Легальный нелегал

Глава 3

Отсидев под домашним арестом целую неделю, наконец получил амнистию. Единственным утешением ежедневных вылазок в город было ощущение свободы от женской тирании, но не более. Набеги на организации, которым требовались сотрудники, желаемой данью обеспечить не могли, и я, сужая кольцо неохваченных учреждений, приближался к центру города. В этом скопище дорогих магазинов в одном из них работал мой стародавний товарищ и хороший парень по имени Леви. Занимал он, как и положено лицу еврейской национальности, ответственную должность директора. Работников, точнее работниц, подбирал лично, по им самим придуманной шкале оценки качеств, которыми должны обладать его сотрудницы. Эта шкала работала отменно и приносила товарищу не только финансовую прибыль. Персонал, состоящий исключительно из молоденьких девушек, привлекал богатых горожан и бездельников, бандитов и милиционеров. На незамужний коллектив блондинок каждую среду приезжал полюбоваться сам глава области, соблазнял их высокой должностью и огромным, выкроенным из бюджета окладом.

Среди такой сказки разговоры о политике, погоде, житейских проблемах и остальной мелочи, что Леви, что я, считали кощунством, и поэтому для встреч выбрали близлежащее кафе под названием «Русалочка», в котором роль официанток исполняли грубые и невоспитанные, предпенсионного возраста женщины.

Попивая кофе, Леви раскрыл пару секретов своей новой сотрудницы, возмутился ценами на рынке, предложил разогнать Верховную Раду дубинками, а спикером назначить всеми уважаемого дядю Соломона, своего соседа. Наконец, убавив громкость, прошептал:

— Что ты скажешь насчёт заработать?

Левины привычки я изучил, знал, что сейчас он снимет очки, протрёт линзы и начнёт мурлыкать что-нибудь из шансона. На этот раз он успел совсем немузыкально исполнить только две строчки любимой им песни:

Когда еврейское казачество восстало,

В Биробиджане был переворот…

— Слышь, атаман, что у тебя за привычка ставить многозначительную паузу? Ты пока не перед прокурором, давай, колись!

Нацепив очки, по-особенному выговаривая слова, Леви сказал:

— Так это чтобы ты понял важность всего того, что тебе доверяю. А доверяю тебе очень щекотливое и очень денежное дело!

— Леви, я тебя знаю сто лет? Ты кто по жизни? Торгаш! А торгаш с законом дружить не может, так? Так. Я говорю — нет, если твоё «денежное дело» пахнет отсидкой.

Товарищ предпринял попытку обидеться.

— Мы занимаемся честной коммерцией, и с чего некоторые считают нас жуликами?

— А с какой радости ты печёшься о моем достатке?

Словно перед ним толпилась куча народа, которых он призывает в свидетели, товарищ трагически воскликнул:

— Господа, я имею делать добро этому босяку, так они ещё ругают меня! Так и дело не в тебе, во мне.

— Тогда продолжай, — разрешил я, зная, что в ущерб себе работать он не станет. — Но смотри, казачий атаман, чтобы без уголовщины.

— Ну что вы говорите? Ну какой может быть толк в грязных делах? Мы — честные торговые люди, и вы это знаете!

— Чего это ты «выкать» стал?

— Так от вашей выходки у меня в мозгах наступил сумрак, потемнение в глазах, а в душе наступила осень!

Чем мне нравился Леви, так это своей отходчивостью и быстрым переходом от пафоса к конкретике. Сдвинув очки на переносицу, называя меня на французский манер, сказал:

— Николя, тебе надо снестись…

— Я не курица, чтобы нестись.

— Ты посмотри какой остряк, ну прямо как наш дядя Соломон! Я же тебе говорю, надо снестись в Киев и отвезти пакет.

Заключённый супругой под домашний арест, я был лишён возможности подурачиться, но теперь, обретя свободу, такая возможность снова появилась. Понизив голос до полной конспирации, просвистел в Левины уши:

— Да ты что, дружок, а если в этом конверте твоё, как резидента Моссада, донесение? Меня же служба безпеки упакует и упечёт на каторгу, куда-нибудь в Донбасс, дадут кайло в руки, а ноги украсят кандалами. Леви, это называется измена родине, ферштеен?

Досадливо поморщившись, тот сказал:

— Ой, всё шутим, да? Да зачем нам Моссад, когда всё продано и куплено! Так едешь? Проезд до места и обратно будет сполна оплачен, и командировочные будут достаточными.

Думать мне было незачем, на пенсию от Министерства Обороны дальше овощных рядов лучше не ходить, обслюнявишься, глядя на нагло вывешенные жестокосердным частником колбасы, окорока, буженину и другие копчёности.

В день отъезда, предупредив супругу, прибыл к Левиному дому на инструктаж.

— Конверт спрячь подальше. Вот билет, деньги и… только не напивайся, как животное, о котором мне говорить неприятно и даже думать о нём.

Спрятав передачу в куртку, дружески толкнул Леви в плечо.

— Лёва, а ты сало ешь?

Возмущённо, словно курица, Леви закудахтал:

— Как можно такое говорить…

— Не ври, не ври старшим по званию, по глазам вижу, что жрёшь, когда твоей Изольды дома нет. Под одеялом что ли лопаешь, сознавайся!

Добряк Леви покачал головой.

