Легальный нелегал

Глава 14

Минуя свой дом, отправился в школу к супруге, у которой должно было состояться родительское собрание. Бабушка-секьюрити, не отрывая очков от газеты, на вопрос, где проходит сбор шестого класса, молча указала на потолок. На втором этаже возле кабинета № 27 двое учеников, прильнув ушами к дверям, докладывали трём другим об услышанном.

— Чего слыхать, пацаны? — подойдя к пятёрке явных двоечников, спросил шёпотом.

Жизнерадостные школяры, как по команде, обозрели мою любопытствующую физиономию.

— А ты кто, дядя? — спросил веснушчатый шестиклассник.

— Я-то? Да так, прогуливаюсь по школе.

Сухо сплюнув, рыжий пожаловался:

— Училка, блин, классная руководка, нашим предкам жалуется.

— И чего, хулиганили что ли?

— Да ничего серьёзного, — негодующе прошипел другой. — Мы ей положили на стул кнопки, так она обозлилась на нас, бананов понаставила, грозит на второй год оставить.

— Так ей, наверное, больно было?

Рыжий, чмокнув губами, воскликнул:

— Это вряд ли! Ты бы, дядя, видел её попу! Как яблоко!

— А хоть красивая? Внешне, имею в виду.

Все пятеро в один голос заверили, что такой красотки ещё не видели:

— Обалденная тёлка, всё при ней! За ней наш Тузик бегает.

— Чего же она не бережётся? Ведь собака может укусить.

Лоботрясы, схватившись за животы, тихо заржали. Всё тот же рыжий шестиклассник, приказав товарищам заглохнуть, объяснил шёпотом:

— Тузик — это физрук Тузиков. Вот он за ней и бегает.

— А — а! Так она, значит, не замужем?

— Майя Васильевна — то? Замужем за каким — то лохом.

— Лохом?

— А ты что думал? Такой красотке нужен обязательно лох, чтоб слушал её.

Предположив измену супруги, хрипло спросил:

— А Тузик чего? Цветы, что ли, дарит или в тёмном углу её подкарауливает?

— Цветы дарит, точно, а караулит возле учительской или в спортзале.

— Значит, ваша руководка сама в спортзал бегает?

— Не, только с нами.

— Как с вами?

— Когда у нас физра, наша Майка сопровождает нас в спортзал.

— Зачем?

— Чтоб мы не смылись. Тузик как её увидит, начинает понтоваться, вьётся около неё, начинает учить её бросать мяч в корзину, а сам глаза выкатит и смотрит, как у Майки юбка задирается. Ха — ха — ха, — тихо засмеялся рыжий, а с ним и вся орава.

— Клёво смотреть, как Майка пищит, что не попала, а Тузик по-собачьи бегает за мячом и снова ей подает или станет сзади, охватит её руки и вроде как показывает, как надо бросать мяч, а сам сверху ей в грудь заглядывает.

— Да, козёл он, — вставил реплику темноволосый отрок с фингалом под глазом.

Боясь услышать правду, трясущимися губами спросил знающих школьные тайны отроков:

— А после уроков ваша руководка с ним встречается?

— Ну ты, дядя, даёшь! Да зачем ей Тузик, когда у неё муж-лох есть.

Орава весело и дружно снова заржала.

Не успело стихнуть ржанье, как распахнулась дверь, и я оказался прижатым к стене.

Вдавив меня в стену, классный руководитель шестого класса строго спросила пацанов:

— Вы что тут делаете?

Молчание.

— Онемели? Кстати, Силин, где твои родители? Почему не пришли?

— На работе оба.

Нависшая тишина дала мне возможность отключить слух и подключить зрение. В щель между торцом двери и наличником вырисовывалась картина «Стыд». Сложив руки, как первоклассники, за партами сидели распаренные родители и отрешённо изучали кто потолок, а кто парту, на которой его чадо оставило заклинание в виде коротких слов, обычно царапаемых в подъездах.

Пугающая тишина продолжалась целых полминуты, после которой прозвучал голос классного Понтия Пилата:

— Вы все пятеро сейчас предстанете перед родительским собранием, где, кстати, присутствует родительский комитет. Пусть полюбуются на вас!

