Легальный нелегал

Глава 5

К десяти утра, как мог, накрыл стол. Девичьего волнения не испытывал, не ломал пальцы и не выглядывал ежесекундно в кухонное окно. Однако вздрогнул при виде двух исполинских, изогнувшихся и поползших вверх по кухонной занавеске теней…

Москвичи, принадлежавшие к особой, титульной нации, народ очень гордый. Вполне допускаю мысль, что в далёком историческом прошлом мои предки ломали шапки и били челом Великому князю Московскому, обещали хорошо себя вести, зла не причинять, дань платить исправно и девок из теремов не похищать. Традиции есть традиции. И я первым нарушил тишину:

— Доброе утро.

Младший боярин Виталий, положив на пол мою сумку с барахлом, изъятой неизвестно каким образом из гостиницы, придерживаясь уставного порядка, пожелал и мне на многие десятилетия здоровья. А вот второй, видимо, князь по званию, не спеша снял куртку, перчатки, шапку, передал всё это Виталию, молча прошёл на кухню. Одёрнув штору, растворил сумрак, открыл форточку. Закурив, сел на ближний от окна стул, Виталий тут же оседлал место напротив своего начальника, я же оказался посередине.

Позиция удобна для перекрёстного допроса, но она удобна, как это ни странно, оказалась и для меня, давала возможность сосредоточить своё внимание только на главном начальнике, игнорируя вопросы второго.

— Здравствуйте, — наконец произнёс сюзерен, держа на прицеле мой левый висок. — Павел Сергеевич.

— Николай.

Виталий, скорее из приличия, спросил:

— Как спалось?

— Дома спалось лучше, спокойнее, безопаснее, а главное, уютнее. Но здесь лучше, чем в гостинице.

— Ну и ладно, коли так, — одобряюще кивнул Павел Сергеевич. — Хотите курить, курите, хотя считаю это вредной привычкой. Идёмте в комнату.

— Ему их не занимать, — буркнул Виталий, поднимаясь. — Одной больше, одной меньше.

— Ну знаешь, Виталий, если человек выпил грамм двести, да под сало и чёрный хлеб, не говорит о его укоренившейся привычке, — следуя за своим помощником, не согласился Павел Сергеевич.

«Продал с потрохами Виталик-иуда, донёс до своего шефа!» — пронеслось в голове.

Замыкая колонну, оправдываюсь, как пойманный директором школы нашкодивший первоклассник:

— Это скорее единичный случай, и он был вызван нечутким отношением кадровика к судьбе офицера. Между прочим, в своё время наместник Малороссии — князь Таврический — высказал интересную мысль, что если человек непьющий, то он не обязательно положителен во всех отношениях, это всего-навсего отсутствие порока. Правда, пьяниц он тоже не жаловал.

— Любите историю? — усаживаясь в кресло, спросил Павел Сергеевич.

— Да! Но в вашем вопросе я услышал не вопрос, а скорее предложение продолжить начатую вчера вашими подчинёнными беседу.

— Поясните.

— Охотно. Для меня история не предмет, за который надо получать пятерку, но наука, изучающая развитие общества и государства. Мне нравится история Древнего мира с её Спартой и могущественным Римом, просвещённым Китаем и Египтом. Средние века интересны войнами за передел мира и географическими открытиями. Но более всего, как русский человек и не только по паспорту, почитаю историю России.

Задержав сигарету у рта, Павел Сергеевич удивлённо спросил:

— При чём тут паспорт?

— Национальность, указанная в паспорте, лишь графа. Сейчас многие русские стесняются своей национальности, и причин тому много. Я встречал согнувшихся душой представителей великого народа, и, дабы скрыть принадлежность к своей нации, разбавляют дурной кровью свою кровь, чтобы, не дай бог, их детей не назвали русской свиньей. Я Вам, Пал Сергеич, приведу один случай из своего детства, Вы не против?

Так и не закурив, тот утвердительно кивнул, откинулся на спинку кресла, изваял из пальцев обеих рук подобие шара.

