Легальный нелегал

Глава 20.1

В семь вечера, подобрав товарищей у центрального универмага, подъехали к ресторану. Стоянку выбрали удачно: сравнительно далеко от входа, но с прекрасным, почти круговым обзором.

Первая затяжка первой за тридцать шесть часов прикуренной сигареты ударила обухом по голове, отчего мой природный гироскоп — вестибулярный аппарат — завалился. Неуправляемое туловище накренилось, выпрямилось с натугой и хрустом, качнулось и легло на руль. В глазах заплясали чёрные круги, во рту появилась горечь, в ушах зазвенело. Быстро, насколько это возможно, глубоко три раза затянулся. Выставив вестибуляр в трёх его плоскостях, пожаловался товарищам на своё слабоволие:

— В прошлом году бросил курить, выдержал месяца четыре. Потом снова задымил.

— Закодируйся.

— Пробовал, — махнул рукой и начал рассказывать, как мы с другом решили «завязать». Оторвав от семейного бюджета по пятьдесят советских рублей, с надеждой отдали себя в руки специалиста. Прибывшая из Киева врач-нарколог, загнав нас, человек тридцать, в комнату, прочла лекцию о вреде табако и прочего курения. Затем, разложив трясущихся хлопцев на кушетки, она и её помощница, молодая блондинка в коротком халатике, понатыкали в наши уши длинные иголки, отчего мы стали похожи на стадо человеко-ежей. В течение получаса врач о чём-то трепалась, но мы её не слышали, нам было не до лекции — все как один, выкатив глаза, любовались сексапильной блондинкой. У некоторых, как у голодных собак, текли слюни, у некоторых выпали из ушей иголки. Исцеление закончилось тем, что, выйдя на солнечную улицу, я громко, но с большим сомнением в голосе заявил, что как хорошо стать некурящим. Друг, жадно нюхая воздух, обнаружив в нём знакомый аромат, занервничал и заткнул мне рот вопросом:

— Ты уверен?

Уверен я не был. Встретившись глазами с товарищем, обменялись мыслями и стремглав бросившись к прохожему, выклянчили у того сигарету. Тем лечение и закончилось.

Мои воспоминания прервал Лёша. Со стороны светофора, утопая в сгущающихся сумерках, появилась «Ауди». Проезжая мимо ресторана, просигналила, повернула на стоянку и, отыскав свободное место, припарковалась. Из задней двери, весело щебеча, выпорхнули две расфуфыренные девицы. Пока те одёргивали, впрочем, безуспешно, короткие платья, перекидывали на плечо сумочки и закуривали, из чрева машины послышался грохот и ругательства. Просунутая в опущенное стекло рука ухватилась за наружную ручку и стала её дёргать. Из затеи ничего не получилось. Тогда рука втянулась назад, а её обладатель, призвав на помощь нечистую силу и воскликнув: «У, шайтан», наконец-то открыл дверь. Выгрузив полковничьи ноги, стерев пятернёй пот с лица, обложил немецких производителей матом. Ударив кулаком по рулю, выкрикнул:

— Надо срочно покупать новую машину! А?

На его «А?», мелко топоча копытцами высоких босоножек, красотки забежали с двух сторон и запричитали:

— А нам машинки? Муродик, мы хотим машины!

Захлопав по воздуху рукой, тот остановил торг:

— Э — э, вы что? Не заслужили пока.

Стараясь «заслужить» немедля, бросив сумочки на капот, просунули руки в салон, подцепили своего бойфренда под мышки. По-бурлачьи ухая, потащили тушу на волю, выставив сначала голову без фуражки, грудь и, после напрягов, всё тело без остатка. Стоя на ногах-бревнах, полковник обнял спутниц, прошёлся по их спинам, погладил рельефные поверхности, похлопал по ним. Довольно чмокая губами, обнадёжил:

— Хорошо, наверное, куплю вам тачки.