— И это говорит тот, кому я делаю в ущерб себе денежное дело? Так он еще, господа, меня жестоко срамит перед соседями, такими же честными и порядочными евреями. Ну разве можно дожидаться огромного спасибо, если у человека в голове туманно?! Я хочу этой неблагодарности принести достаток в дом, а он?! И разве есть в вас стыд, скажите? Так у таких его не бывает, им зазорно занять совесть у порядочных людей…

— Стоп, Лёва, погоди малость, — перебил товарища, — дай своей глотке отдых.

Мгновенно перестроившись, будто не было секунду назад хватающего за сердце монолога, Леви продолжил инструктаж:

— Ради экономии, от вокзала пройдёшь пешком. В квартире тебя будут ждать, передашь пакет…

На меня нашло веселье. Осмотревшись по сторонам, глухо проговорил:

— Пароль есть? А то провалю к чертям собачьим вашу явку.

— Ой, ну зачем эти глупости. Скажешь: «От Леви Натановича».

Сын Натана жил в частном, очень даже приличном доме, и у него в погребе всегда хранилось домашнее вино. Желая согреться, попытался напроситься в гости, на что Леви, тряся головой, возопил:

— Да, но что будет говорить моя Изольда об этом пьяном сборище, Вы подумали!? Возможно, будет думать о своем Леви очень плохо. А что возомнят о своём отце дети? Они возомнят, что я шатаюсь с подозрительными личностями, у которых вместо денег в кармане одни дырки!

Слушать его болтовню — можно опоздать на поезд, надо его притормозить и пристыдить:

— Ну и давись своим пойлом возле зеркала, жмот.

— Вы смотрите на это нахальство! — подбоченился Натанов сын. — Но вы плохо знаете Леви на добро, и так знайте, что я вынесу целый литр…

Пока товарищ выполнял ответственное задание, я присел на скамейку, подпёр спиной ствол вишнёвого дерева, поднял куцый воротник куртки, посочувствовал своим рукам, лишённым перчаток, замер. Мороз крепчал, ток крови в жилах замедлился, ноги задеревенели, и еле тёплые мысли в замерзающей непокрытой голове превращались в снежную крупу. Уже виделась голая тундра, подкрадывающийся голодный белый волк, как послышался… топот. Будто вор, побывавший в лавке и справедливо опасавшийся погони, оглядываясь на ходу и держа прижатый к левой стороне груди пакет, появился тяжело дышавший Леви.

— Ну прямо-таки драма и истерика у моей Изольды! Она имела подумать, что я иду к соседке Симе распивать вот это самое спиртное.

Приняв пакет с твёрдым на ощупь предметом, прошамкал посиневшими губами:

— А ты штукни по штолу кушаком и гаркни: «Хто в доме хозяин?», вмиг притухнет.

— Так вам не понять женской любви, потому что…

Если тотчас не удрать, точно придётся на дрезине догонять поезд. Пожав руку товарища, рванул с места, слыша за спиной:

— Не забудь пакет возвернуть, он таки денег стоит!

Доехав на троллейбусе до вокзала, приобрёл дорогие и не такие противные сигареты, купил газеты. Предъявив билет молодой проводнице, проник в пустое купе. Чтобы не смущать будущих соседей, поставил литровую банку на столик, разложил прихваченное ранее из дома сало и хлеб. Налив в пластмассовый походный стакан напиток розового цвета, пожелав себе и всему паровозу доброго пути, поднёс стакан ко рту. Едва пригубил, как в купе, еле волоча ноги под тяжестью чемодана и сумки, дыша загнанной лошадью, ввалился невысокий мужичок. Такие глаза, полные тоски и безысходности, безволия и страха, дико блестевшие от внезапно свалившейся болезни, видеть до этого не приходилось. Намереваясь помочь изнемогающему человеку, протянул было руку к чемодану, как яростно-шипящий голос вполз в купе:

— Не цапай чужое добро, ворюга!

Впоследствии этот голос и его хозяйка часто посещали меня во сне, как напоминание о превосходстве женщин и бесполезности борьбы мужской половины за свои права.

Могучей рукой забросив багаж на верхнюю полку, явно не любовница истощённого мужичка заняла место у окна, отдала устное распоряжение:

— Сиди у двери, карауль.

Потом, вспомнив что — то, протянула левый кулак к лицу караульного, прошипела:

— Не дыши в мою сторону, у — у–у, ханыга!

Для меня картина прояснилась. Бросив взгляд на кроткого мужичка, оценил его даму как объект воздействия. Такую лбом таранить — только голову покалечишь, но такую и обхождением взять сложно. Значит, надо искать брешь в её броне.

— Меня зовут Николай-чудотворец, а Вас?

Женщина-танк презрительно осмотрела мой гардероб, скосила глаза на скромную, неаппетитно разложенную на столике закуску, съязвила:

— Вы когда себя видели в зеркале последний раз, чудотворец?

Не ожидая такого, ответил упавшим голосом, что смотрелся недавно, и тут же гордо заявил:

— Меня женщины любят, и я им нравлюсь!

— Тем, что на панели? Так им все равно, кого любить. Вы, наверно, и не женаты?

— Нет, — соврал я.

— Так я и подумала, кто же за алкаша пойдёт? Вы что заканчивали?

Скажи я ей о своем настоящем образовании, всё равно не поверит.

— Четыре класса и профтехучилище закрытого типа.

После этих слов в глазах образованной женщины родилась тревога. Бросив взгляд на верхнюю полку, на которой покоился багаж, прижала правой рукой сумочку, нежно обратилась к своему смиренно сидящему мужу:

— Куда смотришь, ханыга? Вижу по твоим бесстыжим глазам, куда смотришь, на банку с вином. А это не хочешь?

