Легальный нелегал

Глава 20.2

Докурив, растёр окурок носком сандалия. Сев за руль, изобразил чудесное расположение духа:

— Куда прикажете, в Жмеринку, Мелитополь, Черноморск?

Федя, расположивший своё тело в неудобной позе, проворчал:

— Хоть по ту сторону Амударьи, если там найдется работающая в этот час чайхана. Я жрать хочу!

Лёша, озарившись улыбкой, посоветовал утолить голод абрикосами. Не вняв совету, Федя тихо взорвался ультиматумом:

— Я не модель, чтобы с утра поедать фрукты, мне мясо требуется, калории. Если в течение часа-двух не пожру, заявляю со всей ответственностью, и можете это запротоколировать, залезу в чужой двор, умыкну барана, зажарю его и съем без остатка. На крайний случай стащу курицу.

Жалея боевого товарища, я повернулся к старшему группы.

— Может, поищем? На выездах из города должны уже дымиться очаги под котлами.

Покачав головой, Лёша взял приёмник, положил его на колени, снял крышку гнезда под питание. Вынув и осмотрев батарейки, нашёл нужную. Вложив в его пустоту контейнер с диктофонной записью, соединил обе половинки, скрепил резьбой и вставил все три батарейки на место. Положив приёмник на сидение, приказал:

— Выбирайся из города до смены твоего приятеля мента. Встречаемся в Шерабаде на базаре. Вопросы?

Вопросов не возникло.

Отведённое время на отдых посвятил осмотру машины, протёр корпус и стёкла. Загляни кто в этот час сюда, картина правдоподобная: горожанин готовит машину к трудовому дню.

В пять часов тридцать минут запустил двигатель, прогнал его на режимах, ещё раз осмотрел приборную доску. Переваливаясь на ухабах, покатил на малых оборотах прочь от гаражей. В переулке, кроме загулявших, возвращающихся по домам собак, не было ни души. Четвероногие, громко нас приветствуя, бежали следом, стараясь прокусить резину на колёсах и отгрызть задний бампер. Перед выездом из переулка стали попадаться первые молочницы, тревожа спящих горожан протяжными призывами:

— Малако, кислый, пресный малако-о-о…

Боевых товарищей высадил у первой попавшейся автобусной остановки, развернулся. Оставив по левую руку базар, повернул направо. Выйдя на трассу, составив компанию редкому потоку машин и соблюдая скоростной режим, помчался к выезду из города.

На КПП дружески поздоровался с уставшим благодетелем — старшим сержантом. Вяло ответившего на рукопожатие гаишника пригласил в случае его приезда в Ташкент воспользоваться моим гостеприимством, назвав первый пришедший в голову адрес. Скривившись, что означало: «Да пошёл ты со своей столицей и своим гостеприимством ишаку под хвост! Ты лучше позолоти ручку!» инспектор занял выжидательную позицию. Не дождавшись подаяния, тот озлился. Отвернувшись от моей жадной физиономии, дал понять, что я лишён знаков его особого внимания. Прокричав ему слова благодарности, нажал на газ.

Давать оценку результатам своей работы — вещь неблагодарная. Однако его любят оценивать посторонние.

Поведай взыскательной аудитории, как мы отработали полковника, та бы лопнула от смеха. Отсмеявшись, сказали: «Работа хуже топорной: непродуманная, бездарная, дёрганная и без блеска. Значит, вы, господа, лишены гибкого ума, широкого как Днепр и глубокого как Марианская впадина мышления. Ваш бедный разум стороной обошла интуиция. Ваш интеллект умственно отсталого человека, не способного охватить ситуацию, проглотить её, переварить и выдать исключительно верное решение… через секунду! Ну кто так проводит операции? Работа — это за станком, в поле, на даче. А это — о — пе — ра — ци — я! Её необходимо готовить долго, минимум неделю, и сидя не на топчане, поглощая водку и обжираясь пловом, а на заранее оборудованной конспиративной квартире со всеми техническими средствами. Надо было не трепаться с пьяным Василичем и Самсунгом (ну и кликуха!), а выставить наблюдение за домом полковника и его возможных собутыльников». Вам нужно было собрать информацию и разработать многоходовую комбинацию, а не кататься по столице, заглядывая во все обжорки, амурничать с честными девушками и рассуждать о политике. И зачем надо было угрожать бедному полковнику и спаивать его? Вдруг у него больное сердце или печень циррозная. Или не нашлось в Москве лишней ампулы с «сывороткой правды»? А может, Вы её похитили? И ещё вопрос: а что, в Термезе коньяк не наливают? Мы думаем, что наливают, и Вы его припрятали, чтобы потом самим нализаться. Ваша работа нами оценивается на «два с минусом».