— Йе, йе, йе, — захлопали ладошками барышни. Повиснув на полковничьих погонах, девицы наследили на арбузных щеках бойфренда помадой, спрыгнули и, обхватив его с двух сторон, потащились к ресторану.

Выворачивая бедра в стороны, переваливая половинками пышных попок, девицы на щипки любвеобильного Мурода реагировали визгом и смехом.

Охранник, пару минут назад предупрежденный сигналом о прибытии высокого гостя, склонил голову, открыл входную дверь.

Тишину салона нарушил Федя:

— Хорошо, что басмач традиционной ориентации. Совсем было б невесело, будь на месте барышень «Отстань, милый-противный».

Затем, сухо сплюнув, возмутился:

— Ну хоть лопни, не пойму женскую натуру: как можно спать с таким обормотом? Сало одно да дерьмо!

— Среди нашего брата альфонсов тоже хватает, — стал я на защиту девушек. — И потом, у этих категорий на первом месте деньги, а на самом последнем — эстетические чувства…

Человек, не отягощённый любовными похождениями, добавил бы «нравственные чувства», но, чтобы лишний раз не будить и без того забитую совесть, а потом понуканием и улюлюканьем не загонять её обратно в клетку, обошёл это неудобное слово.

Около часа сидели молча. Чтобы не задремать, потёр глаза, поводил их по кругу, помассировал виски. Не помогло. Тогда решил тихо спеть. Едва в салоне раздалось немузыкальное мычание, Лёша, протянув к моему уху ладонь, сказал:

— На, проглоти, поможет.

Осторожно взяв пальцами таблетку, ощупал её гладкую поверхность.

— Аспирин, цитрамон?

— Цианистый калий. Лёша избавляется от свидетелей. За компанию с Колей я тоже решил испить чашу яда и добровольно свести счёты с жизнью. Дай-ка и мне дозу.

Запив таблетку, Федя поверхностно задышал и слабым голосом прошептал:

— Я сейчас, как Сократ, буду описывать свои мучения, а ты, Коль, запиши на диктофон.

На ерничанье Феди Лёша только хмыкнул, я же, утопив таблетку в желудке, устремил глаза в освещённое городским светом небо, отчего оно казалось беззвёздным и не воспринимаемым. Опустив глаза по небесному вертикалу вниз, уткнулся в машину бравого пограничника.

«Что это — случайное везение? Тогда к поговорке везёт дуракам и пьяницам можно добавить: и ещё новичкам, дабы им на первых порах служба показалась мёдом».

Голова от принятой таблетки просветлела, стала лёгкой, и меня потянуло поговорить. Едва открывшийся рот захлопнулся сам. Слуховая память подсказала вчерашний эпизод, когда Федя рекомендовал побеседовать «сам на сам». Приняв более удобную позу, оставив щёлочки для наблюдения, прикрыл веки. Крепко сжав губы, настроился на размышления, как прозвучала команда.

— Федя, твой выход.

Без суеты тот открыл бардачок, отсчитал при неясном свете два десятка купюр, сказал:

— Хоть пожру по-ресторанному.

Вывалившись за борт, постепенно теряя контуры, исчез в глубине ночи.

Когда остались одни, Лёша поинтересовался, как помогла таблетка, на что я ответил, что после такой порции хочется плясать, петь и можно не спать хоть месяц.

— На месяц не хватит, а за сутки — ручаюсь.

Маясь вынужденным бездействием, прислушался: из ресторана пробивалась весёлая разухабистая музыка и выкрики танцующих. Время от времени, хватаясь за воздух, из кабака выходили посетители. Самое время усилить наблюдение, для чего приникаю к стеклу и напрягаю глазные мышцы. Полковник в секторе не наблюдался, но зато уловил, как справа, в метрах пятнадцати, качнулись кусты. Проскользнувшая между тополями тень приблизилась, открыла дверь, заговорила человеческим голосом, похожим на голос актёра Миронова:

— Клиент доходит до кондиции. Будьте готовы.

— Усегда готовы, — ответил я голосом Папанова, пропустив слово «идиот».