Мне было восемь лет, и нам с матерью нужно было через Ташкент попасть в Алма-Ату. Лето, жарища, и я, глядя на сверстников, поедающих мороженое, загрустил. Мать есть мать! По-царски вручив мне медяки, отпустила в кафе. Крепко зажав монеты в кулаке, счастливый и довольный, попросил стоявшего за прилавком, чуть старше меня, узбечонка стаканчик с этим самым мороженым. За прилавком стоял ещё один тип, может, его брат, может, дядя. Они с детства приучены стоять за прилавком или на базаре, с пелёнок пропитаны подозрительностью и чванством. Этот молокосос спросил, есть ли у меня деньги и не попрошайка ли я. С достоинством показав деньги, заработанные матерью честным трудом, увидел оскаленную в презрении рожу продавца. Для них медь — не деньги, но презренный металл, они всё больше любили тогда червонцы, двадцатипятирублёвки, не говоря о банкноте достоинством в сто рублей. В нашей поселковой школе преподавали казахский и узбекский языки, разговор на бытовом уровне понимал. Десятилетний торгаш, мерзко улыбаясь, сказал старшему, что пломбир в стаканчиках закончился, что осталось талое развесное, и что все вазочки грязные. Старший гадёныш посоветовал тому налить остатки мороженого из бачка в грязную посуду. Его слова запомнил: «Русская свинья грязь любит, помои сожрёт и спасибо за это скажет». Что творилось тогда в моей неокрепшей душе, не помню, но я потребовал назад свои деньги. Те стали орать, грозить из-за прилавка кулаками и предложили убраться. Я ни в какую. И откуда только взялась твёрдость и настойчивость! Собрав с пола брошенную медь, не проронив ни одной слезинки, маленький и гордый вышел из мерзкого заведения. Матери, ясное дело, ничего не сказал, а на вопрос, вкусное ли было мороженое, кивнул головой. Эту мелочь потом увеличил до нескольких рублей, а на Восьмое марта преподнёс матери какие-то дешевые духи, показавшиеся для неё самыми лучшими духами в мире. Конечно же, моё детское сознание тогда не могло переварить тот случай, видимо, он показался мне обычным, бытовым. То, что это проявление узбекского национализма, понять я, естественно, не мог. Спустя годы, сталкиваясь с подобными проявлениями неприкрытого русофобства, пришёл к заключению, что во мне сработала генетическая память, пусть не осознанная, но память моих достославных российских предков — воинов. Возможно, с того момента, спасибо тем уродам — мороженщикам, я почувствовал себя русским мальчишкой не по метрике, а по духу. Русского человека пытались приземлить всегда, пытаются это делать и сейчас. Не дай бог поднять русский вопрос! Тут же российские либералы обвинят тебя в великодержавном шовинизме. Русских постоянно стремятся разобщить и рассорить, унизить и загнать куда-нибудь в дальний угол, стремятся, причём успешно, споить. Но чуть запахнет порохом, сразу вспоминают, что есть, оказывается, русские и что кроме них спасать матушку Россию некому.

Закурив очередную сигарету, провентилировал лёгкие и более спокойно продолжил:

— В моём понимании не всякий русский может называться русским, но зато любой человек, если он любит Россию со всеми её недостатками, почитает её историю, знает язык, если он в трудную минуту не продаст её за тридцать сребреников, если он готов жертвовать собой во имя России, он в большей степени русский, чем тот, у кого в паспорте записана национальность и только всего!

— И даже негр может быть русским? — буркнул Виталий.