Наверное, аудитория была бы права, но я лично был доволен, мы имели результат!

В Шерабаде, сутки назад нами покинутом, было спокойно, как в Багдаде: базар шумел десятками голосов, забегаловка стояла там же, котлы источали аромат шурпы и плова, и даже официантки, как показалось, стояли на тех же местах и в тех же позах. Есть не хотелось, хотелось выпить чаю и заодно наполнить термос. После трудовой ночи, несмотря на продолжающееся действие чудо-таблеток, окружающая среда воспринималась несколько притупленно. Глаза, бесцельно скользя по объектам, осмысливали их с задержкой. Накапливающаяся усталость делала втихую свою чёрную работу. Росла тревога и падало настроение. Необходимо было принять неотложные меры для восстановления равновесия души и тела.

Глубоко вдохнув, задержал воздух, сжал кулаки, напрягся. Шипя насосом, выпустил под давлением переработанную газовую смесь. Похрустев шейными позвонками, растёр лицо. Настроение улучшаю известным способом. Абстрагировавшись от базарного шума, вообразил широкую украинскую степь, босоногую дивчину с венком на золотистой голове и лёгкое дуновение ветерка. Вызвав в памяти запах ковыли, запел внутренним голосом любимую песню, вначале тихо, затем, накатываясь валом воспоминаний, запел громче, ощущая, как душа наполняется теплом.

Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная!

Видно, хоч голки збирай.

Вийди, коханая, працею зморена,

Хоч на хвилиноньку в гай.

Ти не лякайся, що босиi нiженьки

Змочиш в холодну росу:

Я тебе, милая, аж до хатиноньки

Сам на руках вiднесу.

Почувствовав щипание в носу, умолк, поникнув головой. Прохлопав ресницами, смахнул поволоку. Посчитав, что расслабляться рано, укрепляюсь мужественной песней:

Вихри враждебные веют над нами,

Тёмные силы над нами гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас ещё судьбы безвестные ждут!

Напоминание о судьбе определило последующие действия. Может, пока я привожу нервы в порядок, моих товарищей постигла горькая участь или они, переживая за товарища, тревожно оглядывают людское озеро в поисках моей головы. Однако у «жигулёнка» их не было, зато рядом ошивался очень подозрительный, лет пятнадцати абориген и глазами примеривался к колёсам. Отогнав того, проверил целостность корпуса, надёжность креплений и болтов. Открыв заднюю дверь, растянулся на сиденье, выставил ноги.

Полудремлющему сознанию виделась и слышалась всякая чушь: пьянющий, руководивший облавой по нашей поимке полковник в генеральской папахе и с пулемётом в руках; автоматные очереди и пушечные залпы по уходящим от преследования «Жигулям»; огромные, развешанные где попало портреты с нашим изображением; женщины, манящие нас не руками, а щупальцами, и самое жуткое — идущие на виселицу товарищи.

Вскрикнув «а-а-а», подскочил как ужаленный и тут же ударился головой о мягкий потолок.

У открытой двери стояли живые, невредимые, запылённые, слегка ошпаренные туркестанским солнцем, улыбающиеся, жующие самсу москвичи. Получив от Лёши его любимую команду «по коням», занял место за рулём. Пришпорив железного коня, помчались на допустимой скорости на север.

Отличая любопытство от любознательности, попросил их провести урок на тему «Как без потерь покинуть город?». Красочно и не скупясь на детали, ребята провели открытый урок.

