Легальный нелегал

Глава 6

…Три месяца теоретических занятий и месяц практики в горах прошли интересно и насыщенно.

И вот, по окончании учёбы, хмурым поздним утром сел в электричку с намерением попасть на Курский вокзал. Небо, отяжелев от кучево-дождевых облаков, опускалось всё ниже и ниже и, наконец, в сопровождении грохочущих артиллерийских залпов и сверкающих стрел, разродилось мощным ливнем.

Электропоезд, сбавив ход, медленно, на ощупь прокрадывался сквозь потоки дождя и порывов ветра. Сидящая рядом бабулька, не отрывая глаз от мутного запотевшего окна, истово перекрестилась:

— Господи, помилуй и спаси мя, грешницу окаянную!

Гроза продолжалась недолго и закончилась так же внезапно, как и началась. Облегчённо прогудев, электричка набрала прежний ход и, прорвав внешнее транспортное московское кольцо, стремительно ворвалась на юго-юго-восточную окраину столицы.

До отправления моего поезда времени — вагон с прицепом; можно не спеша побродить по чисто вымытым, курившимся дымкой улицам, потаращиться на выстукивающих каблучками столичных раскрасавиц, а если повезёт, то познакомиться и поворковать о вечном.

Карта Москвы в голове сидела крепко и надёжно. Сверив её с пробегающей за окном местностью, перекинул через плечо сумку, тепло попрощался с пришедшей в себя бабушкой-одуванчиком:

— Ты смотри, бабушка, больше не греши, вредно для организма.

Прильнув к окну, бабушка окинула хищным взглядом небесную синь, быстро оценила метеообстановку: гроза, ушедшая на северо-восток, напоминала о себе лишь глухой, за тридевять земель пушечной пальбой. Не видя более угрозы с неба, старушка преобразилась. Развернувшись в мою сторону, трубным голосом дала совет:

— Катись-ка, милок, своей дорогой! Тебя не спросила, грешить мне аль нет. Ишь, злыдень окаянный, бельмо тебе на глаз да чирей на задницу! Не смотри так бесстыжими глазищами, соблазнитель маньячный!

Полутрезвый здоровенный мужик из солидарности, а может, вспомнив свою горячо любимую тёщу, перекрывая разноголосый шум пассажиров, стал стыдить бабусю:

— Ну ты, кочерга ржавая, чего к пацану прилипла? По тебе давно черти со сковородкой плачут, ждут не дождутся!

Тут началась такая перепалка двух вечно находящихся в противоречии полов, что я спешно покинул поле словесной брани.

Сойдя на станции «Чертаново», двинулся в сторону Варшавки, броском пересек её и по Сумскому проезду вышел к станции метро. В прошлый приезд в столицу мне с Игорем так и не довелось побродить по Арбату, где можно было получить художественный набросок своей физиономии, в забегаловке выпить сто капель, зайти в магазин и задумчиво постоять над ценниками.

От первых двух пунктов отказался, но посещение последнего доставило огромное удовольствие. В охотничьем магазине заискивающе — уважительно спросил важного на вид работника прилавка:

— Товарищ, а почём нынче арбалеты?

Окинув меня орлиным взглядом, тот проклекотал:

— Иди, иди, деревенщина, не с твоими штанами покупать такое!

Оценив свои джинсы и не найдя на них прорех, удивлённо подумал: «И чего это все цепляются к моим джинсам? Люблю я их носить: в них и на свадьбе можно поплясать, и в последний путь проводить достойного человека, а если приспичит, то и полежать где-нибудь в тенёчке. Может, ему тоже ласково ответить или воздержаться?»

В целях воспитания выбрал первое. Облокотившись о прилавок, нежно улыбаясь, сказал:

— Слушай, ты, орёл из-под горляшки! Никогда не оценивай человека по одежде, понял? Можно нарваться. А если ты такой орёл столичный, докажи это! Даю тебе два варианта: поехать добровольцем на Кавказ или тут же, при мне, застрелиться из этого арбалета. На принятие решения даю минуту. Время пошло.

В глазах невоспитанного парня, действительно уставившегося на большие напольные часы, большая стрелка которых отмеряла дугу в шесть градусов, непонимание переросло в смятение. Оторвав хлопающие глаза от часов, тот вылупил их на меня.

— Ну что, слабо? — делая ударение на последней букве, спросил растерявшего храбрость орла. — Ну, тогда бывай.

На улице, с любопытством наблюдая за художником, рисовавшим портрет мужика с большими, как у Тараса Бульбы, усами, пожалел, что рядом не было Игоря, моего бывшего шефа.

Любого масштаба конфликт при его участии, неважно где произошедшего, здесь, в командировке, или дома, на Украине, тот его политизировал, и его любимой фразой была:

— Украйна гетманство через москалей утратило!

Я спросил:

— При чем здесь гетман Разумовский и твой базарно-магазинный скандал?

Разгладив несуществующие усы, тот ответил:

— Потому що я козацького роду!

