Легальный нелегал

Глава 4

— В ЦДСА, шеф!

Выпучив рачьи глаза, шеф мелко затряс головой:

— Не понимай…

— Узбек?

— Тожик, — обиженно засопел московский таксист.

— Таджик, так таджик. А чего к нам свалился?

— Чи?

На его «чи», переводимое как «чего», дальнейший разговор мог продолжить на сносном таджикском или на узбекском, который знал с юных лет и владел им отлично. Однако на меня нашло желание поерничать.

— Гостиницу для военных знаешь?

И для большего уяснения «шефом» сути вопроса использовал фразы, известные тому по фильмам из советского детства:

— Руси, русише зольдат, бай-бай! Ферштеен?.. Вот дубина, не понимает.

На помощь парню пришёл другой таксист-нелегал, но тоже родом не из Калуги и не Вятки. Прибегая к коротким фразам, толмач выкрикнул почитаемое любым украинцем слово «майдан», запрещенное в некоторых республиках бывшего Союза слово «коммунист»; изобразив с помощью большого и указательного пальцев круг, выкрикнул «бублык»; сжав пальцы в кулак, поднял его вверх, потряс им, громко и троекратно прокричал «ура»; растопырив пальцы другой руки, произнёс «ёлька».

Молодой таксист, радостно закивав, пригласил меня занять место в салоне.

Поехали. Из гуманных соображений допросил парня на его родном языке, но с акцентом:

— Как зовут?

Парень едва не протаранил остановку. Отпустив педаль газа, тот осветился радостью:

— Ты знаешь таджикский?

— Я родился в селе, где жили не только казахи, — понятно?

— Да, ака.

— В Москве как оказался?

— Из Бадахшана приехал. Война там. Нас, беженцев в России, много.

— Ну и как вам здесь живётся?

— Очень хорошо.

— Россияне вам не мешают?

«Шеф» из солнечного Таджикистана скривился.

— Нам их любовь не нужна.

— А если назад тебя прогонят?

— Пх, плевать я хотел. Главное, мне здесь хорошо.

— Наверное, наркотики продаёшь из-под бардачка, а?

— Я — нет, но многие привозят героин поездом, анашу тоже привозят.

— А ты не спрашивал у своих земляков — им не жалко травить россиян?

Бадахшанец презрительно ухмыльнулся:

— Нас будет больше, нам хорошо будет, а эти меня не интересуют, пусть хоть все сопьются и на иглу сядут.

— Власть российская тебе нравится?

— Ещё бы! Знаешь анекдот про наших и этих? — парень презрительно кивнул в окно.

— Расскажи.

— Я плохо анекдоты рассказываю, но примерно так. Спрашивают: почему русский в дверь кабинета начальника сначала стучится и только потом открывает рукой, а таджик или узбек стучат и открывают двери ногой?

— Смелые, наверное.

Таксист иронию не заметил. Заранее рассмеявшись, сам же ответил:

— Потому что у узбека и таджика руки заняты деньгами.

— А у россиянина?

— Э-э, у того только одна рука занята бутылкой водки. Вот я и говорю, зачем алкашам деньги и красивые русские женщины. Это всё нам надо.

— Думаешь, получится?

— Конечно! Наших уже очень много по всей центральной России, на Урале хватает, до Сибири дойдём и до Дальнего Востока!

— Молодец, хорошо географию российскую изучил. А как же ваши конкуренты — узбеки? У вас же вроде как исторические разногласия и неприязнь друг к другу.

— Места всем хватит, наши аксакалы договорятся между собой!..

В гостиницу, к большому своему удивлению и радости, устроили без проволочек. Позвонив от дежурной по известному телефону, убедился, что в Главном Управлении Кадров меня ждут, но в указанное в ответном письме время, и поэтому незачем обрывать телефон занятого человека.

В номере, ползая по карте Москвы, прошёлся по маршруту от Курского вокзала до гостиницы с целью расшифровать переданную таксистом семафором и словами информацию. Поломав некоторое время голову, всё же раскрыл код нелегалов: растопыренные пальцы и «ёлька» в их семафорной книге означали Садовое кольцо; слово «бублык», сказанное с акцентом, подразумевало родственное бублику калач, а в итоге — Каланчевскую площадь; кулак, поднятый вверх, и «ура» показывали на проспект Мира. Долго бился над словом «коммунист», пока не нашёл и к нему ключ. «Слишком сложно, — удивился коду. — А если агент плохо знает историю и не знает, кем были Карл Маркс и Михаил Калинин? И при чём тут Бауман?»

