Легальный нелегал

Глава 16

Первого июня Майка собирала вещи в сумки. Летая пчелой из комнаты в комнату и обратно, жужжала на детей, радовавшихся суматошному полёту мамы. Смиренно посиживая на кухне, я незаметно потирал руки и громко, делая это про себя, задорно хохотал. Залетев на минуту на кухню, увидев мою физиономию, Майка вознегодовала:

— Не притворяйся паинькой, а то смотри у меня, бездельник.

— Сказал, работу найду, значит, найду. И нечего агрессорствовать.

Впереди два месяца разлуки, и мне хотелось немного побалагурить:

— Я в твою школу пойду работать.

— Дворником? Так штат заполнен.

Отведя глаза в сторону, нанёс удар невиданной силы:

— Физруком.

Развернувшись по-вертолётному, покрывшись краской, Майка улетела. В районе детской развернулась, сделала круг, вернулась на кухню. Возвышаясь надо мной, сидящим, разомкнула губы:

— Это тебе мальчишки наплели про…

— Про..?

— Тузикова! — выпалила Майка. — Сознавайся!

— Ага! И то, как он тебя обучает баскетбольному искусству.

Потрясая кулачками, Майка пригрозила:

— Ну… ну, я им устрою классное собрание!

Дочери, стоя в дверях своей комнаты, зная, что за их мамой волочится физрук Тузик, переглядывались друг с другом и весело попискивали.

Всю дорогу до села, сидя между девочками, супруга не могла успокоиться: называла Тузика глупым телком, неудачником и идиотом в энной степени, а меня сплетником, соглядатаем и ослом.

Через час прибыли в село. Обласкав в своих объятиях внучек и дочь, на моё «Здоровы ли?», тёща, с присущей всем тёщам любовью к зятьям, дёрнув бровью, проворчала похожее на: «А тебе что за кручина?»

Майка, жена всё же, стала на мою защиту. Сказав: «Мама, зачем же так?», предложила мне умыться с дороги, дождаться Василия Николаевича — её папеньку, и дружно всем отобедать.

Обняв и расцеловав девочек, попросил их слушаться старших. На улице, чмокнув Майку в мочку уха, открыл дверцу машины. Глядя в сторону хлопкового поля, голосом вконец обиженного и униженного бедного родственника горько произнёс:

— Ничего, не пропаду, пожру в придорожной чайхане.

Поколесив по пыльной дороге, выехал на трассу. Слушая Пугачёву, постукивая по баранке, всё ещё находясь в состоянии обиды, заговорил вполголоса:

— Ты смотри, какой необыкновенный художник выискался! Совершенно незнакомой женщине дарит не три, а миллион алых роз. Не верь ему, дура, он замыслил тёмное дело. Гляди, чтобы не пришлось потом омывать слезами подушку. Он хам! И Тузик тоже хам, моей Майке цветы подносил, мячи таскал… Вот собачий сын! Ноги, что ли, ему повыдёргивать?

Вечно хихикающая и ехидничающая вторая натура прогнусавила: «А сам чужим жёнам даришь цветы? Даришь! Целуешь их? Целуешь! Кто, как не ты, нарушая правила пешеходного движения, стоя на двойной полосе целовался на виду у очумевших водителей с Маликой? Ты! Кому она обещала родить дочь? Тебе, негодяй ты эдакий! Ты интриган, лжец и ханжа! Стихи на её бриллиантовые ушки вешал, ха-ха-ха, поэт дранный. Иди, застрелись!»

Заерзав на сиденье, будто под канцелярскими кнопками, сбавил скорость. Перед указателем «город Янгиюль — 3 км» ушёл вправо, пропустил слева идущие машины. Заняв свою полосу, покатил в город.

Медленно колеся по улицам, отыскал отделение связи.

Молодая, пышнотелая, далеко не красавица телефонистка скучным голосом вызывала Андижан. Наконец на той стороне откликнулись, и девушка, высунув голову в окошко, прокричала:

— Андижан, вторая кабина.

Отпрянув назад, обратилась ко мне:

— Поговорить?

— О! С Вами готов говорить сколько угодно, хоть до конца жизни! Да боюсь, Вы, красавица, заняты. Жених, наверное, ревнив?