Тут же дал ему совет:

— А ты Ельцину, государю-императору Всероссийскому, челом стукни. Так раньше делали запорожские казаки, вроде помогало.

Будто съев горькое, казак поморщился:

— Ни, у нас свий гетман е, Кучма!..

До вокзала рассчитываю попасть за полчаса до отхода поезда и, чтобы погасить время, направил стопы к Бульварному кольцу, по пути знакомясь с достопримечательностями улиц, скверов и переулков. Отмахав пол квартала, нарушил первоначальную диспозицию: свернул вправо и через час вышел к Большому театру.

Вообще-то, московским властям не мешало на вокзалах вывешивать специальную карту с указанием мест, где психическому здоровью провинциала может быть нанесён ущерб.

Присев в сквере на скамейку, с удовольствием закурил «Столичные». В надежде увидеть красивых артисток театра повертел головой. Их не было, вместо них на дорожке появилось двое молодых людей без усов, но с подкрашенными глазами.

«Артисты, самые настоящие! — восхищённо глядя на молодых ребят, подумал про себя. — Автограф что ли попросить?!»

Проплыв лебедями, те остановились, пошептались, после чего один из них продолжил путь дальше, второй направился в мою сторону. Виляя бёдрами, работник творческого труда подошёл к скамейке, подмигнул подведённым глазом.

Подумав, что артист репетирует роль на свежем воздухе, тоже подмигнул, а в знак доброго к нему расположения слегка поклонился.

Деятель культуры ожёг меня взглядом, присел рядом, закинул ногу на ногу, подпёр кулаком подбородок и неестественно противным голоском приветствовал:

— Привет, милый!

— Привет! Что, тяжело на жизнь зарабатывать?

— Ой, и не говори! — артист, показав кончик языка, облизнул верхнюю губу, выгнул спину. Положив руку на моё плечо, сбил с него пылинку и попросил закурить.

«До чего культурны и вежливы москвичи! — не перестаю удивляться. — С незнакомого человека пылинки стряхивают, больше одной сигареты из пачки не тянут».

Элегантно держа сигарету, артист красиво выпустил дым струйкой прямо мне в рожу, бархатным голоском пропел:

— Давай знакомиться, милый, меня Валей зовут.

Подозрительно покосившись на творческого работника, грубовато ответил:

— Мыкола, из диких степей Малороссии!

Противно растягивая слова, Валя спросил:

— Это около Магадана что ли, или около Сибири?

Затем, ощупав бицепс моей руки, артист задохнулся в восторге:

— Ой, какой ты сильный! К тебе пойдём или ко мне?

— Зачем? Мне и здесь клёво!

— Но здесь неудобно, менты могут нагрянуть.

— А чего их бояться, они ведь тоже люди, всё должны понимать.

— Да? Ну как хочешь. Но это будет стоить в два раза дороже, — совсем непонятно выразился Валя и потянулся к ремню на моих старых джинсах.

— Э-э, ты чего? — оторопело спросил я и чисто автоматически вывернул его ладонь. Приёмчик очень болезненный, в чём убедился, услышав злобное шипение загадочного типа:

— Ты что делаешь, противный, рабочую ручку мне чуть не сломал!

— А куда ты лезешь?

— Ну ты же сам сказал, что хочешь меня здесь, на скамейке…

— Чего? Тебя? Ты сдурел?…

У безбородо-безусого Вали в глазах появились слёзы. Размазав некачественную краску по щекам, лже-артист гнусно прокричал в сторону деревьев:

— Николай Захарыч, это что же такое?!

На призыв, только теперь мне стало ясно кого, из-за деревьев выступили крепкие парни.

По прибытии их к месту конфликта и не парень и не девка плаксиво воскликнуло:

— Мужчина не хочет платить за выполненную работу.

Николай Захарыч, он же главный сутенёр, строго посмотрев на меня, сначала задал вопросы: не забурел ли я, почему такой жадный, дорого ли мне собственное здоровье? Затем потребовал рассчитаться в двойном размере.

Свесив руки, сняв с них напряжение, вслух высказал удивление высоким прейскурантом, а внутренней речью обозвал себя идиотом, польстившимся на автограф артиста.

Нахально осмотрев быков, в один голос заявивших, что прейскурант утверждён свыше, сказал:

— Братва, мне лишний кипеш ни к чему. Два дня, как откинулся. В столице проездом, о культурной, вроде этой вашей точке, не слыхал. Усекаете? А вашего петушка обидеть не хотел. Больше червонца дать не могу.

Сутенеры, отогнав осрамившегося панельного работника, посовещались в узком кругу и отпустили меня с миром.

Скачками отмахав стометровку, отыскал за углом пятиэтажного дома аптеку. Всунув голову в окно, всё ещё находясь в плену густо накрашенных глаз Вали-проститута, прохрипел:

— Девушка, мне бы, как это поточнее выразиться, такое, ну… чтобы зараза не прилипла. Срочно!

Молодая красивая аптекарша с восхищением, удивлением и пониманием в зеленоватых кошачьих глазах кивнула.