Вторично поднесённый кулачище к лицу мужичка укрепил моё сердце, погнал прочь сомнения. Дождавшись момента, привлёк внимание соседа знаком: «Будь готов». Боязливо покосившись на свою супругу, тот ответил тем же сигналом: «Всегда готов».

Под завистливым взглядом соседа налил в стакан вино, отпил половину, занюхал куском хлеба. Выждав минуту, для достоверности шумно засопел, выпучил глаза, выгнулся пополам, проблеял «бэ-э». Выпрямившись, мелко подышал, выжал слезу, явил страдальческую физиономию окаменевшей женщине. Повторно проблеяв, дрожащими руками нащупал Левин пакет, сунул в него голову…

В плотной целлофановой таре глазам темно, дыханию жарко и тяжело, пахло ядовитой краской, появилась слабость. Не в силах дальше терпеть адские муки, потащил голову наружу, как вдруг, повинуясь мощнейшему воздушному вихрю, пакет зашуршал, пошёл волнами и лёг крылом в воздушном потоке. Высунув голову наружу, радуясь перемене, голоса соседа тихо спросил:

— Ну как?

Перекрестившись, тот радостно сообщил:

— Убёгла в клозет.

Налив в стакан вино, протянув его измученному жаждой мужику, предложил тост:

— За свободу, равенство и мужскую солидарность!

Сосед согласился и тремя глотками опорожнил посуду. Налил ему повторно. Вытирая рукавом куртки рот и облегчённо вздохнув, недавно погибающий мужичок поблагодарил:

— Вот спасибо, выручил! Всю ночь гулял на свадьбе племянника, теперь домой, в Киев. Поверишь, с утра жить не хотелось.

Осторожно выглянув в коридор, попросил, но очень осторожно разузнать, где можно достать чего покрепче.

— Сделаю. А пока вы полезайте на полку. Учует ваша половина запах, скандал учинит.

Мужик согласился и, кряхтя, полез наверх. Подперев голову ладонью, пожаловался:

— Не приведи Господи ей под горячую руку попасть, пришибёт. Не баба, а зверь. Мучаюсь с ней уже двадцать лет, за грехи свои молодые, а бросить жалко, пропадёт. Она за мной как за каменной стеной.

Последние слова мужичок произнёс неуверенно.

Желая его подбодрить, воскликнул:

— Ха, да с таким орлом любая женщина как в блиндаже — в безопасности!

Подложив правую щёку под ладонь согнутой руки, воодушевлённый моей покладистостью, тот начал геройствовать:

— Я её и бил неоднократно, и воспитывал, но своего достиг. Бывало, приду с работы уставший, говорю — бегом ужин на стол и положенные двести грамм. Исполняет, понятливая, но вот болтливая и…

Тайна очередного недостатка его супруги осталась нераскрытой, в дверях появилась ОНА — бледная, с измученным и мокрым лицом. У растерявшего храбрость соседа сердце наполнилось страхом, глаза забегали. Свесившись с полки, заикаясь, проворковал:

— К — как себя чувствуешь, голубка моя…

Вместо ответа голубка швырнула в голубя мокрым полотенцем. От такой необыкновенной нежности бедолага дёрнулся спиной назад, ударился головой о переборку и, тихо пискнув, замолчал.

Данное мужику обещание решил выполнить любой ценой, но перед тем как уйти в поиск, дезориентировал женщину. Взяв банку с остатками вина, встал и, проделав неуклюжее движение, пролил пахучий напиток на верхнюю полку. Мужик уловку оценил правильно, благодарно кивнул и деланно возмутился:

— Ну как же так? Теперь вся моя постель провоняет.

— Извините, сейчас протру.

Протерев своим и соседским полотенцем матрас, покинул купе и уже в коридоре услышал напутствие:

— Фу, свинья. Хорошо бы не пришёл.

Проследовав в купе проводников, недолго поторговался, приобрёл чекушку водки, две бутылки пива, вяленую тарань. С целительным, завёрнутым в полотенце набором поспешил назад. На подходе к купе, в приоткрытую дверь мой слух резанула речь, больше похожая на рокот могучего и грозного водопада:

— Чего улёгся как пень? За вещами смотри постоянно. Этот уголовник только и ждёт случая их стащить. Приедем домой, я тебе устрою показательную жизнь, у-у-у, алкаш несносный!

При моём появлении женщина фыркнула, села на прежнее место, отвернулась в тёмное окно, на котором очень удобно наблюдать за происходящими за спиной процессами. Пожелав ей, конечно же молча, доброй охоты, обратился к смирно лежавшему и через раз дышавшему соседу:

— Сейчас, товарищ, исправим казус, высушим матрас.

Приняв свёрток, иссохшие губы мужика прошептали: «Сколько?»

Опасаясь, что я не понял, мужик потёр большим и указательным пальцем, на что я отрицательно повёл головой. Сев на своё место, откупорив бутылку пива, парадным голосом провозгласил тост:

— За свиней!

Через десять минут на верхней полке началось веселье, а к полуночи оттуда послышалось торжественное и гневное пение:

Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

В Киеве, покидая пристанище на колесах, вежливо попрощался с семейной парой. Потоптавшись на месте, не дождавшись ответного: «И вам того же», вышел на перрон.