Обрадовавшись комплименту, толстушка кокетливо, по собственному мнению, улыбнулась, пригладила смоляную голову. Выкинув через плечо толстую косу, заявила:

— Да! У меня жених такой, даже к мухам ревнует.

И, прибегая к испытанному приёму, выставила вперёд мощнейшую грудь. Презентовав свои пышные телеса, выставила вперёд ухо, отягощённое массивным золотым украшением.

Сдвинув солнцезащитные очки на лоб, пользуясь отсутствием очереди, я льстиво произнёс:

— Если честно, то будь я на месте Вашего жениха, на работу Вас не пускал. Ведь кругом столько негодяев, что и отбить могут невесту!

Истомившаяся в невестах работник связи, готовая и дальше слушать халвяные оды, растеклась в кресле-вертушке маслом. Однако время меня поджимало. Заглянув в её самое сердце, лёг подбородком на перегородку, насколько смог широко улыбнулся и попросил содействия.

— Я очень часто езжу в командировки, а жена остаётся одна дома с пятью малолетними детьми.

Услышав о жене и куче детей, девушка стала покрываться инеем.

— Но я ей не доверяю! — быстро и горячо зашептал я. — Она любит строить глаз всем мужчинам без разбора.

— Мне, конечно, очень приятно слышать, что русский так прекрасно говорит на нашем языке, но, простите, я поправлю Вас, надо говорить не «глаз», а «глаза», — оживилась телефонистка.

— Я не ошибся. А потом я турок, а не русский. В Ташкенте занимаюсь бизнесом, там же арендую квартиру. То, что сказал «глаз», глаз и есть, потому что он у неё, как у циклопа, всего один. Да, к тому же одна нога на пять сантиметров короче другой. Волосы редкие, почти как у барабана. У нас в Турции закон послушания старшим — святое. Насильно меня женили из-за денег отца жены. Бросить её не могу, детей много, теперь шестого ждёт, только вот от кого — вопрос!

Узнав из моего трёпа, что не где-то, а всего в нескольких десятках километрах от Янгиюля живёт более страшное, чем она сама, чудище, телефонистка возрадовалась.

По-собачьи засунув голову в стеклянное окошко, продолжил её радовать:

— Сейчас у неё, наверное, гость, а может даже не один. И я хотел бы проверить. Поможете?

Вопрос лишний: сделать «приятное» другой женщине, тем более за глаза, считается правилом хорошего тона, а вовсе не завистью или местью. Конечно же, она соглашается, исходя из собственных принципов. Помочь в таком праведном деле симпатичному молодому человеку — это её женский долг и обязанность.

— Вы сейчас свяжетесь с Ташкентом вот по этому номеру, — на квитанции почтового перевода написал шесть цифр, — и скажете, что с Вами будет говорить Анкара. Хорошо?

Сказав:

— Эхе, ака! — телефонистка, у которой на круглом лице рекламными огнями светилось: «Ух, я тебя сейчас достану из грязной постели, одноглазая змея!» — быстро заработала рычажками на небольшом пульте. Яростно тыча в кнопки цифр, что-то шептала. Заклинаниями «Фуф-фу, алле» телефонистка дождалась ответа, уничтожающе-презрительно уточнила номер телефона по ту сторону, а потом, всадив в трубку: «На проводе Анкара», шёпотом искушённой интриганки попросила пройти меня в первую кабинку.

— Привет, роза моего сердца!

— Привет, милый Мустафик! А почему роза? — игриво-радостно прощебетала Малика.

— Этот цветок имеет много-много таких маленьких, но очень острых шипов, похожих на ёж… «Стоять, осел! — одёрнул себя. — Ёжик — русское слово, и если в Турции они не водятся? Скажу-ка вот так»:

— На э-э, на таких больших свиней, у которых на спине иголки.

Малика звонко рассмеялась и произнесла на русском:

— Это дикобраз, милый!

— Какое странное слово. Ди-ди…

— Это не по-нашему, это на русском. Ты когда приедешь и почему ты в Анкаре?

— Скоро приеду. Из Анкары полечу в Измир, оттуда в Европу. Покажусь отцу и в Ташкент.

— Я так соскучилась, ты себе не представляешь!