— Надёргался басмач, но на ногах держится. Здоров, как бык, таких сразу надо вырубать, — занимая переднее кресло, поделился наблюдениями Федя.

— Поживём — посмотрим, — не согласился Лёша.

Наконец в распахнутой, придерживаемой охранником стеклянной двери показался клиент. Ступив два шага вперёд, тот поозирался, и я успел подумать: «Проверяется, что ли? Глупо, он персона официальная, неприкосновенная. Скорее всего, вынюхивает, куда подевались его пассии».

Повернув голову, тот о чём — то спросил охранника. Выслушав ответ, полковник сплюнул, полез в карман брюк. Вознаграждённый страж, мелко поклонившись, вознамерился довести благодетеля до парковки. Отстранив его, довольно твёрдо ступая грешными ногами по асфальту, полковник пошёл к машине. Поковырявшись в дверном замке, подёргал ручкой, пнул скат. Ударив кулаком по крыше, прокричал заклинание, в котором упоминалась чья — то мать и рогатый шайтан. Наконец заклинание помогло, дверь распахнулась, и полковник грохнулся на сиденье.

По Лёшиной команде я запустил двигатель. Без включённых бортовых огней, рискуя налететь на ухаб или влететь в лоток, сократил дистанцию. Езда ощупью взвинтила нервы, и я начал злиться:

— Этот пёс зачем — то рвёт на юг, в запретную зону.

— Для него «запретная зона» — это не для нас, он там свой, — подхватил моё настроение Федя. — Что делать будем?

Помолчав, Лёша принял решение:

— Перед светофором дорога раздваивается. Свернёт влево — сопроводим дальше, прямо поедет — перехватим.

На светофоре мы облегчённо вздохнули. Не доезжая до следующего перекрёстка, «Ауди» стало у аптеки. Федя сделал своё предположение:

— За джентельменским набором пошёл.

— А может, хочет позвонить «маме Розе», — внёс я свою версию. — Девок ты от него увёл, вот он злой и носится по городу. Подбирать первую попавшуюся остерегается.

Память у Лёши прекрасная, это я понял, как он держал в памяти план совсем не маленького города со множеством улиц, переулков и улочек.

— За перекрёстком с правой стороны начинается пустырь и должна быть лесопосадка. Будем работать.

Из аптеки клиент вышел повеселевший. Насвистывая, забрался в машину, рванул с места. Плавно разогнав «жигулёнок», я включил габариты. Пристроившись к бамперу «ауди», переложил руль, совершил манёвр. Прочертив на асфальте дугу, подставляя бок под удар, резко нажал на педаль тормоза. У пьяного клиента реакция оказалась хорошей, значит, поговорка о пьяницах и новичках права. Выбравшись через правую дверь, полковник выпрямился, расставил по-борцовски ноги и руки. Набрав побольше воздуха, гаркнул:

— Ты скотина, что ли? Что делаешь, а? Не видишь, кто едет, а? В тюрьму захотел, баран? Ты знаешь, кто я? Иди сюда, ишак.

Приказы чужого офицера нужно тоже уважать. Подойдя, вежливо сказал:

— Зачем, дорогой Мурод, орать и ругаться? У меня к тебе столько же вопросов, сколько у тебя ко мне.

— Йе, ты кто? — Наклонившись вперёд, Мурод пытался разглядеть, кто перед ним. — Ты разве меня знаешь?

— Конечно! Я же Мустафа из Стамбула, узнал?

Разводя руками воздух, совсем растерявшись, полковник пробормотал:

— Мустафа? Не знаю.

— Привёз тебе привет от Махмади.

— Я…

Неслышно зашедший с тыла Федя угрожающе прошипел на русском языке:

— Молчи. Садись в его машину, шакал.