Остаток дня провёл в номере. Готовясь к завтрашнему дню, волновался, ходил кругами, подходил к окну и ничего не видел, ел, не ощущая вкуса, дважды перегладил брюки.

Спать лёг засветло, встал затемно. Выглянув на улицу, не заметив признаков жизни, поглядел на небо, покачал головой: «Звёзд не видно, скрыты тяжёлыми облаками. Плохой знак. Может, сослаться на обстоятельства и попросить перенести приём до лучшей погоды?.. Нет, нельзя, не поймут!»

Просчитав заранее время, боясь опоздать в очередь, где выдают предписания к месту службы, вышел из номера.

Приёмная, куда меня направил дежурный офицер, была забита людьми в форме и без неё, отчего недавние страхи стали обретать прежние очертания.

Только к трём часам пополудни был принят направленцем, вид которого говорил: «Все части укомплектованы. До свидания. А то, что вызвали тебя, то так положено».

Копию Вашего личного дела изучили, но, к сожалению, равнозначную должность предложить не можем…

— Согласен на нижестоящую, — скороговорил я, — и в любой авиагарнизон.

— Погодите, я не закончил, — майор откопал на столе нужную бумагу, углубился в неё, нашёл нужное место и вынес приговор. — Последней директивой нам предписано доукомплектовывать авиачасти военнослужащими РФ, выведенными за штат, что мы и делаем.

— Так зачем тогда пригласили на собеседование? Ехать за тысячу километров и получить отказ? А сообщить не могли? — Я начал психовать, горячиться, появилось желание наговорить кучу вежливостей майору и штатскому, безучастно разбиравшему свои бумаги.

Покосившись на последнего, выразил своё отношение к пижону: «Вот крыса тыловая, вырядился! Даже если ты закончил военную кафедру при институте, не говорит, что состоялся как офицер. Папаша небось по своим связям воткнул тебя в тёплое местечко протирать штаны в столичном кабинете! Ну как же, ехать в глушь не позволяет папашина должность, там в костюмчике не походишь, по ресторанам не пошляешься».

Вытянувшись струной, отворотив голову от пижона, посмотрел на майора:

— Служил Родине честно и на совесть, и не моя вина, что вы, сидя в Москве, прохлопали державу! Теперь что же получается: нарожали нас, офицеров, в своё время, выжали лимоном и после развала Союза отреклись за ненадобностью. Вне армии себя не представляю. Повторюсь, готов ехать в любую точку России.

Майор, словно самовар, начал закипать:

— Я Вам русским языком сказал — вакансий нет. Ничем помочь не могу.

Терять теперь нечего, хоть выскажусь перед ними.

— Только сейчас дошло до меня, как не прав был князь Потёмкин.

Майор удивлённо, явно не ожидавший такого исторического поворота, поинтересовался:

— А при чём здесь он?

— Он всё сетовал на русских баб, мол, много их на Руси, а нарожать солдат не могут. Боюсь, настанет момент, когда благодаря вашей пагубной политике непродуманных сокращений мы, русские офицеры, окажемся на помойке — грязные и всеми забытые, а вместо нас будете вынуждены принимать в ряды армии тех, кто живет в республиках СНГ ниже сорок третьей параллели. Вот тогда и скажете в недоумении: «Что за женщины российские такие-разэтакие, не могут нарожать солдат?» Вспомните тогда другую вариацию поговорки: «Всё теперь уже не наше, но рыло в крови только у россиянина!»

Майора будто подбросило катапультой. Указав на дверь, тот прохрипел:

— Вон!

Команда есть команда, и я её чётко выполнил. Однако перед тем, как выйти, сказал:

— Майор, мне не жаль оторванных от семьи денег на дорогу и гостиницу, мне жалко тех офицеров, которых Вы и Вам подобные оставляют за бортом российского корабля. Во французский легион меня не возьмут, там штурманы не нужны, а вот в таджикской, киргизской или узбекской армии могу сгодиться, благо владею их языками. Не удивляйтесь, когда через несколько лет в армии останутся только генеральские сынки-пижоны вроде Вашего помощника, да незнающие русскую речь среднеазиатские и закавказские легионеры.