Уминая под уличным фонарём мокрый снег, сориентировался с Левиной картой-схемой. Насвистывая мелодию про белые каштаны, двинулся вверх до Товарной. Поблуждав в утренних сумерках, наконец вышел на Дружбу Народов.

На квартире меня ждали. Старый хрыч обнюхал пакет со всех сторон, постучал по нему пальцем. Удовлетворившись его визуальным осмотром, старикан принялся осматривать мою, всё ещё дрожащую от уличной сырости, фигуру.

Уняв дрожь, выпятив грудь и дерзко глядя в прищуренные глаза хозяина квартиры, вопросил:

— И что Вы увидели во мне такого необычного? Я не девка с бульвара, чтобы ко мне принюхиваться и присматриваться.

— О, да вы колючий, молодой человек! Может, чаю с бутербродами?

Сглотнув голодную слюну, наотрез отказался:

— Спасибо, но мне ещё треба поспеть на заседание в Верховную Раду. Сегодня бюджет будем обсуждать на следующий год и у москалей газ требовать бесплатно.

Хрыч затрясся мелким смехом.

— Так Вы что же, депутат? В таком великолепии?

Осмотрев свои джинсы и разбухшие от сырости ботинки, важно ответил:

— Ага, депутат, с мандатом неприкосновенности. А прикид у меня такой, потому что состою и возглавляю партию «Голодранцы гоп до кучи».

Старик присел от смеха.

— Это что же, у Леви все друзья с мандатом?

Забавлять барыгу мне наскучило, и я грубовато сказал:

— Бабки гони, батя. А то за разговорами на служебный самолёт опоздаю.

Старик извлёк из кармана музейного халата платок, смахнул слёзы. Сказав: «Один момент», прихватив с вешалки причудливую трость, скрылся за резной дверью.

Присев на пуфик, запоздало возмутился: «Вот хрычуга! Побоялся, что сбегу, прихватив с собой палку. Моя рожа, видите ли, ему не внушает доверия. Смотри, как хоромы обставлены антиквариатом! Небось всё это добро перешло хрычу по наследству от папаши, а тот скупил награбленные ценности у пьяных петлюровцев за три копейки».

Наконец из комнаты, скрепя костями, держа в руке небольшую, размером с книгу бандероль, появился старикан и ехидно спросил:

— Карбованцами или…?

— Или!

— Вот вам, юноша, триста зеленью, а вот это, — старик потряс бандеролью, — отдадите Леви.

В целях дополнительного заработка начал набивать себе цену:

— Да Вы что, глубокоуважаемый, это знаете, как называется? Это называется — заблаговременная, тщательно продуманная операция по вербовке нового агента на подставных и компрометирующих! У вас с Леви, как я посмотрю, хорошо сплетённая шпионская сеть по всей Украине!

Старикан задрожал, весь изошёл трясучкой, запричитал:

— Ох, не могу, ох-ох-ох…

— Я буду вынужден, как честный гражданин, сдать вас ЧК.

Словно сраженный почечной коликой, хрыч переломился пополам. Глядя снизу вверх, отсмеялся, выпрямился и, во второй раз воспользовавшись платком, сказал:

— Я за это господину депутату и чекисту плачу добавочные…

Бесцельно шататься семь часов по зимнему городу, путаться под ногами спешащих, занятых киевлян неприлично и скучно. Пешим ходом проложив обратный маршрут, попал на вокзал. Купив билет, зашёл в пустующий буфет, проглотил пару подсохших бутербродов. Ощущая тяжесть в ногах, отыскал свободное место в зале ожидания.

Удобно, насколько это возможно, устроился в кресле, закрыл глаза и отдался во власть размышлений: «Что делать, как быть, кого сделать виноватым? Где найти приличную работу? Как в туманной пелене разглядеть жизненные ориентиры и по ним ориентироваться? Что предпринять, чтобы, пройдя рубеж невозврата, потом не рвать на себе остатки волос на бесшабашной голове и не терзаться горькими думами. Хорошо быть софистом, им всё ясно, они утверждают, что найдётся множество выходов из одного безвыходного. Их аксиомы понятны и очень близки чиновникам. На горестное восклицание посетителя: «Я в безвыходном положении, прошу оказать содействие!», почитатель Гиппия и Антифонта удивляется чрезмерно, хватает просителя за шкирку, подводит к двери и уже ласково сообщает, что выход есть и он по ту сторону кабинета. Это, может, для кого-то приемлемо, для меня нет! Мне больше по душе учения современных философов, а если это так, то… То к своей проблеме нужно подойти СИСТЕМНО, и займусь этим не здесь, на вокзале, а дома».

Вдруг со стороны железнодорожных касс послышались вопли, ругань и сочные удары, а вскоре показался наряд милиции, тащивший упиравшегося гражданина. Процессию, то и дело хватаясь за сердце, замыкала пожилая, прилично одетая женщина.

— Жулика споймали, — громко и радостно сообщила сидевшая с краю бабулька.

— Ни, це румынский шпигун [1], — выдвинул свою версию пожилой сельчанин.

— Да что вы ахинею несете, — возмутился интеллигентного вида парень. — Милиция маньяка поймала, видите, женщина идет сзади, так тот за ней охотился.

К выдвижению своих предположений подключилось большинство пассажиров, среди которых самым оригинальным было: продолжение съемки фильма «Катька и Шиз», но с киевским оттенком.

— О, бачите! Опера споймали Шиза. Вин ховався у киевской психликарне. Гарное буде кино!