Остановки сделали два раза: в Джанбае, где пополнили запас чая и самсы, и в Чиназе, к которому подъезжали, когда солнцу до захода за горизонт оставалось градусов десять. Под нашептывание местного браконьера, дежурившего у рыбного базара, мы, околдованные двадцатипроцентной скидкой, поднялись вверх по правому берегу Сырдарьи километра на три. Купив рыбу, вернулись на бетонку. В столицу въезжали при свете уличных фонарей. Лично мне нравятся ночные города: волшебные и загадочные. Скрадывая в жёлто-белом свете время и пространство, город казался призрачным, населённым неземными тенями. С воздуха же ночной большой город выглядел сказочно-притягательным: казалось, протяни руку в чёрную пустоту, и ты горстью зачерпнёшь разбросанные россыпью мерцающие самоцветы.

На Шота Руставели, в закрывающемся магазине, купили то, без чего нельзя украсить стол. Радость Василича при виде своих квартирантов была неподдельно-искренней. Стесняясь своих чувств, грубовато похлопал нас по спине, проворчал:

— Чуял, что скоро будете, стол накрыл.

Пожав ему руку, сказал, что раз мы с рыбалки, значит, на столе должна быть не консервированная рыба, а свежая. Приняв добычу, Василич спросил:

— На червя или хлеб? Мелочь не долбала?

— На хлеб. Метров на двадцать забрасывали, там мелочь не шляется.

Развернувшись в сторону хаты, я громко подал армейскую команду:

— Самсунг, к снаряду бегом марш!

Из темного проёма веранды лешим появился Петруха.

— Чё?

— Бери в охапку свою Катьку и марш чистить рыбу.

Через час на том же лягане, на котором позавчера красовался плов, сейчас отдельными горками лежали искусно пожаренные куски сазана и судака. Мне на этот раз было дозволено вместе со всеми выпить рыбацкую стограммовую норму, чему не удивился, но понял: езды по городу с ребятами не будет, они улетают и, возможно, этой ночью. Воспользовавшись общим галдежом, Лёша напомнил:

— Просьбу не забудь. Позаботься о дядьке.

— Я помню, Лёш. Может, до аэропорта всё же подбросить?

С аппетитом хрустя рыбьей кожицей, не пускаясь в объяснения, тот кратко ответил:

— Сами.

Утром заехал к Василичу. Нахохлившийся и задумчивый, сидя перед кучкой денег, не ответив на приветствие, Василич отвернул голову. Присев на край топчана, предполагая, что творится в душе этого доброго человека, сказал:

— Пойми, они женатые люди, у них куча малых детей. Их зверюги жёны — сёстры рыскали с ментами по всему городу в их поисках. Пацаны об этом пронюхали и, чтобы дело до суда не доводить, отдались в руки своих баб. Земля круглая, город маленький, встретимся.

— Я же к ним как к родным, а они вон что! — Василич показал потрескавшимся пальцем на су́мы.

Запрыгнув на топчан, сел ближе к нему.

— Уехать тебе надо к своим. Хватит жизнь даром жечь без пользы. Ты подумай. Дом продать помогу. И ещё. Мне тоже предписано в течение двадцати четырёх часов явиться домой с повинной, иначе супруга грозила проблемами. Но заезжать к тебе буду, обещаю.

За два месяца, к крайнему неудовольствию и раздражению Майки, работу так и не нашёл.

Вернув семью от бабушки к месту постоянной дислокации, чтобы не мозолить глаза супруге и не лезть в воспитание детей с позиций армейской дисциплины и распорядка дня, весь август катался по городу: подвозил народ с багажом, сумками и без таковых за договорную оплату к домам, паркам, магазинам, ресторанам, базарам и от них. Не чурался загородных поездок, но с бо́льшей оплатой. Дополнение к пенсии приводило Майку в хорошее настроение, и в такие дни меню становилось разнообразным.

За день до празднования Дня независимости, проезжая мимо сквера в центре города, «прослезился»: у монумента Амиру Тимуру собирался разновозрастный люд. Оставив машину на обочине, одёрнул рубашку, расправил плечи, придал лицу строгость. Твёрдо ступая, почти печатая шаг, пошёл вглубь аллеи. В центре сквера лицом к монументу стоял двухшереножный строй молодых людей: юноши, стойко перенося жару, парились в костюмах-двойках и вытягивали стеснённые галстуком шеи; юные красавицы в ярких платьях и тюбетейках, держа огромные букеты роз, гвоздик и гладиолусов, застенчиво посматривали на кино- и фотохроникеров. Отдельной кучкой на левом фланге стояли люди преклонного возраста, поддерживаемые за локоть лоснящимися от сытой жизни и довольными собой чиновниками.