Надо выручать компанию. Отжав себя от стены, выкарабкался боком из-за двери и предстал перед громоносящей тучей словно джин Хоттабыч.

Не ожидая такого чуда, Майка вздрогнула.

Я же, отряхнув брюки пониже спины, выступил в защиту её учеников:

— Извините, девушка, это я виноват, не ребята. Рассказал им пару анекдотов про школу, вот они и порадовались.

Группировка лоботрясов расслабленно заулыбалась, как бы подтверждая мои показания.

— Мужик правду текстует, он…

— Цыц, Строев! С тобой отдельный разговор предстоит у директора.

— Чё?

— Я тебе дам — чего! Ты зачем уборщице в ведро хлопковое масло налил?

— Да…

— Молчать!

Последний из пятёрки лоботрясов, хранивший до этого молчание, сделал шаг вперёд. Помявшись секунду, пробурчал:

— Майя Васильевна, это не он сделал, а я. И не хлопковое было масло, а автол.

Топнув ногой, из-под которой не брызнули искры и не сверкнули молнии, Майя Васильевна заявила:

— Ты позоришь свою фамилию, Конев!

Четвёрка неучей забила в восторге копытами.

— Его на улице Ишаковым называют!

Вспыхнув спичкой, Майя Васильевна набросилась на грамотеев с неполным шестиклассным образованием:

— Как вам не стыдно не знать героя Великой Отечественной Маршала Конева?!

Решив, что пора брать инициативу в свои руки, иначе чего доброго Майка обвинит мальчуганов в преднамеренной фальсификации истории, вежливо произнёс:

— Майя Васильевна, отойдем на пару предложений!

— А Вы, собственно, кто та…? Ах, ну да.

— Отойдем?

Стройной белой берёзкой, под восторженное «Ух ты!» малолетних донжуанов, Майка зашелестела вперёд, а я, любуясь её формами, дубом зашуршал сзади.

Остановившись у висевшего красного ящика с выразительной надписью «ПК», чмокнул её в персиковую щёку.

— Ты что, мальчики увидят!

— Ну и пусть!

— Давай коротко и только суть своего вопроса. Родители одни остались.

В течение минуты изложил своё дело, суть которого состояла в том, что из Москвы по неотложным делам прилетел Иван Петрович. Так как он чтит армейские традиции, сегодня вечером собирает в чайхане на Бадамзаре [1] узкий круг.

— Круг собутыльников, — внесла Майка обязательную поправку.

— Ну зачем так категорично!

Покусав нижнюю губу, она дала согласие, но при условии:

— Заберёшь дочь из садика, покормишь, почитаешь ей что-нибудь серьёзное. Ты во сколько уходишь?

— В восемнадцать ноль-ноль.

— Надеюсь, к шести часам я со старшей будем дома. Всё?

Ответив: «Так точно!», сопроводил Майку до класса. Пацанов не было, но зато за дверью происходило словесное побоище.

— Твои папаши сейчас будут забиты партами и стульями озверевших мамаш, и тебе влетит от директора, — обеспокоился за супругу.

Поправив волосы, Майя Васильевна фыркнула, нахмурила загадочным математическим знаком брови и, сказав: «Ну я им сейчас задам!», исчезла за дверью.

В классе мгновенно воцарилась мёртвая тишина. У горожанина, привыкшего к постоянному шуму транспорта, нарочно включаемой соседом дрели, ночных криков ограбленных прохожих, от такой тишины в живот закрадывается холод, глаза начинают беспокойно бегать, сердце готово выскочить из груди. Какое действо разворачивалось в классе, оставил без внимания. Заложив руки в карманы пиджака, насвистывая что придёт в голову, прошёл по коридору и в конце его нос к носу столкнулся с секьюрити, вооруженной шваброй.

— Сынок, что за звуки были, не знаешь отчего?

— Проверяют в действии новые педагогические технологии, — подмигнув, ответил бабушке.