Воинственный и храбрый на посторонних, полковник на поверку оказался трухой. Проглоченный страхом, он издал пушечный хлопок некоторой частью своего тела, и Федя, контролирующий его движения, решивший, что тот, незаметно достав пистолет, произвёл выстрел, молниеносно отклонил туловище. Присев на полусогнутые колени, развернулся на них. Перехватив руку полковника, сжал его запястье, другой рукой ударил под рёбра. Ни крика боли, ни сопротивления не последовало. Подтащив тушу к «Жигулям» и запихнув её на заднее сиденье, Федя ощупал карманы, не забыв пощупать штанину.

— Фу ты, черт, поначалу подумал, пушка у него, а оказалось… Хорошо, что не обделался.

Лёша, сев за руль «Ауди», крикнул:

— Не отставать.

Прицепившись хвостом к ведущему, повторяя его действия, не забывал о счислении пути. По расчётам, до намеченной точки минуты три, максимум четыре, учитывая постоянное изменение скорости. Совсем некстати сзади раздался кашель, затем сопение и мычание. Федя, сидевший в неудобной позе — вполоборота, не сводивший глаз с полковника и прошипевший:

— Рано очухался, братан.

Стал коленями на сиденье, поднял руку. Зрелище не для слабонервных: плавно танцующая рука и собранные щепоткой пальцы напоминали кобру; при лунном освещении салона она казалась размытой, необъёмной и оттого жуткой. Предполагая, что сейчас произойдёт, включил плафон. Рука поползла вперёд, закачалась, оттянулась пружиной назад и с бешеной скоростью устремилась в атаку. Точечный удар успокоил клиента. Похлопав жертву по щеке, почти рифмуя, Федя ласково пропел:

— Баю-бай, полковник, спи. Коля, погаси огни.

Этот удар мне был знаком по тренировкам, и, зная его эффект, спросил:

— Не сильно?

— Нормально. Бугай здоровый.

Вскоре остановились. Место оказалось вполне приличным и располагало к душевной беседе: журчащий арык с перекинутым через воду лунным мостиком, тёмная сплошная стена деревьев, тихо шелестящих листьями, стрекотание цикад. На сдвоенное и пугающее уханье филина решили внимания не обращать.

Открыв заднюю дверь, я поднёс к носу клиента нашатырь, ласково спросил:

— Выспался, дорогой Мурод?

Совершенно не ориентируясь в действительности, тот приподнялся, упёрся грудью в спинку переднего сиденья, ухватил наголовник. Выдернув его, как репу, сбросил на пол. Действуя в узко суженном сознании, лёг подбородком поверх кресла, протянул руки к рулю, зашуршал в поисках педалей армейскими туфлями.

— Весёлый парень. Белая горячка, что ли? — удивился Федя и потащил весельчака за шиворот.

Вывалившись наружу, полковник перевернулся, стал на четвереньки. Сражённый спазмом его желудок испустил утробный звук и вывалил наружу первую порцию массы…

Вывернувшись наизнанку, растерев по физиономии выступившие слёзы, весельчак сменил позу и попросил воды.

— Может, водки? Свежая! Легче станет.

Учуяв знакомое слово, ассоциировав его с весельем, музыкой и женщинами, полковник дал разрешение:

— Давай!

Влитая в пустой желудок водка произвела сложную реакцию, знакомую многим, после чего на короткое время возвращается способность мыслить. Находясь в дефиците времени, субъект старается получить как можно больше информации: «Где я? Что со мной? Почему я валяюсь на земле, а не в кровати? Отчего болит тело и откуда следы побоев?» Наш клиент несколько отличался от основной массы. Занюхав водку свежим воздухом, тот пролаял:

— Вы кто? Вы знаете, кто я, а? Да я вас!

Отобрав у него стакан, Федя посоветовал ему заткнуться.

— Мурод, не серди его, — продолжаю строить с ним разговор только на узбекском языке. — Это не человек, зверь и тот добрее. Ему вырезать твою печень будет только в радость.