— Сколько?

— Для ровного счета двести, можно больше. В одной таре.

— Сколько-сколько?

— Ну тогда триста!

Девушка бурно задышала, вытерла дрожащей рукой мгновенно выступивший пот, бессильно опустилась на высокий без спинки стул, тихо воскликнула:

— Но этого же хватит на целый год, понимаете, целый год!

Не понимая, в чём тут дело, махнул рукой.

— Да вы что, мне это только на сейчас, до поезда, а приеду до хаты, у меня добра этого — хоть залейся. Очень удобно — не надо никуда бегать. Вот только супруга недовольна.

Находясь в предобморочном состоянии, девушка (видимо, от летней духоты) расстегнула верхнюю пуговицу халата. Держась со своей стороны за прилавок, изошла дрожью. Покрыв горячим дыханием стекло перегородки, заикаясь, представилась:

— Меня Кы — Кы — Катей зовут.

— Прямо как императрицу Всероссийскую! А меня Никифором.

Пожав через окошко потную ручку Екатерины, попросил поскорее выполнить просьбу, добавив на свою голову:

— Сил нет терпеть такую муку.

На подгибающихся изящных ножках Катя удалилась и вскоре вынесла на руках…

— Что это? — спросил удивлённо, таращась на девушку.

Та, очень нервно произнеся звук «Пыф — пыф», обдув тем самым испарину и сдув непокорную чёлку, сказала:

— Ровно триста штук, как вы просили.

«Что за день сегодня, одни проколы! До мозга всё доходит с задержкой, ну как до умственно отсталого с признаками необдуманности, а в моих случаях — непродуманности своих действий и отвлекаемости на случаем рождённые раздражители. Пока не добавились остальные признаки, надо тикать, как говорил пан Игорь», — ругнул себя, выдавил улыбку, пробормотал:

— Ну да, ну да, спасибо. Вот только…

Пошарив в карманах джинсов, стукнув себя по лбу, сказал:

— Я сейчас вернусь. Только сбегаю в обменный пункт и заодно попрошу дожидающихся в соседнем подъезде женщин не разбегаться.

Выбежав из аптеки, поймав глазами спасительный угол, за который можно забежать, поспешил туда. Обернувшись, увидел, как девушка Катя, не считая ступенек, сбежала вниз, приставила козырьком ладонь ко лбу, завертела головой.

Двигаясь в поисках аптеки по Дзержинской, подумал о девушке: «Она меня приняла за полового гангстера, точно. Сам виноват, нужно чётче излагать мысль. А девушка хороша, развратница! Жаль, времени в обрез».

Найдя аптеку, облегчённо вздохнул — за прилавком скучала не молодая девушка, а старый работник мужского пола. Покачавшись перед прилавком, подав провизору помятую купюру, пробасил забулдыжьим голосом:

— Трубы горят, давай, дядя, любого спиртику.

В подворотне, под подозрительными взглядами прохожих, тщательно помыл руки, ощущая и слыша, как в прохладном испарении корчатся всякие спирохеты, стафилококки и прочая дурная живность.

Третий раз испытывать судьбу не стал. Голодный, взволнованный столичными приключениями, добрался до Курского вокзала. Прочитав на табло информацию, пробрался сквозь толпу пассажиров, нашёл свой вагон.

Кому суждено в один день быть битым дважды, не избежит этой участи и в третий раз. Уже занёс ногу в тамбур, стал подтягивать другую, как меня настиг внезапный толчок в грудь. Упав спиной на толкающихся пассажиров, попытался встать, извиниться, однако на меня свалилось что-то тяжёлое и прозвучали команды:

— Хватай его, гниду… Держи крепче… Выворачивай руку…

«Вот те на! — изумился командам. — Чем ментам-то я не угодил?»

Оказалось, «держать и не пущать» относилось к другому.

Ребята из транспортной милиции, выворачивая руки «гниде» и моему обидчику, возрадовались:

— Попался, гадёныш, давно мы за тобой бегали! Допрыгался, Шпагат?

Одев наручники на жулика с верёвочным погонялом, милиционеры помогли поднять мою сумку, крепко пожали руку:

— Спасибо, гражданин, если бы не Вы, удрал и на этот раз рецидивист.

Проводница поддержала оперативников:

— Да, здорово он его принял на себя, молодчина!

«Если сию секунду не займу место в вагоне, обязательно что-нибудь приключится, и тогда останусь на веки вечные на московской земле!» — отвечая на рукопожатие оперов, напугал своё воображение.

Только когда состав вырвался из белокаменной ловушки и тепловоз оповестил об этом округу радостными короткими гудками, посмел высунуть нос в коридор.

Насытив в вагон-ресторане пустой желудок солянкой, двумя большими, как лапоть, шницелями, запив всё это чаем, отправился в свою двухместную нору. Отяжелев от обильной пищи, забрался на верхний диван. Попросив интеллигентного вида попутчика разбудить после Днепропетровска, закрыл глаза…