По пути к детсаду раздумывал о нелёгкой судьбе мужиков, имевших счастьем жену с дипломом математика: «Женщина-математик, да к тому же преподающая эту науку в школе, как моя Майка, — особый вид, выражающий отношения не между классами, а рассматривающий отношения математических структур. Если мужчина независимо от выбранной профессии и в силу своей природной слабости характера подвержен дурному влиянию окружающей среды, в которой преобладают друзья-пьяницы, друзья-бабники и тому подобный негатив, может оступиться и с лёгкостью предаться пороку, то женщина-математичка идеальной жизнью считает всё то, что подчинено символической логике. У них своё понимание законов развития общества и своя теория познания реального мира. У них в авторитете ходит не законный муж и не отец родной, а господин Лейбниц с немецким именем Готфрид. Его портрет красуется над классной доской, прячется под матрацем семейного ложа, занимает почётное место в бумажнике. Его имя молодые, только закончившие институт девушки произносят молитвенными голосами; замужние женщины, укладываясь спать, тайком изымают портрет Готфрида из-под матраса, отворачиваются от храпевшего мужа, обкладывают немца поцелуями, тяжко вздыхают и, грустно улыбнувшись, вновь прячут идола в потайное место. Математичек боятся бандиты и бесстрашные милиционеры, директора школ и ученики, рядовые и генералы с адмиралами; с ними не хотят связываться базарные вороватые торгаши, и, что самое поразительное, с ними считаются депутаты Государственной Думы, Верховной Рады и Народного Хурала».

В Ташкенте старые жители говорят: «Все дороги ведут к горе Олой», — и это справедливо. Гора Олой — граница между старым и новым городом, а на самой горе расположился самый старый из базаров — Алайский. Побродив меж прилавков, вдыхая аромат ранней первой зелени, прицениваясь и ничего не покупая, дошёл до цветочных рядов. В цветах я разбирался слабо и, теряясь от их изобилия и зазываний продавцов, купил огромный, насыщенный яркими красками букет. Стыдливо опустив глаза, не глядя на встречных прохожих, вышел к месту свидания. Слившись с огромным деревом, осмотрел местность — ничего подозрительного. Записывающее устройство решил использовать только на интересе, а лирику в виде признаний в любви, звуки поцелуев и нежный в таких случаях лепет оставить без внимания.

Время «Ч»! На горизонте со стороны гостиницы «Узбекистан» появилась сошедшая с небес сама Венера. Пирамидой Хеопса, никак не ниже, причёска, огромные чёрные очки, накрашенные и слегка искривленные в презрении губы, отвергающие претензии дремучих седобородых старцев к короткому платью с глубоким декольте, делали её похожей на актрису Болливуда. Чёрные лаковые туфельки и такого же цвета ридикюль на тонком ремешке отражали косые лучи солнца. Агрессивный аромат духов «Клима» шёл впереди Малики, будоража и убивая наповал в радиусе десяти метров мужиков и вылетевших на вечернюю охоту комаров, а женщины, поджав губы, слепли под переливами, исходившими от небольших бриллиантов-звёздочек, искусно вмонтированных в мочки ушей девушки.

Покачивающейся, будто лодка на волне, походкой Малика подплыла ко мне. Под скрежет зубов и злобный стон подрастающих националистов принародно поцеловал щёчку принцессы. Вручив ей цветы, взял под руку и повёл прочь.

— Вы уничтожающе прекрасны, Малика! Вы кинжал в моем сердце!

И чтобы завоевать ещё большее доверие слабого женского сердца, пустил в ход проверенное прошлыми обольщениями оружие персидских поэтов:

Творец её лица не видел недостатков,

В румянце нежных щёк явил он мастерство.

Все семь красот её достигли совершенства –

Знать, бог её во славу сотворил!

Слушая отравленные коварством признания, девушка замедлила ход. Окончательно её добил двустишием:

О, Малика, соперница Луны,

Предмет моей единственной любви!

Спрятав лицо в букете роз, потерявшая бдительность Малика прошептала «Ах!» и попросила рассказать о городе, в котором я умудрился появиться на свет.