Мероприятие должно было вот-вот начаться, и я, боясь опоздать, ускорил шаг. Старший лейтенант в белой рубашке, став преградой на моем пути, приказал немедленно удалиться, на что я, под недоверчивыми взглядами других милиционеров напыжась, ответил:

Уважаемый! Я такой же гражданин этой страны, как Вы и вон те, стоящие у монумента молодые и пожилые патриоты! (Вот чёрт, надо напрячься и решить вопрос с гражданством. Нужен паспорт, и чем скорее, тем лучше.) Я так же, как все и, как надеюсь, Вы, придерживаюсь тех нравственных и политических принципов, в основе которых лежат любовь к Узбекистану, её Президенту и всему народу! Я преисполнен гордости за нашу страну, и я верю в её будущее, великое будущее! Почему же Вы, уважаемый, думаете, что если я отличаюсь от Вас цветом кожи, не способен на такое сильное чувство?! Позвольте мне, рядовому гражданину, вместе с другими моими соотечественниками выразить отношение к нашей Родине, независимой Родине!

Обалдевший и одураченный старлей посторонился. Я, проникнувшись моментом и чем ещё полагается, прошествовал дальше и встал на левом фланге приглашённых гостей. Придав лицу важность, поклонился бронзовому коню и бронзовому Тамерлану. При исполнении гимна все, и я в том числе, прижали руку к сердцу. Обратив взор к строго смотревшему правителю Междуречья четырнадцатого века, толпа под фонограмму зашевелила губами.

Едва отзвучали последние слова гимна, юноши, пропустив вооружённых цветами молоденьких красавиц, выждали секунду и дружно двинулись вслед за ними. Возложив цветы, девушки, попискивая и размахивая косичками, бросились назад. Соблюдая дисциплину строя, юноши снова пропустили их сквозь строй, тесно сомкнулись и медленно, по-черепашьи, отступили спиной назад. Такие действия напоминали тактику армии древней Спарты, когда пращники, отметав камни и дротики в неприятеля, быстро убегали и прятались за спины ощетинившихся копьями воинов.

Хлопая вместе со всеми в ладоши, я обратился мыслями к Феде: «Вот бы тебя сейчас сюда, поглядеть и послушать фальсификаторов и профанов от истории, рубящих сук, на котором им удобно сиделось при царе-батюшке и при Советской власти. Скульптор Джаббаров плагиат, он позаимствовал стиль знаменитого мастера Фальконе, сотворившего в Петербурге памятник Петру Великому. Это во-первых. Во-вторых, место, где сейчас красуется в бронзе Тамерлан, было занято другим — основателем научного коммунизма, диалектики, исторического материализма и политэкономии, товарищем Карлом Марксом. Они, оказывается, не знают, что давным-давно это место, излюбленное впоследствии горожанами, называлось Константиновским парком, а за год до первой мировой войны парк переименовали в Кауфманский сквер. Власть Советов назвала сквер сквером Революции. Однако эта забывчивость простительна. Они, Федя, не знают главного, и это самое, нет, не пугайся, не самое страшное — это самое смешное. Мне недавно посчастливилось вновь побывать у той женщины-психолога, монографию которой ты читать не захотел. Пока она готовила кофе, я стоял у книжных полок. С замиранием сердца, бегая глазами по стеллажам, восхищался такому богатству: немец Адорно и русский Бердяев, француз Вольтер и грек Гераклит (правда, в отрывках), американец Эмерсон и китаец Ян Чжу в произведениях Чжуан-цзы — все мыслители собрались вместе, высказав в своё время сокровенные мысли».