Меня вдруг осенило: «Может, в менты податься, например, сельским участковым? А что, чистый воздух, казённое обеспечение, дармовая горилка, домашняя живность в виде пары поросят! Или к Ашотычу попроситься на должность младшего сборщика налогов с несговорчивых бизнесменов. На крайний случай податься в румынскую армию и возглавить её Генштаб или их контрразведку, тем более что в восьмидесятых годах заканчивал школу особистов в Новосибирске. Стоп! А ведь это идея, снова вернуться в армейский строй, но, конечно же, не румынский».

На этот раз в купе ехал совершенно один, чему был рад.

Утром навестил Леви в магазине, отдал бандероль и потребовал разъяснений: что за тип Борис Моисеевич, что за бумаги ему возил и какие бумаги от него привёз. Вопреки совместно принятому заявлению не вести разговоры в магазине, на этот раз Леви от него отступил, затянул в кабинет, плотно прикрыл дверь и в течение десяти минут объяснял, что дядя Борис — его родственник и старый аферист; возил я акции предприятий и заводов, скупленных у обнищавших граждан за копейки, но приносящих киевскому барыге баснословные доходы; обратно я доставил валюту и инструкции. Удовлетворив моё любопытство, Леви, как деловой человек, предложил заработать ещё.

— Нет, Лёвик, у меня теперь есть планы!

— Ну хорошо, но тебе не будет стоить ничего взглянуть на это!

Со своего директорского стола Леви взял и развернул отпечатанную типографским способом афишу, где красным по синему было написано:

«ГЛАДИАТОРЫ НА АРЕНЕ!!!

ТОЛЬКО 2 ФЕВРАЛЯ И ТОЛЬКО У НАС СОСТОЯТСЯ ПОЕДИНКИ ЛУЧШИХ БОЙЦОВ ЮГА УКРАИНЫ!!!

ПРЕЗИРАЮЩИЕ СМЕРТЬ ПРИВЕТСТВУЮТ ВАС ПО АДРЕСУ: ПРОДОЛЬНАЯ УЛИЦА,

ДОМ 2, КОРПУС 1».

— А при чём здесь я? — возвратив товарищу афишу, дёрнул плечом.

Леви вскочил со стула, забегал по кабинету. Воздев пухлые руки к люстре, спросил потусторонние силы замогильным голосом:

— И так, что ему здесь непонятно, Вы не скажите, господа?

Не дождавшись ответа сверху, Леви принял вполне земной вид, снял очки и подобрался ко мне с правого фланга:

— Ты набиваешь их наглые лица до невозможного состояния, и мы получаем с катализатора большой куш.

Посмотрев в добрейшие глаза товарища, спросил:

— Ты хоть понимаешь, что это за бои и какие там будут звери? Я тебе не Чак Норрис.

Захлебнувшись на правом фланге, Леви зашёл на левый:

— Вот не думал в тебе такое боязливое поведение!

— А если меня покалечат или чего хуже — башку оторвут, ты что ли её приклеишь на место? Я не самоубийца и говорю тебе — нет!

Бои без правил проходили в основном в Киеве, Днепропетровске и Одессе. Я догадывался, что они спонсируются уголовными авторитетами, но участвовать в них самому в голову не приходило, слишком опасно для здоровья.

Ответив Леви отказом, не учел главного: он испечён не из сдобного теста, как большинство людей, он испечён из неизвестного природе вещества при температуре, превышающей температуру плавления вольфрама. Мое жалкое «нет», состоящее всего из трёх букв, тотчас со всех сторон подверглось избиению восклицательными и вопросительными знаками, забросалось точками и двоеточиями, и через считанные минуты оно бездыханным под рукоплескание кавычек валялось на полу.

Хитрый товарищ закрепил свою победу обильным политием моих ушей розовым маслом и вздеванием рук:

— Ну скажите, кто может сравниться с тобой? И я скажу без утайки — никто, потому как, господа, ему имя — Сефф! Или даже Тейвел!

— Чего, чего?

— Так то волк, а Тейвел есть дьявол.

Соблазнившись заработком, дал согласие и на следующий день приступил к тренировкам.

Супруга Майка, постоянно ожидавшая от меня очередной глупости, крутила пальцем у виска, зато дети веселились вовсю, глядя, как их папа в старом чёрном кимоно молотит кулаками, ногами, локтями, головой мешок с песком и при этом дико кричит «ки-ай».

Последнее воскресенье каждого месяца, по заведённой традиции, считался днём встречи однополчан-пенсионеров. Место выбирали общим открытым голосованием, учитывая наличие как минимум трёх пивных баров и отсутствия поблизости отделения милиции. На очередном таком сборище поведал высокому собранию о желании вернуться в лоно армии, чем вызвал веселье. Перекрывая ржанье товарищей, я воскликнул:

— Не ожидал от братьев по оружию такой чёрствости, видать, успели Ваши сердца окаменеть на гражданке!

Самый авторитетный в нашей компании товарищ, подняв руку, призвал всех к тишине. Дождавшись, пока перестанут греметь пивные кружки, пристыдил братство:

— Негоже смеяться над нашим братом, это не по-офицерски.

Потом обратился ко мне:

— Попробуй в российскую армию, страна большая, глядишь, на китайской границе, где-нибудь за Читой место найдётся!

Движимый желанием поскорее получить генеральские погоны, написал письмо, упаковал в конверт; красиво выводя буквы, написал «Начальнику Главного Управления Кадров Министерства Обороны Российской Федерации». Не откладывая на завтра, отнёс письмо к ближайшему ящику. Опуская в него конверт, прошептал как заклинание:

— Теперь остаётся ждать ответа и верить в свою исключительную необходимость российскому оборонному ведомству.