— Расскажите мне, Мустафа, о Стамбуле…

Срочно послал команду в хранилище памяти, выискать в её недрах интересующую девушку информацию, а пока сигнал наводил справки, проговорил:

— Но Вы же там бывали!

— Бывала, но как туристка, а мне интересно это услышать от коренного жителя.

Уловив боковым зрением, как на нас, высунув лысые, лохматые и прикрытые тюбетейками головы, смотрят водители остановившихся на светофоре машин, решился на дерзость. Ступив на «зебру», довёл девушку до середины проспекта. На двойной линии, назло пассажиркам автотранспорта, нервно кусавших губы и дёргавших своих френдов за воротник, а кого и за уши, под одобрительные клаксоны повернул Малику к себе на девяносто градусов. Положив клешню на её талию, другую на лопатки, ранясь о шипы роз, впился пиявкой в пахнувшие вишней губы принцессы.

Под одобрительное: «Молодец!» разъезжающихся водителей, отпрянул.

— Простите, госпожа.

— Вы смелый, настоящий янычар! — приняла мои извинения Малика. — Так что там Стамбул?

Будто на лекции, монотонно начал:

— Стамбул очень древний, с богатейшей историей город. Раз Вы там бывали, то видели, что город раскинулся по обе стороны Босфора. Между прочим, Турция, имеющая кроме Босфора ещё и Дарданеллы, способна запечатать русские корабли в Чёрном море.

Отклонив букет в сторону, улыбнувшись, девушка заметила:

— В институте, слушая курс истории, наш преподаватель приводил цитату Энгельса, в которой тот отводил исключительную роль России. Не помню дословно, но примерно так: «Россия несёт в Среднюю Азию и Закавказье не порабощение, а просвещение».

— Да? Не знаю, что он там насочинял, но только кто, как не Антанта в первой мировой войне, оккупировала Стамбул? Благодарение Аллаху, ниспославшему нашему народу Мустафу Кемаля! Мне имя дали в его честь, и я гордо несу его.

— Однако Турция и до этого проигрывала войны!

Возмущённо потрясая казацким чубом, воскликнул:

— Я не могу простить русской царице Екатерине наш позор при Чесме, Синопе, Очакове и Измаиле! Был у неё одноглазый циклоп — Потёмкин, а у Потёмкина в любимчиках ходил Топал — паша, так они…

— Топал — паша?

— Суворов. Они отринули от султанской короны Крым и Молдавию, пытались двинуться дальше к Константинополю, призывали греков браться за оружие. Вы понимаете, они вознамерились уничтожить империю Османов!

— Мурод, когда пьян, всегда возмущается, мол, русские силой захватили Туркестан. Но я иного мнения.

Ещё раз тряхнув чубом, воскликнул:

— Малика, опомнитесь! Представьте, как хорошо бы жилось великому узбекскому народу при Османах, ну, в крайнем случае, под британским флагом! Зачем русские понастроили свои дурацкие фабрики, заводы, театры, школы всякие, библиотеки разные, зачем? Почему у народа не спросили? Как было бы почтительно сидеть мужчинам в чайхане и вести степенную беседу, а женщинам сидеть за вышиванием!

— Русские скинули с нас паранджу! — прожигая меня насквозь, недвусмысленно произнесла Малика.

— Ха! — как бы в сильнейшем негодовании хлопнул себя по ляжкам. — Они это сделали намеренно, у них цель — развратить мусульманок!

По-моему, девушка устала от такой чуши, да и у меня самого язык стал деревенеть, а разум покрываться пеленой дурмана.

Присев на скамью, положив рядом букет, Малика, закинув ногу на ногу, явила миру изящный изгиб бёдер. Закурив «Кент», тонко выпустив дым, поощрительно оглядела мой наряд:

— В костюме Вы выглядели солиднее! Но джинсы Вам очень идут, похожи на ковбоя.

Откинувшись на спину, с напускной усталостью сказал:

— Одежда меняет человека не только внешне, она меняет его сознание. Надевая джинсы, я как бы обретаю свободу, а костюм закрепощает, заставляет быть всегда начеку. Джинсы — это стихия, это поэзия, это выражение протеста галстуку, белой рубашке и приданному им костюму. Костюм хорош тем, что помогает скрывать изъяны ума.