Ощущая затылком тяжёлый нависающий взгляд, прикрыл ладонью трубку, обернулся. Сквозь толстое стекло показал телефонистке пальцем в трубку, покачал горестно головой. Та, понимающе ответив тем же, прищурила глаза, опустила книзу уголки губ: «Понимаю Вас, ака. Жить с такой плешивой стервой несладко. Но не волнуйтесь, я рядом».

Понизив громкость, попросил Малику не проговориться Муроду о нашей обжигающей, испепеляющей, сводящей с ума любви.

— Я его видеть не желаю, говорить тем более. Опять хвалился о скором возвышении…

То, что доверять телефонам нельзя, знает любой мальчишка, однако это неведомо женщинам, тем более красивым! Болтливость Малики пресёк вопросом, который задают друг другу жители Азии:

— Как дети? Как мать с сестрёнками? Как соседи? Как…

— Да нормально, нормально! Ты мне скажи конкретное число, когда я смогу обнять тебя?

Телефонные разговоры надо заканчивать технично, для чего имитирую плохую связь:

— Ташкент, аллё, фу — фу. Малика, аллё. Узбекистон, ал — лё, шайтан тебя подери… аллё.

— Мустафик, ты где, куда пропал? Ну что за связь у этих турецких чурбанов, алло? Мустафик, алло, не слышу тебя…

Комариным писком «пи — пи — пи» ввёл в линию связи мощную помеху и повесил трубку.

Расплатившись за услугу, поцокал языком. Причитая: «Ай, совсем не верю, о неверная», собрался уходить, как девушка, верно из сострадания к рогоносцу, намекнула:

— Я сегодня работаю до восьми вечера, а потом свободна.

С заложенными от подскочившего давления ушами, вызванного подозрениями в неверности хромой супруги, подвыв: «У-у-у, несчастная моя головушка», едва не царапая части лица, по-черепашьи поволочился к выходу. Вскочив в «жигулёнок», рванул с места, заломил крутой вираж. Загнав стрелку спидометра к цифре «80», помчался в обратном направлении к трассе, ведущей в Ташкент.

Добравшись без приключений до гаража, отыскал эскулапа:

— Дядь Гриш, мне бы осмотр сделать. Плачу вдвое больше обычного тарифа, но «ласточка» должна летать. До завтрашнего утра надо.

Вечером посетил Василича. Сотрясая округу раскатистым, вулканическим храпом, тот почивал на топчане в окружении пустой тары и вьющихся над дармовой закуской мух. Сложив его руки и ноги, перевернул тело на бок. Заполнив свои лёгкие, громко вспорол воздух знакомой всем запасникам командой:

— Рота, подъем! Боевая тревога!

Солдат бывшим не бывает. Он им остается до конца, и даже на склоне лет снятся орлу самоволки, подпольное распитие спиртных после отбоя в кругу товарищей, танцы в городском парке или сельском клубе. Скатившись снова на спину, Василич приподнял туловище. Продолжая всхрапывать, старый солдат ощупал голову, должно быть поправляя каску, ощупал бок, видимо проверяя наличие подсумка с магазинами. Танковой смотровой щелью приоткрыв веки, прогудел:

— Прицел постоянный. Осколочно-фугасным заряжай.

Мягким голосом прокурора, придерживая танкиста в запасе за плечо, допросил:

— Где служил?

— В гвардейском танковом полку под Хабаровском.

— Василич, кореша мои свой район покинули, теперь по вокзалам ментам глаза мозолят, как быть?

Отогнав похмельное забытье магическим «Брр», тот забеспокоился:

— Давай их сюда и баста!

— Завтра приволоку их. Только загвоздка малая есть: они же до этого под жёнами влачили жалкое существование, всё в чистоте да сытости. Может, Самсунг приберётся в хате?

Осмотрев поочередно пустые бутылки, Василич взял одну, постучал горлышком о ладонь. Досадливо крякнув, показал два пальца.

Сбегав в магазин, довёл до его сведения:

— Хлопцы эти на нас не похожи, к свободе пока не привыкшие. Молчаливые они.

Выпив полстакана, Василич успокоил:

— Ничё, здесь недалеко, в соседнем переулке две сеструхи молодые и незамужние живут — Варька и Танька! Их все знают. Как врежут сто грамм, такие пляски с песнями устраивают, пацанов вмиг разговорят!