В толпе ожидавших своей очереди спросили:

— Как?

— Предложили должность адъютанта Бориса Николаевича, отказался!

В толпе послышался нервный смех…

На улице, отсчитав нужную на обратную дорогу сумму денег, заглянул в магазин, купил бутылку «Ельцина», сигареты. Шагая к автобусной остановке, отдался во власть размышлений. «Прав ты, Леви, оказался, и товарищи-однополчане оказались правы! Каждый должен решать свои проблемы, не полагаясь на доброго дядю. Постой, ты сказал — дядю… А кто у нас дядя? Точно, Ашотыч. Правда, мысль не очень правильная, с криминальным, навеянным уличным сквозняком запашком. Да и что ему скажу, мол, возьмите меня на должность бандита! А если мой бывший шеф долг не отдал? М-да, вариант не годится… Можно к нашей местной братве податься, и ходить далеко не надо. Знаю как минимум трёх живших в соседнем доме морпехов, уволенных по сокращению штатов, сколотивших небольшую, но, по слухам, дерзкую бригаду, промышлявших робингудством. Правда, одного уже снесли на погост, другого подстрелили конкуренты, третьего едва не взорвали… Нет, тоже не годится, семью жалко. Остаётся два варианта: продать душу Леви или закончить остаток жизни на гладиаторской арене!»

Как во сне прошёл мимо автобусной остановки, для чего-то свернул в сторону, и через полчаса ноги привели к огороженной перилами реке. Глядя на синий лёд, затосковал в несвойственной мне до этого форме: «Что же ты, Русь-матушка, отрекаешься от сынов своих российских, аль не любы мы тебе более, а любы тебе стали сыны азиатские, басурманские? Иль отравы налил кто тебе, матушка, оттого захворала ты, ослабла…»

Вдруг душа возмутилась: «Не бывать тому, не допустят добры молодцы, молоком материнским вскормленные, оттого богатырской силой налитые, чтобы чванились и глумились над тобою, над Родиной-Матерью, супостаты заокеанские, гидры и чудища, но уже не заморские, а свои нечестивые вороги, народ до сумы доведшие, рать российскую загубившие…»

Хорошо, что у каждого нормального человека есть вторая, постоянно настороже натура. Оторвав от холодных перил руки, та пристыдила: «Хватит причитать, ты хоть и в запасе, но всё же офицер! Что могут подумать прохожие, мол, решил пробить головой прорубь в реке и утопиться! А заговорил в какой манере? Смешно! Топай в гостиницу, успокой размагнитившуюся душу двумястами граммами, утром решишь, что делать дальше».

Внезапно пошедший снег закружил пушистыми хлопьями в причудливом танце, покрыл мою непокрытую, разгорячённую голову лёгкой шапкой, тут же изошёл паром. Смахнув влагу с головы, облегчённо вздохнул и стрелковым шагом двинулся к остановке.

В гостиничном номере нарезав сало, настоящий украинский хлеб, распечатал красивую бутылку, налил в походный стаканчик. В отсутствии другого собутыльника чокнулся с «Ельциным».

— За нашу с Вами встречу, Борис Николаевич!

Придерживаясь известного правила, налил и отправил вслед первым ста граммам вторые:

— За армию и флот!

По телу пробежала тёплая волна, дошла до продрогших ног. Вскоре в голове зашевелились тараканы, забегали, зашумели и, яростно зааплодировав, потребовали спеть им на сон грядущий колыбельную.

— Я вам лучше стихи почитаю.

С этими словами выставил левую ногу вперёд, выкинул руку. Тряхнув чубом, задрал по-самолётному нос. Заимствованной у чтецов манерой прочистил голосовые связки, извинился, простуженным голосом прочитал по памяти:

Совета у многих просил я не раз,

Превратностей рока невольно страшась,

Быть может, гостить уж недолго мне тут,

Придётся другому оставить свой труд!

Тараканам начало гулянки понравилось, но не понравились стихи. Затопотав лапками, те встопорщили усы-антенны, громко засвистели. Подавляя мятежные настроения обезумевших насекомых, обещаю спеть родное и понятное им:

На улице Гороховой ажиотаж,

Урицкий всю ЧК вооружает,

Всё потому, что в Питер в свой гастрольный вояж,

С Одессы-мамы урки приезжают.