Хрустальным ручейком полился смех:

— Стихи часто пишете?

Ответил полуправдой:

— В детстве баловался, сейчас нет!

Опережая её просьбу прочесть что-нибудь из детства, предложил поужинать.

— Слышал, в «Голубых куполах» подают отменный шашлык, как?

Мое «как» было принято.

Вечер удался на славу. Принцесса много пила, много смеялась, часто подшучивала над моей причудой — идеей Османского господства. Не сосчитать, сколько раз к столику подруливали типы, приглашая даму на танец.

— Иди для начала умойся, побрейся, почисти зубы и спроси разрешения у своей жёнушки! — жестоко обрубала Малика страждущих поприжиматься танцоров.

Назревал скандал с криками и мордобоем.

— Госпожа, зачем же так категорично? — прошептал в её бриллиантовое ушко.

Погладив мои волосы, госпожа ответила:

— Я люблю Вас, Мустафа! В старом городе живёт моя подруга, едем к ней…

Из диктофонной записи.

«— …Зря ты так на Мурода злишься.

— Да я его ненавижу. Он поломал мне всю молодость, испоганил тело и плюнул в душу. Не хотела за него замуж, чуяла в нем шакала, да родители настояли: «Ах, какой красавец! Ах да ах!» После вывода их части из Афганистана этот мерзавец на волоске от трибунала был, но мой папа вмешался. Приехала какая — то комиссия из Москвы, что — то искала, что — то нашла. И там оказался замешан Мурод.

— Комиссий много бывает, но при чем тут он?

(Звон бокалов.)»

— За тебя, милый! Спрашиваешь, причём здесь он? Тебе скажу. Уже скажу! Я никому до этого не говорила, даже маме. Я все эти годы боялась, а сейчас, с тобой, не боюсь. Прикури мне сигарету, Мустафик. Спасибо… Это было на прошлый Новый год. Отмечали его в доме Кино. Ой, как вспомню эти противные, толстые, намалёванные лица — тошнить начинает. Я хотела уйти, а Мурод отвёл меня в сторону и зло сказал: «Делай, что я велю, иначе задушу». Потом ударил по щеке и ещё раз предупредил, чтобы не брыкалась. А затем, затем… (Всхлип.) Потребовал улыбаться и делать всё, что понадобится. (Сморкание.) Прости, Мустафик… Сказано это было так гадко и недвусмысленно, что сначала не хотелось в это верить. Гостей было человек тридцать, все семейные пары. Только один толстый и противный, с большой головой, с седыми короткими волосами был без жены. Около него все вились и смеялись его глупым шуткам. Потом я узнала, что это был не только главный начальник Мурода и остальных, но и их покровитель. (Судорожные глотки. Стук бокала.) …Мурод представил меня Исмаилу-ака. От его раздевающего взгляда, слюнявого рта хотелось бежать. Мурод больно сжал мой локоть, и я улыбнулась тому чудовищу. Закончилось тем, что… Ну, в общем, ты не маленький, понимаешь, чем заканчиваются встречи, когда муж-карьерист и негодяй оставляет свою жену с большим начальником. Я тогда хотела наложить на себя руки, но маму с сестрёнками пожалела… Ты меня презираешь, Мустафик?

— Не говори глупостей, дорогая! Слушай, что говорили мудрые:

Аллаху ведомо о том, что он творит,

А ты на милость бога положись.

Нет у людей в запасе ничего,

Чем можно промысел господень заменить.

— Поняла? Да и в чём ты можешь быть виновата? В диких нравах средневековья, в предательстве шелудивого пса Мурода?

— Он меня, как уличную потаскушку, подсовывал под нужных ему людей, а потом хвалился: «Я скоро, возможно, стану генералом. Немного ещё поработаю на Исмаила и его афганских друзей, а значит, моих друзей».

— Даже так? Не знал, что кроме меня у него есть еще друзья за границей.