На втором стеллаже рука совсем не случайно выбрала книжицу под названием «Уложение Тимура» издательства «Чулпон» 1992 года. На странице 74–75 было написано: «Когда узбеки начали совершать в Трансоксании (Средней Азии) величайшие жестокости и невыносимые притеснения, Элиас-ходжа (сын Тоглук-Тимура), потерявший всякую власть, не был в состоянии прогнать этих разбойников и остановить их неистовства. Что касается до меня, то я, стремясь приобрести доверие, ринулся на узбеков и освободил притесняемых из рук притеснителей. Эта экспедиция была причиной возмущения военачальников Элиас-ходжи и самих узбеков. Тоглук-Тимуру написали, что я поднял знамя восстания; хан, будучи слишком доверчив, послал приказание умертвить меня, но послание попало в мои руки. Видя всю громадность опасности, я собрал вокруг себя храбрую молодежь из племён Берлас, которую я привлёк на свою сторону. Когда жители Трансоксании узнали, что я решил напасть на узбеков, вельможи и народ не замедлили покинуть их ряды и присоединиться ко мне».

Учёные и высшее духовенство издали постановление, утверждавшее изгнание и ниспровержение узбеков. Многие начальники орд и племён присоединились ещё ко мне в этом предприятии. Это постановление и это воззвание, данное письменно, были выражены в следующих словах: «Следуя повелению и примеру законных халифов, воины, и народ, и духовенство, в уважение к великим достоинствам Тимура, полярной звезды могущества, возвели этого эмира на царство. Они обещают не щадить своего состояния и своей жизни на то, чтобы истребить, изгнать, победить и уничтожить узбеков, этих ненавистных притеснителей, которые простерли свои жадные руки не только на движимость, на имущество и владения, но даже на честь и закон мусульман. Мы клянёмся соблюдать условия этого договора. Если мы когда-нибудь нарушим клятву, то пусть мы потеряем покровительство Бога и подпадем из-под Его власти во власть сатаны». При виде этого постановления я возгорал желанием начать войну и сечу и двинуть войска на узбеков, чтобы несчастные отомстили своим тиранам».

Такая односторонняя любовь у них не только с Тамерланом, они умудрились всех учёных и поэтов Востока причислить к своему племени. Для какой-то цели они даже Бориса Николаевича Ельцина называют своим земляком, а когда спрашиваю у них, в каком месте Узбекистана тот родился, загадочно отвечают: «Об этом лучше вслух не говорить!»

После показа молодежью тактических приёмов слово взяли представители всех ветвей власти. Едва не проглатывая микрофон, изрекали цитаты Папы о колониальном прошлом, о стойкости великих сынов великих предков, сложивших в борьбе за независимость буйные головушки; о не скудеющей земле узбекской, способной воспроизводить сынов-героев; о возрождении государственности. Речи заканчивались бурными аплодисментами. Остерегаясь, что в глазах переодетых в штатское сотрудников национальной безопасности могу показаться никчемным патриотом, вытирал платочком глаза; сложив руки по швам, земно кланялся Тимуру — представителю одного из монгольских племен — племени Барлас, но никак не узбеку.

После шумного, красочно обставленного празднества наступили серые, ничем не примечательные будни, длившиеся до самого Нового года. Встреча его от прошлогодних не отличалась: традиционное оливье, селёдка под «шубой», пельмени, кислое шампанское, керосино-ацетоновая водка, подозрительного цвета детские напитки и самое трепетное — прослушивание поздравлений от имени Президента.

Насильно переодев меня в дедморозовские лохмотья, дети попросили сплясать, спеть и почитать стихи. Танец исполнил национальный, хлопая себя по ляжкам, щёлкая пальцами, дёргая головой и издавая звуки обитателей дремучего леса. Взяв гитару, провёл по струнам. Душевно, в быстром темпе, разбавляя акцентом слова, запел:

Плывут туманы над волной, покрыты бирюзой.

Стоит у моря предо мной Одесса, город мой.

Он с песнею встречает, он с песней провожает.

Одесса-мама, милый город мой.

Топнув ногой, завёл под куплет припев:

Ах, Одесса, жемчужина у моря

Ах, Одесса, ты знала много горя

Ах, Одесса, любимый милый край

Живи моя Одесса, живи и процветай!

За песню получил похвалу от детей в виде рукоплесканий и приз — плитку шоколада, от Майки — улыбку. Воодушевившись таким результатом, дерзко глядя ей в очи, страстным голосом, под струнное сопровождение, спросил:

Каким меня ты ядом напоила,

Каким меня огнём воспламенила?

Ах, дайте ручку нежную, щёчку белоснежную,

Пламенные трепетные губки!

Ах, дайте ручку нежную, щёчку белоснежную,

Пламенные трепетные губки!