Неожиданно за спиной раздалось:

— Хорошая песня, душевная и как раз по настроению!

Обернувшись на комплимент, смущенно оправдываюсь:

— Перед сном разминаюсь! А Вас сюда вселили?

Не отвечая на вопрос, человек в штатском сел на стул. Взяв со стола бутылку, искусно маскируя ехидные нотки, заметил:

— Хм, дорогой напиток.

— Хотите попробовать?

Вернув «Ельцина» на место, штатский улыбнулся.

— Нет, спасибо, в другой раз.

— Вы уверены в другом разе?

Загадочный тип снова не ответил, что начало меня раздражать. Присев на край кровати, ядовито спросил его:

— Вы работник сферы услуг или с телевидения? Если с последнего, то концертные гастроли в столице я закончил. Меня ждут в провинциях. Прощайте.

Пришелец встал, протянул руку, представился:

— Виталий.

— Ни…

— Знаю.

— Ну да, узнали у администратора.

Бегло осмотрев комнату, гость тихим, ровным голосом сказал:

— Николай, Вы сможете завтра подъехать к десяти часам вот на этот адрес.

Вынув из кармана меховой куртки блокнот, тот что-то написал, показал мне.

— Понял, вы из милиции, и вам нужен свидетель! Так я ничего не знаю, ничего не видел, ни о чем не слышал!

— Вы…

— Простите, мог бы сразу догадаться, вы главарь банды, ищете киллера. Сколько заплатите?

Гость на сей раз улыбнулся более широко и дружелюбно:

— Я представляю Управление кадров, где Вы сегодня довели майора до истерики.

— Посоветуйте ему хвойные ванны, помогает.

Расслабившись, сказал про себя: «Фу-у! Думал, мент или посыльный от Ашотыча про должок напомнить».

Назвавшийся Виталием парень махнул рукой.

— Да бог с ним, с майором! Изучите нужный район города по карте и к помощи прохожих не прибегайте.

— Я вроде согласия не давал, откуда я знаю, что там ожидает? Может, хотите похитить меня и обменять на бежавшего на Украину кадровика из вашего Управления с кучей личных дел? Учтите, дома знают, где я. Будет международный скандал, и меня лично знает президент Кучма!

Гость застегнул куртку, покрыл голову симпатичной кепкой и только у двери оценил моё настроение:

— Хорошо держитесь, похвально…

Закрыв за гостем дверь на ключ, заметил в руках дрожь. Назвав себя слабонервным, сел на кровать, нахмурился: «Что — то туману напустил кадровик. С чего он решил, что я соглашусь на его предложение, на лбу, что ли, прочитал? А может, так надо! Может, это то, что называют знаком, в которые я верю. Ладно, давай баиньки, пока тараканы снова не зашумели».

По армейской привычке быстро раздевшись, прыгнул в постель. При уличном освещении на столе заманчиво, словно приглашая угоститься, переливалась бутылочная наклейка. Показав ей дулю, повернулся к стене.

Утром бодрый, но голодный привёл себя в порядок: помассировал слегка помятую физиономию, выскоблил щетину, дважды почистил зубы. Разложив на столе карту города, поедая бутерброд, издавая горлом мычание, отдалённо напоминающее «марш Будённого», изучил район предстоящей вылазки. Проникнуть из Свердловского района во Фрунзенский можно, держа направление строго на запад. Однако такое возможно при наличии воздушного шара, которого не было под рукой, не было вертолёта, не было в Москве и воздушного метро; мой пеший маршрут пролегал по улочкам, улицам и площадям и на карте выглядел ломанной линией, в миниатюре самую малость похожей на локсодромию. После некоторых колебаний выбрал общественный транспорт.

Цепко держа в памяти ориентиры, вышел на нужной остановке, осмотрелся. Оставляя блёклое дневное светило за спиной, двинулся к цели.

В чистом подъезде прошёл мимо лифта. Считая ступеньки, поднялся на нужную площадку, остановился, нашёл нужную дверь, потянул руку к звонку. Противный, с привизгом, глубинный голос завопил: «Беги, не стой пнём, беги отсюда, придурок, уноси лапти, зачем тебе всё это?!» Клонящуюся книзу руку притормозил другой, очень мужественный голосище: «Не думал, что ты такой тюфяк! Позор на весь организм! Смелее жми на кнопку, товарищ, иди навстречу вихрям и другим сквознякам, и на тебя…», «…примерят деревянный бушлат», в ужасе прокричала подлая трусость. Спор двух противоречий временно прекратился, как только в открывшейся само собой двери обрисовавшийся силуэт произнёс:

— Входите, не надо стоять на площадке.