Предложение отклонил, сославшись на скромность последних.

Хозяин дома не обманул. Утром, гружёный двумя сумками, боднув головой калитку, окунулся в чисто подметённый, политый двор. Вычищенный от мусора топчан, предлагая отдых и степенную беседу, манил к себе. Накрытый невесть откуда взявшейся клеёнкой столик украсился вазой с ранними мелкими яблоками. В доме тоже царил относительный порядок.

Выбритый, необычайно серьёзный, совершено трезвый Василич чинно принял сумки:

— Что за груз?

— В сумке поменьше простыни, полотенца и мелочёвка всякая. А в этой… Ты как — то хвастал, что плов готовишь, правда?

— Почему хвастал, я его в любом состоянии сготовлю!

Достав из сумки свёртки, положив их на столик, доложил:

— Три кило мяса, морковка жёлтая, но, по — моему, ещё прошлогодняя. Красную морковку взял немного. Рис три кило, масло хлопковое бутылка, ну и там зира всякая, кинза, чеснок. Соль — то есть?

— Есть, конечно. Казан ты видел сзади дома, а дрова найдутся. К какому времени подавать?

— Пусть бедолаги освоятся, отдышатся после бабьего засилья. Пока плов будет готовиться, по сто грамм пропустим. Петруха где, дрыхнет?

— Будет скоро. А насчёт пловешника будь спокоен.

В аэропорт я приехал, ориентируясь как все — на расписание. Человек, близкий к авиации, понимает, что время в нём указано без учёта фактического ветра по маршруту и без его сезонных изменений, без возможных неисправностей и многих других «без».

Порулив по автостоянке, обнаружил щель между машинами. Сдав назад, потом вперёд, тискаясь чуть ли не боками, наконец, после мучительных попыток и подбадривания вовсю матерящихся владельцев соседних машин, втиснулся в узкость.

Сдвинув кепку на лоб, прикрылся тёмными очками. Небрежно помахивая ключами, прошёлся вдоль площадки. Как подобает видавшему виды частнику-нелегалу, высоким противным голосом стал зазывать:

— Такси, такси! Недорого.

Первым о своём прибытии оповестил сам самолёт, использовав для этого реверс тяги двигателей. С некоторым опозданием о прибытии борта рейсом из Москвы по громкой связи проинформировала встречающих дежурная.

Вдруг тишина первого этажа аэровокзала, отгороженная от внешнего мира тёмным стеклом, сменилась гулом, гул стремительно перерос в раскат. От звуковой волны мелко задребезжали и зазвенели стёкла. Створки дверей, обижено скрипнув на петлях, распахнулись, и в проём густым потоком хлынула тёмная масса пассажиров. Молодёжь, радуясь и ликуя своему прибытию на родину, дико выкрикивала невесть что. Мужчины средних лет, страшно поводя мохнатыми бровями, показывали в сторону Москвы кулак и громко хулили российские порядки. Имеющие бороду и в придачу к ней лысую, покрытую тюбетейкой голову пассажиры старшего возраста, стуча тростью, смахивая сухую слезу, падали на колени. Воздев длани к жгучему, бледному небесному куполу, нечленораздельно шептали что-то, а под занавес, сымитировав рыдания, бросались головой книзу, целуя захарканный насваем бетон родной непокорённой земли.

В этой толпе безумия выделил двух лиц не титульной национальности. Обоим лет под тридцать. Один с меня ростом, худощавый, со светлыми волосами. Второй повыше, крепкий, темноволосый. Одеты в синие джинсы, кроссовки, через плечо сумки. Тот, что повыше, в пижонистой рубашке навыпуск. Стрижка у обоих модная, но не короткая. В таком камуфляже они вполне и даже очень походили на спортсменов, прилетевших на соревнования по тхэквондо, о чём свидетельствовал приветствующий участников мордобоя транспарант.

Замедлив шаг, дал им возможность поравняться с рекламным щитом. За пару шагов до точки встречи немузыкально пропел:

— Таксы, каму таксы? Янгиюль, Чиназ, Сырдарья, недорага — а–а…

Тот, что повыше, улыбаясь спросил:

— Недорого, это сколько?