Накануне боя вёл себя осторожно: в уличные скандалы не встревал, в споры с женой не вступал.

Леви, заметив на моих кулаках мозоли, выразил восторг:

— Теперь мы их побьём, господа!

Его восторг и уверенность я не разделял, слишком мало было времени на восстановление формы. Если раньше тренировался ежедневно, то последние два года тренировки носили эпизодический характер.

Однако слово дано, причитать и отступать поздно, остаётся уповать на жеребьёвку или на анонимный звонок сердобольного гражданина в милицию о готовившемся безобразии.

На следующий день шестой номер трамвая потащил нас до места турнира. Уныло посмотрев на одухотворённое, прямо иконописное лицо товарища, но с некоторой надеждой в голосе спросил:

— Ты не забыл заявку отнести?

Леви ответил отрицательно.

— Может, бои перенесли?

Бессердечный товарищ отрицательно помотал головой.

— Может, ты капу забыл купить?

Оказалось, что не забыл.

Наконец приехали к месту предстоящего побоища. Хорошее, тихое место выбрали организаторы, приспособив под арену длинное, схожее с конюшней помещение. По периметру стандартного ринга на расставленных стульях сидела публика, разодетая как на дипломатическом приёме. И вот на потеху этой полупьяной публике мы собирались отбивать друг у друга почки с печенью, ломать руки и вышибать остатки мозгов.

Ровно в десять утра одетый во фрак, вооружённый микрофоном ведущий пригласил нас, бойцов, построиться. Неплохо владея ораторским искусством, долго трепался о нескудеющей земле украинской на чудо-богатырей, их духе и силе воли. Такого рода ораторы обладают тонкой чувствительностью. Пригвоздив на полуслове свой длинный язык, ведущий дёрнулся, повернулся в сторону нетерпеливо ёрзающей стульями публике, поймал взгляд, прочитал его, прогнулся гибкой спиной. Почтительно кивнув, заблаговременно начав аплодировать, пропел:

— А сейчас перед Вами будет держать слово уважаемый Анатолий Фёдорович. Аплодисменты, господа.

Анатолий Фёдорович мучился недолго:

— Пацаны! — прокричал он. — Кроме положенных каждому участнику хрустов, победитель получит от меня особый приз и приглашение на работу. Ура!

Из зала, то ли авторитету Толяну, то ли нам раздались бурные аплодисменты, разбойничий свист, крики «Ур-ра-а».

Первые бои были неинтересными, и я смотрел не столько на мутузивших друг друга молодых ребят, сколько на женщин. Вот звери лютые! Живи они во времена могущественного Рима, ни один гладиатор с арены бы не ушёл. Одна, совсем молоденькая дурёха, обезумевшая от собственного крика, подогретая спиртным или одурманенная кокаином, диким голосом подбадривала бойцов:

— Бей обеими ногами, коз — зёл, бей его в ухо, козлина, от — торви ему тыкву, с — скотина!

Некоторые дамы пытались свистеть, вытянув накрашенные губы трубочкой, другие, сняв с ноги туфли, стучали по спинке соседнего стула каблуком, третьи крепко выражались и показывали большой палец книзу.

Леви участие в шуме не принимал. Мирно, будто находясь в своём магазине, сидел в дальнем углу зала, поминутно сверял одному ему известные расчёты, бурчал под нос, улыбался, многозначительно поднимал мшистые брови.

Вдруг Леви изошёл дрожью, засуетился и, заикаясь, накинулся на меня:

— Ну т — так что т — ты стоишь? Объявили номер вы — вы — восемь. Ой, да что же это, господа?

Настрой у меня окреп, нервная дрожь била в пределах нормы, и все бойцы мне казались двоюродными братьями. Быстро стянув с себя тренировочный костюм, полез через канаты. С другой стороны тем же способом на ринге оказался противник с меня ростом, но гораздо тяжелее. Внутренний голос тут же подсказал: «Держи этого парня на дистанции, в борьбу с ним не вступай. Вспомни, как вьетнамец-учитель часто стучал по твоей бестолковке, требуя не опускать голову и всегда смотреть в глаза противника».

В центре ринга, как положено, приветствовали публику, друг друга, дождались команды. Всё, бой начался, я успокоился.

Отступив на два шага назад, остановился, принял низкую стойку. Парень, по-боксёрски набычившись, двинулся на меня. Я снова отступил. Поменяв стойку, определил дистанцию. Дождавшись, пока противник дойдёт до нужного мне рубежа, ложным ударом левой руки подвёл его голову под свой коронный удар ногой — маваси.

В зале кое-где зааплодировали, что парню не понравилось. Распсиховавшись, тот размашисто, да ещё с придыханием вознамерился угодить ногой мне в пах. Поставив блок, определился со стойкой, коротко и резко погрузил кулак в его солнечное сплетение. Парень зашатался, опустил на секунду руки, за что ему большое спасибо. Для таких случаев, решающих исход поединка, обычно применяют домашние заготовки. Имелись они и у меня. После серии ударов парень принял позу отдыхающего. Отсчитав положенное число секунд, рефери объявил меня победителем, а публика, исключительно женская, несогласная быстрым окончанием боя, завопила:

— Иди добей эту козлятину, козлина вонючий.