Мужественный голос тут же воскликнул: «Смело ныряй в неизвестность бурно кипящего океана жизни! В нём выживает и побеждает тот, кто оседлает самый гребень волны; не бойся подставить грудь, словно парус, налетающему шторму! Плыви против течения — по-другому ты всё равно жить не сможешь!»

Повинуясь голосу, шагнул в глубину полутёмного коридора, напрягся в ожидании удара по голове, но вместо этого сзади раздался… пистолетный щелчок захлопнувшейся двери.

Парень, разглядеть которого в потёмках не смог, принял мою куртку, вздёрнул её на вешалку и пригласил пройти в комнату. В большой, слабо освещённой единственной комнате, от зашторенного окна навстречу мне поднялся вчерашний гостиничный знакомый.

— Доброе утро!

Ответил тем же, но на украинском языке:

— Доброго ранку!

Получив приглашение присесть, выбрал диванчик, оценил его мягкость тощим задом.

Тут, к несказанному моему удивлению, с кухни, держа поднос в руках, появился вчерашний знакомый пижон, по совместительству помощник майора-бюрократа. Припомнив обиду, воскликнул:

— Тю, старый знакомый! Вас что, майор вытурил с должности писаря? Не поделили копировальную бумагу? А вы на него жалобу настрочите, я подпишусь, мне этот бюрократ тоже не понравился — чёрствый, как морской сухарь.

Будь парень обидчивым, то надел бы поднос мне на голову или вызвал на кулачный бой. Заняв место за столиком, тот разлил чай по чашкам, жестом пригласил присоединиться.

Виталий, хмыкнув, спросил:

— У вас там, на юге, все такие — с юмором?

С удовольствием отхлебнув вкуснейший чай, охотно ответил:

— Поголовно, еще со времен покорения Крыма и Очакова. Князь Таврический почему любим там, на юге? — Рукой показал в сторону своего дома. — Потому что к нему сбегались со всех концов Руси обиженные, обобранные и гонимые барами люди. Естественно в таком Вавилоне образоваться особому колориту — южному.

Экс-помощник майора из ГУК бесстрастно резюмировал:

— Потёмкина за государственную, а тем более за выдающуюся личность принять не могу. Обычный любовник старой Катьки, да ко всему прочему любитель втирать очки со своими «деревнями».

Осторожно поставив чашку, нет, не на голову болтуна, а на столик, придав лицу соответствующее таким случаям выражение, вступился за Григория Александровича:

— Ну как же, для Вас Гайдары, Чубайсы, Березовские и иже с ними — истинные патриоты России, а всякие там Потёмкины, Суворовы, Горчаковы, князья Юсуповы, Шуваловы и многие десятки-десятков других патриотов России вам в оскомину!

Как неоперившийся, вывалившийся из родительского гнезда птенец топает из любопытства своими неокрепшими ножками в пасть хитрого кота, так и я, намеренно спровоцированный, полез в расставленные сети: рассуждал о истории, восхищался географическими открытиями, с придыханием говорил о мировой литературе.

Я горячился, с пеной у рта отстаивал свою позицию в том или ином вопросе, возмущался глупостям, выдаваемым экс-кадровиком. Не выдержав его очередной «мудрости», воскликнул:

— Правильно сделал майор, прогнав тебя со службы. Ты вообще в школе учился или только мяч во дворе гонял?

Виталий, давая мне остыть, разрешил закурить, потом подвёл к очередной ловушке. Эту ловушку я долго обходил, показалась мне она простой, но в конце концов, потеряв бдительность, уверовав в свои силы, свалился в неё.

Тем не менее Виталий похвалил:

— Хорошо видите основное.

Пижон-футболист неожиданно спросил:

— Вы честолюбивы?

— Скорее нет, чем да.

— Любите точные науки?

— Сама профессия штурмана располагает к этому и ещё к аккуратности и наблюдательности.

— Часто конфликтуете?

— Вопрос вопросов, на него трудно ответить.

— И всё же!