Осознав со стороны Феди угрозу своей требухе, Мурод шлёпнулся с корточек на задницу. Его волнение усилилось при появлении Лёши. Скороговоркой слов, заимствованных у некоторых народов мира, Лёша соткал предложение. Особо пугающим было конечное слово — кердык, сопровождённое движением пальца по глазам, горлу и животу.

— Этот пуэрториканец похуже вон того русского. Троих своих братьев зарезал, пытавшихся его обмануть. Понимаешь? Ты тоже хочешь нас обмануть, нехорошо это. Идём в твою машину, там разговор закончим.

В машине, боязливо отодвинувшись от любителя человеческой печени, полковник достал платок, громко высморкался. Мы же, устремив на него три пары глаз, приступили к потрошению.

— Товар куда спрятал, вошь туркестанская? — рявкнул Федя.

— Какой такой товар? — не понял полковник, бегая глазами.

Лёша прострекотал короткую фразу.

— Что он сказал? — прохрипел допрашиваемый.

— То же, что и русский. Про две тонны героина.

— Сколько? — полковник подался вперёд, в его голосе слышались удивление, страх и восхищение чьей — то наглостью.

— Это знаешь сколько миллионов долларов?

— Поэтому мы здесь.

— Мои люди не при чём. Клянусь тебе… э…

— Мустафа.

— …Мустафа.

— Махмади очень недоволен и огорчён, очень огорчён!

— Я понимаю.

— Тогда докажи, что это не твоих рук дело.

— Как, дорогой Мустафа?

В ожидании, пока мозг озарится идеей, пожал плечами, развёл руками, закатил к потолку глаза, но уже через десяток секунд сказал:

— Год назад здесь, в Термезе, Махмади, ты и наш третий общий друг обсуждали наши дела. Помнишь?

— Йе, конечно, помню.

— Ты тогда поклялся, Махмади, что если Малика, вроде Малика, если память мне не изменяет, родит тебе четвёртого сына, назовешь его именем.

Имя Малики подействовало на клиента двояко: успокаивающе, значит, такой разговор был, и раздражающе.

— Ты тогда очень хорошо сказал, что генералу Дустуму надо было вступить во временный союз не с Хикматияром, а с Ахмад Шах Масудом, и что Дустуму не надо было принимать участие в подавлении мятежа генерала Таная [1].

Образного представления того эпизода у полковника не возникло, но, боясь «уронить лицо», неуверенно кивнул.

Наклонившись к Лёше, я тихо прошептал:

— Нужна водка, его кивка мало, важно, чтобы он «вспомнил» то событие и полностью мне поверил.

И, положив руку на плечо клиента, весело сказал:

— Махмади тогда похвалил тебя за стратегическое видение афганской проблемы, предложил тост за будущего генерала. Только зачем вы тогда коньяк пловом и огурцами закусывали? Ха-ха-ха…

Услышав, что годичной давности встреча сопровождалась попойкой, следовательно, всего запомнить невозможно (уж ты, брат Мустафа, не обессудь), полковник расслабленно осел тушей. Пригладив тонкие усы, охотно принял стакан у подошедшего Лёши. Выпив, хлопнув себя по колену, ухмыльнулся:

— Э-э, много выпили тогда.

Остерегаясь вспышки гнева со стороны мясника-русского, обещавшего слопать его драгоценную печень, и еще более дикого пуэрториканца-маньяка, тихо меня спросил:

— Слушай, они наш язык понимают?

— Как я китайский.

Вежливо отхихикав шутку, полковник решительно заявил:

— Хорошо, дорогой Мустафа, я напишу письмо нашему другу! Но и ты объясни ему, что такой грех мы не совершали.

— Обещаю, брат!

Низко склонившись над записной книжкой, услужливо поданной мной, тот в течение десяти минут при слабом освещении плафона старательно укладывал на листок строки.

— Не забудь число и подпись. Ты же знаешь, как Махмади недоверчив и подозрителен.

— Конечно!

