. Глядишь, и невесту присмотрим. У нас их тут много шляется.

Благодарно пожав его руку, попросил подождать. Вернулся быстро, держа в руках сумку с угощением. Разглядывая содержимое сумки, Петруха радостно воскликнул:

— Богато живём, не пропадём.

Расстояние до дома оказалось небольшим. Однако, «Самсунга» с Василичем заносило то влево, то вправо, то они выписывали длинные дуги, натыкались на стены домов, отчего расстояние и время в пути увеличилось.

Дом, куда мы наконец добрели, находился в конце переулка. В небольшом, заметённом прошлогодними осенними листьями дворе стоял топчан, над которым шатром вился виноград. Посреди топчана, на низком столике, заваленном кусками засохшей лепёшки, увядшим укропом, огрызками редиски и окурками, играли пробившиеся сквозь виноградную листву весёлые солнечные зайчики. Внутри домика с четырьмя маленькими комнатками, каждая из которых в морозные дни получала тепло от одной контрамарки, экономично стоявшей на пересечении этих самых комнатушек, пахло вялеными носками, прелой картошкой, кислыми щами и мышами.

На правах хозяина Василич указал на двуспальную кровать и потребовал от меня, чтобы я на неё днём не ложился, а если приспичило залечь, то снимал обувь и носки.

Выходя во двор, спросил его, сколько возьмёт за постой квартиранта.

— Натурой отдашь, — был ответ.

— Василич, ты в своём уме? — в моём голосе был испуг.

— А ты что хотел, даром жить со мной?

Самсунг, сметая со столика огрызки, вмешался в разговор:

— Да не жадись ты, Колян. В день ему и мне по паре пузырей и нормалёк.

Облегчённо вздохнув, с радостью согласился:

— А-а! Такое годится. А то уж я подумал нехорошее.

Не раскусивший моих подозрений домовладелец показал кулак Петрухе и внёс поправку:

— Шесть пузырей и две пачки сигарет!

Устная договоренность сторон была достигнута. Поздравив меня с новосельем, сели отмечать событие. Разлив в стаканы, Василич предложил тост, по которому я понял, что тоска по семье осталась за утренней дымкой:

— Чтоб жилось — не тужилось, пелось — не спелось, чтоб достаток был во всём, — хозяин широким царственным жестом руки обвёл столик с закуской, — а без баб — не пропадём, ну а вдруг приспичит, так найдём!

Выпили, закусили килькой в томатном соусе. Самсунг повернулся ко мне:

— Мы тебе такую девку приведём, пальчики оближешь.

Тыча лепешкой в томатный соус, старший товарищ Самсунга покосился на сводника:

— Это ты о ком, о Наташке, что ли?

— Да ты чего, чего? Я не о ней, я о Надьке.

— А — а, ну тогда ладно…

Неделю, день за днём, закупив с утра горючее и провиант, пока не проснулись собутыльники, спешил в гостеприимный дом. Покалякав, сославшись на неотложные дела, исчезал до вечера. На восьмой день, вечером, застал хозяина за посадкой саженцев роз.

— Петруха принёс откуда — то, вот и облагораживаю двор, — пояснил Василич.

— А сам он где?

— Да дрыхнет со своей козой в доме.

Выставив на столик бутылку «Арсланова», выложил шмат сала. Удивлению хозяина не было границ:

— Праздник, что ли, какой?

— Да ты что, забыл про День пограничника?

Воткнув в землю лопату, тот помыл под краном руки, вытер их тряпкой.

— Забыл. Я же в армии не погранцом лямку тянул, но их уважаю. Пойду молодых к столу кликну.

— Василич, потом позовём. У меня к тебе вопрос и просьба.

Кряхтя забравшись на топчан, тот сказал:

— Колян, да плюнь ты на свою бабу. Ты на себя посмотри — видный, высокий, очень даже симпатичный, к тому же всегда при деньгах. Хочешь, сейчас свистну, и бабы толпами сбегутся, а?

Встав во весь не богатырский рост, сводник вложил два пальца в рот, дунул. Однако вместо удалого свиста изо рта полетели брызги, и раздалось звучание, похожее на звуки гармошки с дырявыми мехами.

— Не надо мне твоих девок, давай лучше утрясём одну тему.

Раздосадованный свистун посетовал:

— Зубов не хватает.

Смахнув с матраца мелкий мусор, Василич растянулся на нём. Подперев голову ладонью, спросил:

— Знаешь, кто вот так лежит?

— Ты лежишь.

— Не только я. Ещё так римские патриции балдели, когда вино лакали. Они лягут на левый бок, на локоть упрутся и жрут. В таком положении печень, вроде как, свободно болтается, не давит на что-то. Так лежать для моей печёнки, мать её в дребедень, полезно. Наливай, что ли.

Закусив салом, современный патриций из трущоб похвалил сало:

— Такое, только получше, тесть мой готовил.

Проглотив ещё кусок сала, разрешил:

— Давай, что там у тебя за базар?

— Ответь, почему ни тебя, ни твоих корешей менты не гребут? Вы же вечно бухие у магазина дежурите.

— Хм! — Василич самодовольно ощерился жёлтыми через один зубами. — Менты не дураки, они кого любят?

— Бандитов, хулиганов, — подсказал я.

— Не, они их боятся. Они любят тех, кто пьяный, но с деньгами. У них на них нюх собачий. А мы для них проблемные. Ну возьмут меня, товарищей моих или баб наших, ну и что? В кутузку везти — брезгуют, в вытрезвитель — накладно, да и те, поговаривают, вроде закрыли.

— Вообще вас не потрошат?

— Случается, когда где кого пришьют. Обычно около магазина опрос проведут — кого видели, чего слышали, и всё.

— Участковый к тебе заглядывает?

— Говорю, мы проблемные.

Осветленную его голову посетила вдруг шальная мысль:

— А ты чё, их боишься? По-мокрому, что ли?

— Типун тебе на язык.

— Выкладывай, — потребовал хозяин, наливая чуточку в стакан из литрового «Арсланова».

— Есть у меня друзья детства. Живут в районе тракторного завода, там же на заводе вкалывают: один мастером, другой бухгалтером. С получки в загул ударились, по девичьим рукам пошли, да совсем забухали. Получку пропили, на работе проблемы возникли. Жёны их прибежали в местком, жалобу накарябали. Выговор пацанам влепили, премии лишили, но главное в другом: жёны их — две родные сестры…

— Интересно! — Василич переменил позу римлянина на позу аксакала со скрещенными ногами.

— Мало интересного. Они их, будто псов шелудивых, погнали из квартир, даже носков не дали…

— Всегда говорил, что бабы народ прижимистый. Надо же так мужиков обидеть! Носки-то бабам зачем?

На память, наверное, на вечную. Ну так вот, им негде жить. Слоняются по району своему голодные, холодные, от ментов да месткома прячутся, боятся. Вчера на заводском стадионе прямо на траве ночевали…

Возбуждённый и возмущённый женским бессердечием, Василич остановил мою сказку:

— Увидишь братьев наших, давай их сюда. Места всем хватит. Всем баб найдем.

И, повернувшись в сторону дома, погремев стаканом об стакан, прокричал:

— Петруха, Катерина, давай к столу, Колян пришёл…

[1] Город Асака, в Андижанской области (Ферганская долина)