Не раскрывая тип своего характера, ответил тремя предложениями:

— Всё зависит от ситуации, при которой он возник, между кем он возник, и причины его возникновения. Кроме того, конфликт, как в нашем случае, может быть спровоцирован. Вы его намеренно создали с целью втянуть в спор, выявить знания той или иной темы и принять решение о возможном использовании меня в своих целях.

— Значит, вы играли?

— Не всегда.

Истязатели переглянулись.

— Любите приключения?

— Приключения, тот же риск. В любовной интрижке есть вероятность быть пойманным на балконе последнего этажа супругом неверной жены; картежник рискует остаться голым; неуч рискует быть разоблачённым и так далее. Нужно знать, во имя чего рискуешь. Я не полный идиот, чтобы рисковать ради крепких ощущений; во мне, как в любом нормальном и психически здоровом человеке, живёт страх. И если риск оправдан, то страх можно преодолеть силой воли.

— По-вашему, военный риск оправдан?

— Если это военная авантюра и на кону тысячи жизней во имя ничем не обоснованной идеи, то какой же это риск? Это амбиции собственного «Я». Профессиональный риск — другое дело, он оправдан.

Посмотрев на часы, я встал.

— Спасибо за умные разговоры, однако, могу опоздать на поезд. Всего доброго.

Виталий внёс предложение:

— Сможете задержаться в Москве на сутки?

— Интересно! Любое предложение обоснованно конечной целью, а её я не знаю.

— Цель гуманна.

В поисках ответа не спеша потянулся к пачке, вынул сигарету, медленно её размял, сел на остывшее место, закурил. Наконец придав мыслям некоторую стройность, озвучил её:

— Точно так же или почти так меня истязали в восемьдесят четвёртом году товарищи из особого отдела, предлагая пополнить их ряды, предварительно закончив знакомое вам заведение. Не знаю почему, но я дал согласие. Одним словом, совершил не до конца продуманный шаг. Проучившись целый год, вернулся и категорически отказался от почётной должности особиста. Был скандал, были гонения и провокации, зато родная эскадрилья с радостью восприняла моё желание вернуться в стаю. Сейчас история повторяется — вы ждёте от меня ответа.

Виталий кивнул, а я продолжил:

— Скажу честно — не знаю. Прошло много времени после окончания той школы, знания наполовину выветрились, практические навыки по известной вам причине не получил. Ну какой из меня военный контрразведчик? Курам на смех! Вы бы по своим связям лучше помогли одолеть майора-бюрократа из ГУКа и вернуться в авиацию, как?

Ребятам стало весело. Пользуясь моментом, обратился сразу к обоим:

— Вам ведь не с руки подставляться перед своим шефом, верно? Вот и доложите ему результаты беседы не в мою пользу.

— Я тем более настаиваю на завтрашнем дне, — сказал Виталий.

— Хорошо! Но у меня одно условие. В случае отрицательного результата дать письменное объяснение сего моей супруге, а то домой не пустит.

— Оценил! У меня тоже в таком случае не условие, просьба не отлучаться из квартиры. Телевизор работает, продукты в холодильнике.

Оставшись один, произвёл осмотр комнаты. Не обнаружив ничего интересного, прошёл на кухню, открыл холодильник и… отвис челюстью. Вот это да! На полках как на выставке: копчённая колбаса трёх сортов, сыр, рыбные и мясные консервы, баночка с икрой, решётка яиц. С таким продскладом можно выдержать месячную осаду соседей!

Инспектировать коридор не имело смысла: вешалка, тумбочка, на ней телефон. В раздумье постояв у последнего, но так и не сняв трубку, вернулся в комнату.

Взяв с книжной полки томик Тютчева, устроился на диванчике.

О, какими вдруг лучами

Озарились все края!

Обличалась перед нами

Вся Славянская земля!

Горы, степи и поморья

День чудесный осенял,

От Невы до Черногорья,

От Карпатов за Урал.

Рассветает над Варшавой,

Киев очи отворил,

И с Москвой золотоглавой

Вышеград заговорил.

И наречий братских звуки

Вновь понятны стали нам, –

Наяву увидят внуки

То, что снилося отцам!

Положив книгу на грудь, вздохнул: «Какая муха покусала братьев-славян? Как чёрт от ладана, на радость супостату шарахаемся друг от друга, ругаемся, переделываем общую историю, делим чего-то, забывая, что нас всех родила одна МАТЬ, СЛАВЯНСКАЯ!»