Арап императора Петра тому пример! Иосиф Виссарионович перед лидерами иностранных государств всегда говорил: «Мы, русские…». Багратион, Баграмян, Рокоссовский считали себя русскими офицерами. Татарский мурза Мелик возглавлял русский сторожевой полк во время Куликовской битвы. Генералы Юзефович и Туган-Барановский честно и храбро служили России. Северокавказская «Дикая дивизия», состоявшая на службе русской армии, наводила ужас на противника. Между прочим, Потёмкин в своём роду имел шляхтичей. И таких примеров тысячи и тысячи. Когда спросили императрицу Екатерину, что она понимает под именем Россия и кто такие русские, она ответила: «Россия — это не страна, это — Вселенная, а народ её достойнейший в мире». А сейчас? Сейчас, а это считаю трагедией, людей российских называют не народом, а населением; сейчас на слуху появилось какое-то издевательское и унизительное для истинно русского сердца определение — новый русский. Кто это? Они важно заявляют: «Мы — ЭЛИТА». Однако для большинства россиян они обычные ворюги, ограбившие народ на миллиарды, жрущие икру тоннами и ею же гадившие, пьющие для них придуманную сивуху «Новая русская», жирующие со своими, как они выражаются, тёлками на заморских островах! Это разве русские? Что-то не слышно, чтобы хоть один из них помог детдомовцу, умирающему с голода ветерану войны или труда или спас от панели впавшую в отчаяние девчушку. Этот поганец постарается отобрать последнее у сироты и старика, а бедную девчонку затащить в постель! На это государство смотрит как на естественный процесс зацветающей рыночной экономики. Но боже упаси выйти на площадь шахтёрам и, стуча касками, озвучить свои требования или врачам, учителям, рабочим, требующим погасить долг, сытые чиновники сокрушаются: «Вы же русские люди, россияне, потерпите и затяните на очередную дырочку ремень». Долготерпение, присущее нашему народу, может иссякнуть, и терпелка лопнуть! У меня, Пал Сергеич, на Севере есть друг-подводник, он рассказывал, что офицеры и мичманы атомоходов работают в ночное время грузчиками в Мурманском порту, а их жёны с детьми собирают по сопкам дары природы. Утром же уставший экипаж исполнял свои обязанности, потому что они хоть и обычные, неизвестные публике люди, но они люди чести, долга, призванные обеспечивать безопасность страны. Вот они — настоящие русские многонациональной России, они — россияне!

Вытерев вспотевший лоб, виновато сказал:

— Извините за бессвязную речь и горячку, накипело!

— Да нет, ничего, — задумчиво проговорил Павел Сергеевич, все так же цепко держа пальцами рук геометрическую фигуру. — А что, рациональное зерно в словах Николая есть, как думаешь?

— Зёрнышко есть, но эмоций много, — пожал плечами вредный Виталий.

— Главное, человек понимает общую ситуацию, а частности — дело наживное.

Павел Сергеевич не спеша поднялся. Заложив руки за спину, походил по комнате, подошёл к окну. Осматривая сквозь тюлевую занавеску заснеженную улицу, спросил, не оборачиваясь:

— Вы видите варианты выхода из кризиса?

— Мне сложно ориентироваться в дебрях политэкономии, но то, что предлагал булгаковский Шариков: «Взять и поделить», — отвергаю. Такое уже было в нашей истории. В данный момент только жёсткие меры могут предотвратить дальнейшее разграбление и развал России. Но для этого кое у кого отсутствует не только желание пресекать безобразия, творимые в стране, но отсутствует политическая воля.

Вопросы теперь посыпались и слева, и справа, и порой они попахивали провокацией. Покончив с вопросами, попросили рассказать то, что называют автобиографией.

Скучным, уставшим голосом начал:

— Я, Славянов Николай Афанасьевич, родился…

— Это известно из личного дела, — перебил Виталий.

Никогда не думал, что обычную автобиографию можно рассказывать более двух часов, да ещё с подробностями. Как хороший дирижер руководит симфоническим оркестром, так и Павел Сергеевич виртуозно давил на мои дымящиеся от напряжения и трения друг о друга извилины. Казалось, забытое навсегда событие мановением волшебной палочки, со скрипом и потугами выволакивалось из дальних уголков памяти на белый свет и представлялось в итоге персонажами того времени.

Приближаясь к финишу и желая поскорее закрыть тему, отрапортовал:

— И майор из управления кадров посоветовал мне закрыть двери с той стороны.

Виталий вторично заступился за бюрократа:

— Дался Вам этот майор.

Посвящённый в этот инцидент главный инквизитор заступился за меня:

— Ну, хамства у нас всегда хватало.

Средневековая инквизиция, вынося приговор еретику, тут же отдавала его в руки озверелых палачей, но Павел Сергеевич относился к инквизиторам двадцатого, культурного века. Перед тем как вынести свой вердикт, предложил хлебнуть морозного воздуха, и это было с его стороны благородно и гуманно. После более чем суточной изоляции в успевшей осточертеть квартире московский морозный день показался и впрямь по-пушкински чудесным.