Послав воздушный поцелуй дамам, полез через канаты обратно. Внизу, всплёскивая руками, только что не кудахтая, меня встретил верный товарищ:

— Я ж так испереживался от того бугая, так истрепался нервами, что не могу сказать! А как я рад, что ты-таки сумел указать ему на нокаут!

Второй и третий бои тоже остались за мной, однако победа досталась гораздо тяжелее. Поглядывая на дерущихся, мрачно подумал о том, что каждый поединок оставляет за канатами побеждённого, их количество увеличивается, зато уменьшается претендентов на приз Анатолия Фёдоровича.

Перед четвертым поединком Леви напустил на себя задумчивость, стал рассеянным, описывал малые круги, виновато заглядывал в мои глаза, в общем, проявлял все признаки тревоги и беспокойства за моё здоровье. Нервно толкнув меня в бок, Леви показал в сторону сидевшего на соседней скамье здорового, с квадратной головой парня и тяжко вздохнул.

Натягивая боевые перчатки, успокоил не в меру чувствительного товарища:

— Пустяки, двум смертям не бывать, одной не миновать. Если что, то на мою могилу приноси только гвоздики, мне будет приятно. Ну, я пошёл.

Леви испуганно замахал руками, быстро залопотал, мешая русские, украинские и еврейские слова. Из этого словесного потока разобрал только три слова — «…прости, если сможешь…»

Бой начался не в мою пользу. Делая «рэй», опустил глаза и тут же получил по седьмому позвонку удар пяткой. Будь удар посильнее и потяжелее, нокаут мне был бы обеспечен. Свалившись на пол, боком перекатился в сторону, поджал под себя левую ногу, выстрелил правой. Мой «ёка-гери» урон противнику не нанёс, но он его остановил.

Во второй трёхминутке, чувствуя дикую боль в затылке, о контратаке не помышлял, только успевал ставить блоки. Противник попался совсем бескультурный, обкладывал меня нецензурщиной, обещал вырвать мою печень и отдать на съедение своей собаке. Совсем очумевшие дамы такой брани были рады, глумливо смеялись, хлопали в ладошки, требовали у квадратного парня скорой расправы:

— Мочи его…

— Отверни ему башку…

— В пах его…

«Если выживу, отвезу Лёвика в зоопарк, запру в клетке с тиграми, пусть дерётся», — пробилась мысль, в то время как руки автоматически отбивали удары.

В пятом раунде боль в голове стала невыносимой. Прижав меня к канатам, почувствовав близкую победу, парень-гора выколачивал из моего сознания остатки воли к сопротивлению. Первую точку тот поставил, как только показалась моя левая скула.

В глазах погас свет, в ушах появился звон, колени подогнулись, правая рука, проявив солидарность с левой, открывшей путь к победе кровожадного парня, жалко повисла. Удар, теперь уже по правой скуле, поставил вторую, окончательную точку в поединке и поверг моё избитое тело наземь. Встряхнутый от двойного кулака и об пол удара мозг сумел выжать мысль: «Вот и окончен земной путь! Сейчас прилетят ангелы и понесут истерзанную душу на самый край Млечного Пути — в рай, или появится мерзко клацающая челюстями костлявая старуха с косой и потащит её на расплавленное Солнце…»

Лёжа на холодном полу в ожидании одного из ответственных за души землян (лучше бы ангела!), сквозь неясный шум донеслось тонкое завывание, видимо, очередного поджариваемого чертями грешника. Значит, по мою душу приходила старуха, и сейчас мы приближаемся к солнечным протуберанцам — границе, за которой начинается ад…

— Так ты живой или уже нет?

Голос показался знакомым, я приоткрыл неподбитый глаз, увидел сквозь его щель размытые очертания Леви, пошевелил рукой.

Перестав подвывать, товарищ, не дожидаясь решения толпы, потащил гладиаторские останки вниз, попросил носилки. В импровизированной раздевалке уложил моё измочаленное тело на подобие кушетки, куда-то убежал. Вернулся Леви скоро, вернулся с двухметровым мужиком.

«Хочет добить, чтобы я не мучился», — пронеслось в голове.

— Это фельдшер, — успокоил товарищ, — ты не должен-таки его бояться. Они сделают укол.

Получив лошадиную дозу обезболивающего и еле ворочая прокушенным в битве языком, проговорил кодом:

— Ы дел жабир нэ жаб.

Делавший инъекцию медбрат от братвы вытаращил заплывшие жиром глазки:

— Он что, турок?

— И с чего Вы взяли, что он турок? — всплеснул руками Леви.

— Базарит не по-нашему.

Постучав по колену товарища, жестом потребовал ручку, бумагу, кое-как нацарапал: «Ты деньги забери, не забудь!»

— Ну как можно забыть про такое?! — воскликнул тот.

Что он имел в виду не забыть, то ли мое избиение, то ли деньги, спросить не мог физически, а писать не хотелось.

Домой я был доставлен своим промоутером на такси. Вспоминать состояние, охватившее супругу Майку при виде тела, торжественно и осторожно втащенного в квартиру, до сих пор жутко.

Нет, она не заголосила: «Убили родименького-о-о!», не упала в обморок, не стала рвать волосы на красивой голове, она попросту застыла. В этот момент с неё можно было писать картину или высекать в граните монумент под названием «Скорбящая женщина».

Дальше было отмокание в тёплой ванне, примочки на повреждённые участки тела, пара уколов и заботливое укутывание всей семьёй раненного отца семейства.