— Друзья? (Нервный смех) Не друзья это, а наркоторговцы. Несколько раз Мурод привозил их с собой в Ташкент из Термеза. Они совсем перестали опасаться меня. Говорили о таких делах, что…

— Мало ли о чём говорят друзья за пиалой хорошего коньяка.

(Щелканье зажигалкой. Тяжёлый вздох.)

— Мустафик, мне очень страшно и неспокойно. Они как — то сидели у нас, играли в карты, пили, ели, каждый за троих. Мурод называл его Батыром, такого же большого, как Исмаил, чтоб он лопнул. Он еще смеялся как — то странно, будто булькал горлом. Он сказал: «Дустум должен приехать в Ташкент к Папе. Это хорошо, нам это на руку. Это очень облегчило бы нам торговлю».

— Ну вот видишь, торговля!

— Да нет же! Из какой — то страны Дустумии им должны поставить большую партию товара. Единственный, кто может помешать его прибытию, какой — то Ахмед из Пакистана, а убрать его сможет какой — то Малик.

— Что же, Мурод сам продает эту дрянь?

— Не знаю, милый, не знаю. Слышала, что после того как русские прямо на границе взяли нескольких узбекских полковников, которые контролировали проход груза через границу, им был нанесён большой убыток, и этот убыток надо теперь возмещать. Тот самый Батыр очень плохо отзывался о Ельцине.

— Мы, османы, тоже русских не любим, ну и что?

«Ой, какой ты непонятливый, а вроде умный. У русских, говорили они, какая — то ФСК есть. Они откуда — то пронюхали про героиновые поставки напрямую в Россию, и вот, нарушая наш суверенитет, русские сцапали наших полковников. Посидел этот Батыр, потом дико засмеялся и говорит, что плевать он хотел на федералов из Москвы. Они теперь отработали три, по — моему, три, точно, три маршрута по северу. А какой север, так и не поняла».

«Успокойся, Малика. Давай лучше выпьем:

Сегодня день отрады и покоя,

Судьба забыла свой капризный нрав.

Разбило счастье свой шатёр средь поля, –

Давай и мы устроим пир средь трав.

(Звон бокалов. Смех.)

— Знаешь, Мустафик, о чём только что подумала?

— Нет.

— Я рожу тебе дочь! Хочешь?..»

Прощаясь ранним утром с Маликой, предупредил, что пару недель видеться не сможем.

«Ну хоть позвони, Мустафик!»

Павел Сергеевич предупреждал и остерегал от соблазна расчленять информацию и передавать её частями: «Недопустимо информацию делить на части, а потом в течение длительного времени отправлять по назначению кусками. Это попахивает мошенничеством. Недопустима и фабрикация сведений. В полной мере ты не в состоянии дать оценку добытой информации, ведь у тебя под рукой нет аналитиков. Но если, повторяюсь в который раз, сведения, полученные тобой, имеют отношение к безопасности России и её союзников — немедленно докладывай. Мы сами разберемся, что важно и первостепенно, а что можно отложить на перспективу. Уяснил?»

Твёрдо помня об этом, запись отправил в далёкую Москву незамедлительно.

Заглаживая вину перед супругой, несколько дней носился с мокрой тряпкой по квартире, готовил обед, бегал на базар и встречал Майку с дочерьми широченной улыбкой.

— Уехал твой Иван Петрович? — грозно допрашивала супруга.

На это отвечал односложно:

— Никак нет. Но скоро уедет.

Через пять дней читал: «Дальнейшую разработку объекта категорически запрещаю. Операция проводится совместно с … Обеспечь встречу… Контакты с М. прекратить».

Я и сам понимал важность информации: наркотики потоками шли на Урал, Сибирь и Дальний Восток, в центральный и южный регионы. Кроме того, деньги, вырученные от продажи героина, подпитывали боевиков на Северном Кавказе. Помимо этого, держа трафик под контролем, можно проследить всю цепочку поставок. А можно, пропустив груз в одну из интересующих нас стран, разыграть хорошую комбинацию!!!

[1] Массив Бадамзар в Юнусабадском районе Ташкента.