Память, разворошенная москвичами, озарилась ещё одним ярким воспоминанием детства, когда ИЛ-18, плавно коснувшись полосы и подрулив к зданию аэровокзала, десантировал меня с отцом по трапу на столичную землю. Детская память не отражает серое и неинтересное прошлое, она тем и хороша, что воспоминания носят отрывочный, избирательный характер. Москва мне запомнилась запахами хвои, шоколадных конфет, женских шуб и мандаринов; запомнился большой и гудящий тысячами голосов магазин с ёлочными игрушками.

Шагая по неметёным дорожкам, я и сейчас легко вспомнил эти запахи.

С интересом наблюдая за моим собачьим втягиванием воздуха — мимо проходили женщины, Павел Сергеевич поинтересовался, переходя на «ты»:

— Развиваешь верхнее чутьё? Или по женскому обществу соскучился?

— Вспомнил столицу шестьдесят седьмого года! Тогда отец взял меня с собой в командировку. Вот запахи детства и всплыли.

Загнав воспоминания обратно в память, осторожно спросил:

— Скажите, этот дурдом в стране, где старость не в радость, где детская радость — горсть конфет, если, конечно, маме с папой выдали копейку, закончится когда-нибудь?

Вдавливая в тротуар поскрипывающий снег, Павел Сергеевич неспешной походкой, не отвечая на вопрос, направился в сторону небольшого парка. Разметав перчаткой пушистый, не успевший затвердеть на скамейке снег, присел. Подняв добротный воротник, неожиданно сказал:

— Люблю этот парк, и знаешь почему?

Пожимаю плечами, парк как парк, каких много и у нас в городе.

— В шестидесятых, учась в институте, наша группа высаживала на субботниках вот этих красавиц-берёзок. И был у нас комсорг, только в юбке, в которую влюблялись все поголовно…

— А Вы, конечно, её проигнорировали! — выскочило у меня.

Мгновенно осознав возможную угрозу, вжал шею в плечи, незаметно заскользил задом по мёрзлому брусу влево.

Примерив на себя свою же выходку, восхитился добрым нравом москвича. Уважение ко всем коренным жителям столицы, несколько поколебленное её отдельными лицами, стало возвращаться и крепнуть. Вместо смертоносного удара ребром ладони по моему горлу, из глаз Павла Сергеевича посыпались весёлые искорки. Окунаясь в тридцатилетнюю давность, он сказал:

— Дурак дураком был. Я ведь как думал: раз красавица и всем нравится, значит, отношения с такой не могут быть серьёзными.

— Но она же, по вашим словам, комсорг!

— Молодец, допускаешь возможность, казалось бы, невозможного! Потом была комсомольская свадьба с подпольным спиртным и вполголоса «горько». Вот так-то, Коля-Коля, Николай… А на твой вопрос отвечу кратко, касаясь лишь одной стороны. Экономические проблемы усугубляются, помимо других проблем, внутренней политической ситуацией, где чеченский конфликт перерос в гражданское противостояние между Дудаевым и Временным Советом. Перед объединенной группировкой войск стоит сложная задача восстановления конституционного строя в республике и вытеснения мятежников в горы. Недавние переговоры между Куликовым и Масхадовым дают лишь временную передышку. Плохо продуманные детали операции приводят к многочисленным жертвам с обеих сторон. Из разрушенного Грозного уходит население, а боевые группы Дудаева переходят к партизанской войне…

Минут через десять Павел Сергеевич плавно перевёл тему, казалось бы, в другое русло.

— В среднеазиатских республиках положение не лучше. В Таджикистане гражданская война, по большому счету, не закончилась; в Ферганской долине поднимают голову исламисты и сепаратисты; ситуация в Киргизии обостряется по границам соседних республик. С этого региона тоже огромный поток беженцев и переселенцев. Вместе с ними в Сибирь, Урал, в центральные части России хлынул поток тяжёлых наркотиков, уголовников, экстремистов и прочих любителей дестабилизировать и без того непростую ситуацию. В мире растут антирусские настроения. Среди наших политиканов находится немалое число желающих заработать на этом как политический, так и материальный капитал. Нам в такой ситуации необходимо не митинговать и устраивать дискуссии, а работать, день и ночь работать, с полной отдачей.

В упор посмотрев на меня, Павел Сергеевич устроил проверку, сказав:

— И тебе в том числе.