Младшая дочь, показывая на мои синяки, спросила:

— Мама, а нас папа гелой?

— Еще какой герой! Видите, детки, как слон в зоопарке станцевал на его лице.

Ночью мне снился шабаш: Толян с оскаленной пастью и трезубцем в руке, девки-ведьмы с окровавленными клыками, ведущий с косой в руках, парень-гора с окровавленным ртом и тянувший руки к моему подреберью, за которой пряталась печень, а посреди этой нечисти валялся я.

Утром примчался Леви, отвёл мою жену в сторону и что-то зашептал. Может, делился рецептами, позаимствованными у травников, а может, рекламировал лучшее похоронное бюро. Затем, подсев ко мне, приложил руку к моему лбу, сверил свой пульс с моим, заглянул в чудом не заплывший левый глаз, вздохнул. Предполагая, какие мысли копошатся в Лёвиной голове, взял со столика тетрадь, написал: «Себя не терзай, но про денежное дело больше не говори».

Восхитившись моим благородством и мужеством, пожелав скорейшего выздоровления, потому что есть денежное дело, Леви умчался.

Организаторы турнира оценили мои побои в семьсот долларов, что в общем-то неплохо. Прописанный семьёй постельный режим я не соблюдал, капризничал, возмущался, грозился судом по правам человека и даже объявлял голодовку.

— Хочу на улицу, — хныкал я, — на волю, к друзьям-товарищам.

Видя такое буйство, Майка принесла от соседки-врача медицинскую энциклопедию. Очень красочные и наглядные картинки, созданные художниками-анатомами, тягостно поразили моё воображение.

— Не хочешь стать идиотом — лежи, ясно? — оставляя страшную книгу на столе, сказала супруга.

Схватив ручку, написал ответ: «Ясно, но от манной каши отказываюсь, хочу сало!»

Через три дня, вспомнив о СИСТЕМЕ, выпросил у старшей дочери чистую тетрадь, у младшей — цветные карандаши. Лёжа на диване, приступил к реализации, пока на бумаге, пресловутой «системы»: рисовал хитроумные схемы, чертил геометрические фигуры, соединял их линиями и стрелками. К вечеру СИСТЕМА была готова, выглядела очень заманчиво и сулила как минимум перспективу на ближайшие лет пятьдесят.

Десять дней, проведённые под строгим надзором, закончились, и я был выпущен на волю. Всё бы замечательно, но радость свободы омрачалась ограничениями, наложенными домашним командующим:

— Увольнение до часу дня, в пивнушки не заходить и в конфликты не вступать даже с грудничками.

Первую вылазку сделал в военкомат, где мне честно заявили:

— Видишь ли, майор, армия в стадии реформирования. Будут сокращения, может, какие-то изменения в самой структуре. Поэтому, — подполковник развёл руками, — сам понимаешь…

Второй набег совершил на Левин магазин. Обрадованный моим исцелением, товарищ во второй раз отступил от правил. Сказав старшей, но молодой по возрасту продавщице, что его нет ни для кого, даже для обожаемой им Изольды Абрамовны, увлёк меня в свой кабинет. После традиционного кофе Леви зашевелил бровями, встал, выглянул за дверь. Зная, что за этим последует, опередил его:

— Леви, я сказал нет, значит нет. Можешь не заморачиваться. Я решил возвратиться в армию.

Товарищ подпрыгнул, всплеснул руками, снял очки. Близоруко щурясь, елейно-ехидным голосом спросил:

— И много ты будешь иметь с той армии?

Задрав подбородок под люстру, ответил:

— В армии не зарабатывают, в армии служат Родине и народу!

— Ой-ой, посмотрите на этого страшного патриота! — вредно засмеялся не знакомый с запахом армейских портянок Леви. — Я этому господину озаряю путь, усыпанный долларами, но они меня нравоучат, как говорить! Но я и дальше готов предложить тебе заработать.

Из чистого любопытства поинтересовался отведённой мне ролью в его очередной авантюре. На этот раз я должен был исполнить роль одновременно охранника, сутенёра и мешочника.

— Леви, можно яснее, у меня до сих пор башка побаливает.

Товарищ зашёл с тыла, нежно приобнял мои плечи, зефирным голосом пропел:

— Так ты должен поехать на арендованном мной автобусе в Турцию, затем заехать к болгарам, проехать через румынских мамалыжников и возвернуться с вещевым товаром. За это получаешь шикарное вознаграждение.

— Как я буду проходить таможню? Им же нужно платить хорошие деньги. Где, какое покупать барахло, у кого покупать, по какой цене?

Леви досадливо махнул ручкой.

— Так это не проблема…

Эта «не проблема» заключалась в следующем: во-первых, в автобусе я буду не один, а с целой группой мешочников; во-вторых, буду иметь правой рукой помощника, отвечающего за коммерцию; и в-третьих, среди пассажиров будут три молодые девушки, задача которых — оставаться на пункте пропуска через границу до возвращения мешочников и ублажать тамошних таможенников.

Сказав «нет», посоветовал сыну Натана обратиться к психиатру.

Поскучав в мирной домашней обстановке целую неделю, решил: если до конца февраля не будет ответа из Москвы, нагряну туда без приглашения. Хватит «носить диван на спине» и, уставясь в потолок, предаваться мечтам.

Вызов из ГУК пришёл, как это бывает у всех, неожиданно и пришёл накануне 23 февраля. Отметив праздник в кругу однополчан, отправился в белокаменную…

[1] Шпион (укр)