Первый акт пьесы заканчивался без рукоплесканий зрителей и опускания занавеса. Начинался второй акт. Почти во всех шпионских романах разведчика, попавшего в руки местной контрразведки, для выуживания секретов подвергают «фармакологическому допросу» путём введения «сыворотки правды» — скополамина, амитала, пентотала. В такую сыворотку, если я верил, то самую малость. Допусти наличие такой дряни, туго бы пришлось жёнам, имеющим ревнивых мужей, уголовникам и шпионам. Мужья, за любые деньги скупая литрами сыворотку, проводили бы собственное расследование. Уложив некогда любимую жену на кухонный стол, ревнивец грубо впрыскивал бы в её нежную вену жидкость и, колотясь рогами о стены, требовал признания. Следователи, не применяя изощрённых пыток, вводили бы подозреваемому кубика два амитала, после которых матерый бандюган с детской улыбкой на устах признавался во всех совершённых и планируемых злодеяниях. Шпиона, нелепо и в самую последнюю секунду попавшегося на закладке контейнера, оперативники, прибегнув к помощи скополамина, раскалывают, и тот, размазывая сопли, называет адреса явок, схему связи, своего руководителя, агентуру и даже выкладывает номера своих счетов в банках Швейцарии.

Только после таких процедур жертвы сыворотки, если их не хватал удар, навсегда переставали дружить со своей головой.

Полковника можно было разговорить, использовав имеющиеся на текущий момент условия: его ослабленную волю, утомлённость и страх. Но такое под силу специалисту по гипнозу, а под рукой такого не было. Оставался один вариант, в нашем случае самый верный.

Применяя политику принуждения и умасливания в течение пятнадцати минут, под одобрительное «пей до дна», влили в нутро клиента остаток первой бутылки, от которой тот стал понемногу забывать, где он, что с ним и кто с ним.

При лунном освещении, расстелив брезент, усадили улыбающегося до ушей полковника, поставили непочатую бутылку водки, воду, абрикосы, остывший шашлык и расселись сами, образовав круг, вроде курултая. Поднеся клиенту сто граммов, я воскликнул:

— Хорошо, что ты привёз нас в эту чайхану! В ресторане сейчас жара, духота, кухней пахнет, музыка по ушам бьёт. А здесь прямо рай, только что птички не поют.

Качаясь камышом, тот важно заявил:

— Мурод всегда знает, что делает, дорогой э…

— Махмади.

Тупо уставившись в мою физиономию, радостно её опознал и полез обниматься. Троекратно обнявшись, полковник прослезился:

— Давно не виделись, очень давно, а?

Вдруг засопев, он проскрипел зубами и подозрительно спросил:

— А это что за люди, а? Зачем они здесь?

— Да ты что, Мурод, не узнаешь нашего общего друга?

Падая, полковник ткнулся в Лёшину грудь. По-собачьи её обнюхав, спросил:

— Ты кто?

Выдавив из себя смех, по-дружески хлопнув Мурода по ноге, я пристыдил:

— Забываешь, брат, стареешь. В прошлом году кто предложил на память сфотографироваться?

Покачавшись, тот, резко вскинув голову, вгляделся в Лёшу.

— А! Дорогой Вахид, и ты здесь?

Обменявшись с Лёшей — Вахидом объятиями, полковник вскричал:

— Наливай! Мурод умеет ценить дружбу. И ещё мы братья по бизнесу. Ха — ха — ха!

— Тише, Мурод, чайхана тоже имеет уши.

— Э — э, кого бояться? Считай, город мой, что скажу, то и будет.

Его бахвальство сменилось приступом подозрительности:

— А это кто? — ткнул пальцем в Федю.

— Мой телохранитель Юсуф.

— Ладно, — милостиво кивнул полковник, укладывая ноги под себя.

У нашего клиента опьянение носило странный характер: весёлость сменялась раздражительностью, благодушие — грубостью, беспечность — подозрительностью и наоборот.

Пользуясь тем, что полковник отвлёкся и, стуча себя по груди, требовал от Феди послушания, спросил у Лёши:

— Как считаешь, играет?