После этих слов, по законам киношного жанра, я должен сыграть непонимание: поднять до отказа вверх брови, изморщить лоб и, бестолково выпучив глаза, промямлить: «Не понимаю».

Но Павел Сергеевич ждал иного: понятен ли мне смысл последней фразы?

Как ответить? Вариантов несколько: можно стать во фрунт, задрать подбородок и с подобострастием жандарма гаркнуть: «Рад стараться, Ваше скородие!» Можно по-другому: одёрнуть полы куртки книзу, прочистить горло, торжественно прокричать: «Служу Российской Федерации!» В первом случае это бы выглядело старорежимно и отдавало подхалимством, во втором хоть и патриотично, но преждевременно.

Отвергнув первые два варианта, выбрал третий.

— В Ваших словах принятое в отношении меня решение, но не ясна роль, которую отводите мне. Отсюда появляется неуверенность в собственных силах. И потом, почему выбор пал на меня?..

В квартиру мы возвратились при свете фонарей и крепчающем морозе.

Рецепты приготовления блюд, и это скорее всего, были вычитаны Виталием не из «Поваренной книги», он их позаимствовал у Диккенса, Дефо и Скотта. Только если в тех романах основным и любимым лакомством диких островитян были зажаренные до хрустящей корочки отставшие от кораблей пьяные матросы, то у Виталия получилось блюдо, рецепт которого до сегодняшнего дня им хранился в тайне: разбухшие до невероятных размеров и подгоревшие снизу макароны были закиданы кубиками колбасы; в маленькой сковородке, по задумке повара, дымилась глазунья с ядовито-коричневыми, пузырчатыми краями; ассорти из маринованных огурцов и кабачков напоминало силос, а вместо хлеба в тарелке торосами громоздились печенье и галеты.

При виде такого изыска его непосредственный начальник от души рассмеялся:

— Надо будет моей Татьяне у тебя взять пару уроков! Не откажешь?

Недоучка-кулинар, покраснев, пытался обидеться. Мне же эта сцена принесла моральное удовлетворение: «Ну что, получил, защитник бюрократии?! Расскажи курам про твою стряпню, те бы со смеху с насеста попадали!»

Открыв шкаф, Павел Сергеевич достал красивую бутылку, хищно свернул пробку, налил в пузатый фужер тёмную жидкость. Тотчас по кухне, словно в парфюмерном магазине, заструился аромат духов и запах клопов. Потушив в Виталиных и моих глазах пожар словами:

— Вам по штату пока не положено.

С удовольствием выпил.

Пир начался: я нехотя ковырялся вилкой в макаронах и проталкивал их в глотку сочными огурцами; Виталий с обиженным видом сосредоточенно грыз галету и запивал её яблочным соком; начальство с удовольствием глотало коньяк и закусывало шоколадом. Трапеза закончилась под бой ходиков, показывающих десять вечера, и пожелания Павла Сергеевича:

— От тебя, Микола, потребуется внутренняя организованность и дисциплина. И я искренне желаю тебе пройти испытательный срок!..

В тот же вечер, по совету и с разрешения руководства, позвонил соседке, попросил её слетать этажом выше и позвать к телефону мою супругу Майку.

Через пару минут послышался приглушённый расстоянием голос:

— Давай, швыдче, дивчатко, сама Москва на проводу.

В течение трёх минут доложил первое, что попадало на язык: вакансии для меня в войсках пока не нашлось, и в ожидании таковой устроился на работу в книжное издательство старшим консультантом по закупкам, распространению, тиражированию и изданию глянцевых журналов и другой недетской литературы, с очень приличным окладом, премиями и личным автотранспортом. Коллектив приличный, то есть непьющий и очень сплочённый. Издательство сняло для меня комнату в семейном общежитии недалеко от работы. Одно плохо, совершенно нет свободного времени не то что на экскурсии или посещения злачных мест, а даже на перекур. Буду работать месяца четыре, а потом…

У женщин своя, титановая логика. Вклинившись в поток моего трёпа, Майка вбила в трубку:

— Будешь по бабам и ресторанам шляться, лучше домой не заявляйся, прибью, как дедушка Мазай зайчиков.

После явной угрозы поклялся супруге в вечной любви, собачьей преданности и еженедельными рапортами…