— Э — э, братан, тибе семсот сум вазму. Давай быстра соглашайса. А?.. Харашо, там мой жигулы на стаянка, цвет малако. Давай туда ходи. Я ишо крычат буду один пасажира.

Ребята двинулись в указанную сторону, я же, для приличия отстав, продолжал призывать граждан воспользоваться недорогим «таксы».

Раздосадованный отсутствием таковых, ругнулся, сплюнул, покинул площадку, на которой менее года назад милиционеры едва не сочли меня за сбежавшего из дурдома опасного пациента.

На стоянке, открыв двери «Жигулей», пригласил гостей Ташкента втиснуться в салон. Выбравшись из щели, на всякий случай улыбнулся томившемуся на солнцепёке гаишнику. Проезжая мимо него, аккуратно сунул в его лапу пятьдесят сумов.

И только подъезжая к железнодорожному переезду, зная, что это лишнее, всё же представился:

— Николай.

— Фёдор и Алексей! Я Фёдор, — растянулся в улыбке тот, что пошире в плечах. — А это Алексей, можно без отчества. Мы четвероюродные братья, неприкаянные и горемычные.

Поддерживая его настроение, воскликнул:

— Почему же неприкаянные! Я Вам такую дачу снял, не хуже подмосковной! Хозяин — мужик хороший, не трепло.

И кратко поведал москвичам легенду их появления у Василича.

— До места далеко? — поинтересовался Алексей.

— Минут пятнадцать.

— Выбери место побезлюднее, обрисую тебе картину.

Оставив по левую руку рисовый базар, остановился под мостом. Достав из багажника колесо и домкрат, выставил знак. Озаботив лицо сменой колеса, внимательно слушал Алексея…

Высадив московский десант и себя за два дома, оставшееся расстояние прошли пешком. Войдя во двор, я остолбенел: хозяин дома в чистой рубашке, окружённый приближёнными, держал на небольшом подносе лепёшку и солонку; Самсунг, вытянув обе руки, дребезжал тарелкой с тремя стаканами; взволнованная, причёсанная, в свежем платье Катерина трепетала полотенцем.

— Милости просим к нашему столу и шалашу, — прогудел Василич.

Алексей с Фёдором обошли меня с флангов, отщипнули от лепёшки по кусочку, обмакнули в соль, приняли стаканы.

— Не оскудеет хлебом дом твой, хозяин, — чуть поклонился Фёдор, за ним Алексей.

Выпив, ребята пожали руки Василичу и Самсунгу, а галантный Фёдор коснулся губами щёк Катерины.

— Вот это по-нашему, по-славянски! — довольный хозяин дома пропустил гостей вперёд, предложил умыться и забраться на топчан.

— Плов через час поспеет, а пока, ребятки, давайте по пивку ударим.

Честно признаться, я побаивался, что москвичи начнут кобениться да выделываться, сошлются на слабый желудок или головную боль. Однако этого не произошло — традиций ребята не отвергали. Скинув рубашки мне на руки, под вытаращенные глаза Самсунга и оханье Катьки, те весело поплескались под колонкой, по-ребячьи побрызгались водой, докрасна обтёрлись. Переодевшись в футболки, запрыгнули на топчан.

— А где Василич? — разливая пиво в пиалы, спросил Фёдор.

— Шаманит! — гордо ответил Самсунг. — На заднем дворе.

С той стороны действительно слышался аромат готовящегося плова, а через несколько минут появился и сам повар.

Алексей, подвинув сумку поближе, расстегнул молнии:

— Чем богаты, тем и делимся.

Из недр сумки на столе появились баночки с красной икрой, два батона копчёной колбасы, рыбные консервы, пачка чая и обёрнутый в целлофан давно невиданный в этих краях настоящий ржаной хлеб.

Спрашивать, откуда такой изыск, а тем более отказываться Василич не стал, скомандовал:

— Петруха! С этим добром плов не едят, отнеси на кухню, про запас будет. Отнесёшь, давай на задний двор, поможешь.

Большое глиняное блюдо, торжественно несомое Самсунгом, доверху загруженное рисом и засыпанное нарезанными кусочками мяса, источало такой дух, что у меня защекотало в ноздре, Алексей гурмански потёр руки, у Фёдора заходил по вертикали кадык, у соседей подали голос собаки и замяукали коты.