— Нет. Так сыграть нельзя.

Тем временем клиент, решив, что воображаемый телохранитель проникся должным к нему уважением, потребовал:

— Эй, сходи к моей тачке. В барсетке возьми спичечный коробок и папиросы.

Из всех слов «телохранитель» понял только слово «тачка».

— Иди, Юсуф, принеси господину полковнику барсетку, — приказал Юсуфу — Феде.

Пытаясь вернуть ногам нормальное положение, клиент брякнулся на спину. Помогая ему присесть, я непроизвольно выбросил несколько матерных слов. Услышав слова, употребляемые в основном в мужском обществе, он поменял настроение. Целую минуту распевая матерные слова, отшлифовывал их и придавал им сочность, объёмность и красоту. Став на колени, простёр качающуюся руку вперёд и неожиданно для нас прокричал в темень:

У Лукоморья дуб зелёный… твою мать,

Златая цепь на дубе том, э, э…

Пораскинув остатками, ещё не окислившихся извилин, одна из которых отвечала за профессиональное чутьё, Мурод низко склонил голову. Наклонившись, дыша смесью водочного перегара и лука, вдруг выразил недоверие:

— Ты знаешь их язык?

— Брат, чтобы успешно бороться с врагом, надо знать и его язык, и его привычки, и многое другое, — успокоил брата.

В принесённой барсетке Федя обнаружил спичечный коробок, в котором хранилась анаша. Набив смесью папиросу, раскурил её. Цокая языком, изобразил удовольствие, поднёс папиросу клиенту. Глубоко вобрав в себя пахучий дым, полковник задержал дыхание и через покашливание выдохнул его.

— У нас не более десяти-пятнадцати минут, — предупредил Федя.

Растоптанное, оплывшее свечой сознание некогда человека валялось и корчилось в пьяном и наркотическом угаре, открывая путь к подсознанию…

… На двадцать пятой минуте голова полковника, сравнимая с юлой на исходе своего бега, накренилась и, медленно покачиваясь, пошла по кругу. Описав малые круги, она остановила движение, всхрапнула. Взревев мамонтом, получившим удар по голове дубиной дикаря, клиент конвульсивно взбрыкнул ногами, чмокнул губами, раскрыл их и повалился набок.

Выключив диктофон, мы трое, сидя на брезенте, молча переваривали услышанное. Обняв руками колени, покусывая травинку, Федя, отбросив свои шутки, очень серьезно проговорил, кивнув на диктофон:

— Вы понимаете, что ЭТО? Теперь за наши шкуры, не говоря уже о шкуре клиента, на самом богатом базаре копейку пожалеют.

Сплюнув травинку, добавил:

— Вот поганцы!

Кому он адресовал свое возмущение, то ли к жадным базарным покупателям, или к тем, кто был запечатлён на диктофоне, уточнять не стали. Не выказывая тревоги, Лёша принял решение:

— Всё, орлы, сворачиваемся. Пусть у Москвы болит голова, что и как дальше поступать. Мы свою работу почти сделали.

За этим «почти» стояло многое: без потерь выбраться из города, доехать до Ташкента и доставить запись по назначению.

Осторожно, как на похоронах, подхватили останки полковника. Доставив «прах» до «ауди», уложили на заднее сиденье.

Поколдовав над картой города, Лёша обратился ко мне:

— Смотри, в километре отсюда подходящее место. Полковнику там понравится. По коням.

Из ведомого став ведущим, покинул стоянку проторенной три часа назад дорогой. «Ауди», старательно высвечивая колёса «жигулей», утюжила мой след.