Сначала Майка зарделась, но потом, справившись со смущением, сделала замечание:

— Такое слышать девочкам не только рано, но и невозможно. Тоже мне воспитатель!

— Чем тебе не нравятся куплеты, рождённые в районах Молдаванки и Пересыпи великого города на берегу Чёрного моря?

Отложив инструмент, принял позу, прокашлялся:

— Ну хорошо, тогда прочту стихи. Итак, стихи Николая Некрасова в исполнении тоже Николая, но Славянова.

… Ты и убогая,

Ты и обильная,

Ты и могучая,

Ты и бессильная,

Матушка Русь!

В рабстве спасённое

Сердце свободное

Золото, золото

Сердце народное!

— Извините, дальше забыл. А зараз, дорогие паненки, вирши Шевченко Тараса.

Тече вода в синэ море,

Та не витiкаэ;

Шукае козак свою долю,

А долi немаэ.

Граэ синэ море,

Граэ серце козацькеэ,

А думка говорить:

«Куди ти йдеш, не спитавшись?

На кого покинув

Батька, неньку старенькую,

Молоду дiвчину?

На чужинi не тi люде, –

Тяжко з ними жити!

Нi з ким буде поплакати,

Нi поговорити».

Паненки долго и искренне аплодировали, восторгаясь и по-своему воспринимая силу и красоту строк. Их мама отреагировала сдержанно, как и положено учительнице математики и руководителю хулиганского 7 «А» класса.

Распахнув балконное окно, выкурил на сон грядущий сигарету, послушал трескучие залпы петард. Полюбовавшись на окрашенное разноцветным фейерверком небо, отправился на боковую в надежде, что Новый год принесёт не только проблемы.

Закутавшись в одеяло, мысленно проник через потолки двух верхних этажей, открывая перед своим взором огромное чёрное и холодное зимнее небо. Стартовав вдоль южного небесного меридиана, мягко поплыл в невесомости вверх. Облетев большущий Орион, задержавшись у его яркой звезды Бетельгейзе, поплыл к Сириусу. Изменив курс, описал круг у желтоватой Капеллы. Дальше лететь в перевернутом положении стало неудобно. Развернувшись вдоль продольной оси на сто восемьдесят градусов, прошёл точку зенита. Проплыв по дуге, подлетел к цели своей прогулки — Северному Полюсу Мира. Став на орбиту, кивнул в знак приветствия околополярным созвездиям. Однако путешествие стало докучать: с одной стороны поджаривала Полярная, с другой — пробивал страшный холод. Отыскав в нижнем квадранте Солнце, снялся с орбиты и помчался сквозь пространство к Земле.

Что ни говори, а на Земле веселее, хотя и хлопотно. Настроившись на московскую волну, прошептал стихи Тютчева:

Они кричат, они грозятся:

«Вот к стенке мы славян прижмем!»

Ну, как бы им не оборваться

В задорном натиске своём!

Да, стенка есть — стена большая, –

И вас не трудно к ней прижать.

Да польза — то для них какая?

Вот, вот что трудно угадать.

Ужасно та стена упруга,

Хоть и гранитная скала, –

Шестую часть земного круга

Она давно уж обошла…

Её не раз и штурмовали –

Кой — где сорвали камня три,

Но напоследок отступали

С разбитым лбом богатыри…

Стоит она, как и стояла,

Твердыней смотрит боевой:

Она не то чтоб угрожала,

Но… каждый камень в ней живой.

Так пусть же бешенным напором

Теснят вас немцы и прижмут

К её бойницам и затворам, –

Посмотрим, что они возьмут!

Как ни бесись вражда слепая,

Как ни грози вам буйство их, –

Не выдаст вас стена родная,

Не оттолкнет она своих.

Она расступится пред вами

И, как живой для вас оплот,

Меж вами станет и врагами

И к ним поближе подойдёт.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Благодарю, что дочитали первую часть до конца! Буду рад подписке/комментариям. Не спешите удалять книгу из библиотеки. Вторая часть выйдет 18.04.2015.

[1] Шахнаваз Танай, министр обороны Афганистана с 1988 по 1990 годы. 6.03.1990 г. возглавил мятеж против действующего президента Наджибуллы. Мятеж был подавлен правительственными войсками.