Подойдя, Василич накинулся на Катьку:

— Чего сидишь, будто сватают тебя, дурёху? Разложи тарелки, ложки, стаканы поставь, пиалки.

Рассевшись вокруг столика, Самсунг разлил по стаканам водку и пытался двинуть тост:

— За… за, в общем, за всё такое.

Покрякав после выпитой водки, принялись было уписывать яство, как нетактичный Самсунг, отхлебнув пиво, спросил ребят:

— А за что вас бабы попёрли?

На прямо поставленный вопрос решил ответить я, однако вмешался старший товарищ и наставник Самсунга.

— Ты, Петруха, будто чучело воронье, расскажи да расскажи. И кто ты после этого? Ты как твой сосед Рахматулла, что при встрече сыплет глупые вопросы: «Чарчамаз, марчамаз, калай, малай» и всякую дребедень. Вроде по паспорту ты русский, а выражаешься типа этих, — Василич показал ложкой в сторону калитки. — Ты сперва напои гостя, накорми, а потом, если тот захочет, сам тебе душу откроет. Понял?

Инцидентов больше не было, предпочтение было отдано плову.

Немного грустно было наблюдать за Катькой, непрерывно поправляющей рукой волосы и косившаяся на красавца Фёдора.

— Катерина, — нахмурился Василич, — чего пялишься, как курица? Неси чай зелёный, да пива прихвати.

Москвичи, выпив еще по сто, от дальнейшего возлияния отказались. Окосевшего, но чётко владеющего языком хозяина Лёша попросил рассказать о себе.

— А чего рассказывать? Завод, станок, дом, профсоюзные собрания, да летом иногда в горы выберешься. Один раз с женой в Анапу ездили.

— А родом откуда? — откинувшись спиной на перила, спросил Федя.

— С Белоруси и я, и супружница моя бывшая. Из-под Орши. Родился в победном сорок пятом. Вся родня там, один я мыкаюсь на чужбине.

— Тогда Союз был, легче было, — проворчал Самсунг.

— На родину не тянет? — тянул жилы Федя.

Помолчав, прикурив новую сигарету, согнав муху со стола, оршанец осушил полбутылки пива, поморщился:

— Теплое стало, а холодильника нет, продал давно уже. По дешёвке отдал, жалко теперь… Эх, много чего я, ребятки, попродал из дома ради поганой водки да бормотухи. Хорошо хоть дети позора моего окончательного не видят. Видать, подыхать здесь и придётся… А на родину тянет, будто магнитом. Я хоть и говорю, бывшая жена, но мы не в разводе, и тёща у меня хорошая баба, не вредная.

Щёлкнув пальцами, Василич, хитро улыбнувшись, неожиданно спросил:

— В Беларуси президентом кто?

— Лукашенко, — прозвучал дружный хор голосов.

— Точно. Зовут его Аляксандр Рыгорович.

— Григорьевич, — поправил Федя.

— По — русски — да, а по — белорусски, как я сказал. Он ведь тоже с Витебщины. Есть там поселок такой — Копысь, мы, будучи пацанами, ходили со своего села к ним драться. Потом они к нам. Весело было. Матушка моя Акулина знала его матушку Екатерину и отца её Трофима. Доярками наши матери работали. Эх — ма, — почесал затылок рассказчик, — может, и правда уехать?

— Уезжай, конечно. Мужик ты работящий, чего жизнь гробить, к земле родной ближе будешь.

— А чего, возьму да уеду. Петруху с собой прихвачу, парень-то он с мозго́й, в любом радио- и телеаппаратуре разбирается.

— А я? — испуганно пропищала Катька.

Добряк с Белой Руси не стал набивать себе цену, проговорил:

— И тебя прихватим, а то совсем зашалавишься с местными, пропадёшь. Как страна большая развалилась, узбеки совсем заважничали, загордились. Крикливые стали — не приведи господи. А заносчивые стали — жуть. Я как-то попросил у соседки щепотку чая, так она замахала на меня тряпкой и погнала, будто собаку какую, да ещё орать стала и называть русской свиньёй. Она, поганка чернорожая, у моей жены постоянно то муку просила, то сахару в долг якобы, да только не отдавала, а мы не спрашивали — соседи всё же.