Через пять минут прибыли на означенное место. Пока Лёша просматривал обнаруженные в папке бумаги, Федя и я, подняв с пола полковника, положили его на сидение, расстёгнули и приспустили его штаны, освободили от пуговиц рубашку. Купленной в Шерабаде губной помадой вполне художественно расставили на некоторых частях тела Мурода метки. На приборную доску поставили плотно закупоренную бутылку недопитой водки, пиалу со следами помады, несколько абрикосов, бутылку минералки. В барсетку положили спичечный коробок с анашой, папиросы. Зеркало заднего вида Федя наклонил под углом, вполне достаточным, чтобы ночная бабочка перед тем, как покинуть машину, могла выкрасить губы и подбить поломанную причёску. Общая картина получилась убедительной и соответствовала моральным убеждениям доблестного вояки. Сложив, как предписывает ритуал, руки, склонили голову. Перефразировав известные строки, я печально произнёс:

Полковник наш рождён был пьянью,

Залитый водкой, обкурен дрянью.

И добавил:

— Спи спокойно, дорогой Мурод, не поминай нас лихом.

Федя, положив свою руку на моё плечо, успокоил:

— После такой дозы слон может забыть, что родился не в Арктике. Он едва ли вспомнит своё имя, не говоря о твоём, дорогой Махмади!

Заняв места в «жигулёнке», ушли по трассе на юг. Проехав километра полтора, свернули в лабиринт улочек. К строящимся гаражам вышли, когда на востоке яркое пятно Венеры стало терять свой блеск. Проглотив вторую за сутки тонизирующую таблетку, вышел из машины. Присев на сложенные кирпичи возле строящегося гаража, прикурил, жадно затянулся. Подставив лицо пробивающейся заре, блаженно улыбнулся.

Впервые испытал такое же созвездие смешанных чувств в семнадцатилетнем возрасте, в военном училище. Набрав по кругу высоту в шестьсот метров, АН-2 заходил на боевой курс. Группа первокурсников, рассаженная по весу вдоль бортов, обняв запасные парашюты, с известковыми лицами, облизывая сухие губы, в тревоге ожидала рвущий нервы рёв сирены. В отброшенную инструктором дверь заструился наружный прохладный и совсем неземной воздух. Оббежав хвостовую часть, воздушный поток ощупал комбинезоны мальчишек по правому борту, потрепал оскаленные в ужасе лица. Проделав такую же шутку по левому борту, лизнул усы инструктора, хлестнул по обшивке, проверяя её на прочность, взвихрился и спиралью кинулся в родную стихию.

Сирена, пробившись сквозь шлемофоны, больно ударила по ушам. Поданная инструктором команда жестом руки и голосом, которoй никто не услышал, подбросила юные тела вверх. Развернувшись лицом к захлёбывающемуся проёму, проверив зацепление карабинов о трос, курсанты двинулись навстречу своей судьбе. Следуя за спиной товарища, увидев, как тот исчез в бездне, клещом вцепился в дверной обвод. «Аннушка», исходя мелкой дрожью, внесла в мою неокрепшую душу смятение. Предательская трусость поколебала волю. Её подлая и мерзкая натура с хрустом пожирала молодые побеги решительности, уверенности и самообладания. Сердце, изъеденное внутренним червём сомнения в правильности выбранной профессии, ёкнуло. Тело подалось назад, но наткнулось на руку инструктора, прокричавшего: «Шнурки завяжи на сапогах!» Пока я удивлённо опускал голову, инструктор дружеским толчком своего колена отправил меня в свободное падение. Секунда, две, три, хлопок… и меня маятником закачало на стропах открывшегося парашюта. Механически сдёрнув чехлы со строп, развернулся на них по ветру, оглядел через полюсное отверстие ватное облако. Подтянувшись на лямках, усадил свой зад поудобнее.

Всего несколько секунд назад застрявший в горле крик ужаса, перекрывший дыхание и остановивший сердце, сменился криком восторга и тугим, мощным биением юного сердца. В этот крик были вложены все те чувства, которые испытывает человек, преодолевший, пусть даже с посторонней помощью, страх. На все сто уверен, что такие же чувства испытывали и мои товарищи, болтавшиеся между небом и землей. Гордый и счастливый до невозможности, где-то в глубине души я осознал, что, обласкав в своих объятиях, НЕБО благословило нас.