Икая, глядя прищуренным глазом, Самсунг разъяснил причину:

— Они сейчас независимые, мустакиллик [1] у них. Помнишь, как на Тезяковском базаре мы продавали барахлишко?

— Помню, и чего?

— Ты просил тысячу сум за товар, а он на тебя набросился, орать стал, что на их земле цену только они могут устанавливать. Они, брат, независимые теперь, во как!

— Независимые, — передразнил Петруху драчун из-под Орши. — Халява это. Они всё даром от Советского Союза получили: и заводы, и фабрики, и остальное. Город после землетрясения кто восстанавливал? Узбек что ли? Вся страна строила, а эти говнюки в тюбетейках сидели в чайханах, да на базаре зелень приезжим строителям втридорога продавали. Это, парень, называется нахлебничество.

— А как тогда фильм «Ташкент — город хлебный»? — полюбопытствовал Федя.

— Лепёшечный, а не хлебный. Может, тогда и приехало несколько тысяч беспризорников, но ты, парень, не забывай, сколько сотен тысяч со всех уголков страны приехало сюда поднимать Голодную степь, строить каналы, больницы со школами, ветки железнодорожные возводить с мостами. Ты, кстати, слышал народную молву про фильм, как его, тьфу, память…

Василич осмотрел всех поочередно, дохлебал пиво и радостно воскликнул:

— Вспомнил! Фильм называется «В бой идут одни старики». Не было никакого Ромео с Ташкента. Враки это. Вроде как Леонид Ильич посоветовал включить в фильм персонаж из южной республики, вот так и получился истребитель Ромео. Я на авиазаводе вкалывал, могу представить ихний технический уровень. Как большой страны не стало, узбеки совсем озверели. Я тебе случай расскажу. Есть у меня друг, казах по национальности, да по имени Еркин, живёт в соседнем Казахстане, недалеко от Черняевки. Им сейчас туго живётся. Приезжал недавно ко мне на пару дней за покупками. Вот, поехали мы с ним на Ипподром на базар. Купил Еркин своему самому младшему сынишке тетради школьные, карандаши, короче говоря, самое необходимое для школы. Проводил я его как полагается, а узбеки на границе так называемой всё у него отобрали. И самое поганое, что они забрали у него хлеб, ты понимаешь, хлеб! С таджиками также поступают и с киргизами. При Союзе узбекам жилось куда как лучше остальных, по всем городам Союза рассиживали на рынках, спекулируя своей зеленью да дынями. Да вы сами, хлопцы, работаете на тракторном заводе, знаете, что да почём, а поэтому ну их в баню. Лучше давайте завтра я вас сосватаю, — завёл любимую пластинку сводник, — тут такие девки шляются, я их всех знаю, достойные мадамки. Это сейчас они погуливают, а как замуж выйдут — верными станут. Сам за этим следить стану. Как?

Ребята поблагодарили его и пока месяц-два решили походить в «девках».

Настаивать сводник не стал, а предложил гостям послушать, как он поёт частушки и прочие народные песни. Если на запах плова соседские собаки лаяли, то тут, помогая Василичу вытягивать ноты, завыли.

— Коля, делай что хочешь, но выруби певца. Не дай бог, менты нагрянут, будет тогда песня другая, — попросил Лёша.

Разбавив водку пивом, протянул певцу:

— Давай горло смочим, потом вместе поупражняемся.

Проглотив в три глотка «ерша», тот очумело помотал головой и уже на последнем издыхании прохрипел:

Родина моя, Белоруссия,

Песни партизан, сосны да туман…

Посмотрев на часы, Лёша перевёл стрелки на местное время, сказал:

— Завтра покатаешься с Федей по городу, он большой любитель Востока, особенно кухни. Заберёшь нас в девять часов…

Намеренно допущенную им паузу заполняю несколькими предложениями:

— От калитки пойдёте влево по переулку до пересечения с улицей. Перейдёте её, потом вправо. Через двести метров будет гадюшник. За алкашей сойдёте, там спозаранку много народу лечится.

[1] В переводе с узбекского — независимость.